19-5 франция в начале xviii века

19-5 – Франция в начале XVIII века. Вакуум власти и брожение умов

Мы оставили Францию у могилы «великого короля». Над этой могилой последний из знаменитых проповедников французских, Массильон, произнес свои бессмертные слова: «Бог один велик, братья мои!» Но эти слова уже не выражали убеждения французского образованного общества. Оно готово было ответить проповеднику: «Один разум человеческий велик!»

Мы уже говорили, что во Франции, как и в других странах Западной Европы, с XVI века обозначилось стремление к одностороннему развитию мысли в ущерб чувству. С ослаблением религиозного начала, с критическим отношением к христианству, возвышавшему духовную сторону человека, естественно усиливалось тяготение к материализму, к чувственности, к поклонению «доброй матери-природе» и к эмансипации тела. Но народный организм, как мы видели на примере Англии, способен вырабатывать и противодействие такой односторонности. Во Франции это противодействие высказалось в янсенизме. Кроме того, и сама католическая Церковь выставила в XVII веке ряд могучих талантов (Боссюэт, Фенелон), способных бороться с рационализмом. Сильное правительство Людовика XIV также сдерживало это направление внешними средствами. Но такая внешняя сдержка обычно не уничтожает зла, а лишь загоняет его внутрь, чтобы потом, когда давление ослабнет, оно прорвалось с удвоенной силой.

Со смертью Людовика XIV и начинается то медленное, но неуклонное брожение, которое мы называем приготовлением к французской революции. Если сильная власть «короля-солнца» была естественным следствием неудавшейся Фронды, то стремления самого Людовика, перешедшие границы, и печальное состояние, в котором он оставил страну, должны были породить недоверие к началам, которыми он руководился. Франция начала искать иных путей.

В такое время решающее значение приобретает личность нового государя. Вместо короля, который так несравненно умел играть короля, очаровывать нацию великолепными зрелищами и блеском, вместо короля, оставившего славу, памятники искусств и литературы, явился король, соединявший в себе все качества, чтобы уронить королевскую власть.

Людовик XV: бессилие на троне
Не будем говорить о его чувственности, хотя и она перешла все границы снисхождения. Речь не о слабостях, а о разврате, уничтожающем человеческое достоинство. Главное — Людовик XV представлял собой совершенное нравственное бессилие. Ума и благих намерений ему было не занимать. Но бессилие воли было таково, что при полном сознании необходимости какого-либо решения, он соглашался с противоположным, если того хотели его министры или любовницы. В совете стоило начать оспаривать его мнение, и он уступал, зная, что уступает несправедливому, и шептал себе в оправдание: «Тем хуже, они так хотят».

Принужденный своей фавориткой Помпадур уволить морского министра Машо, он писал любимой дочери, герцогине Пармской: «Они принудили меня отставить Машо — человека, который был мне по сердцу; я никогда не утешусь в этой потере». Другая любовница, Дюбарри, вместе с герцогом д'Эгильоном добивалась падения военного министра Монтейнара, и король говорил: «Монтейнар падет непременно, потому что я один его поддерживаю».

Отсутствие воли превратило неограниченного монарха в притворщика и интригана, любящего мелкие средства и окольные пути. Каждое воскресенье начальник почтового управления докладывал ему об открытиях «черного кабинета», где распечатывали письма и списывали наиболее интересные. Обер-полицеймейстер подавал рапорты о вещах, недостойных королевского внимания, но приятных испорченной натуре Людовика.

Таким образом, за долгое царствование преемника Людовика XIV было сделано всё, чтобы уронить монархическое начало, образовать наверху пустоту, к которой общество не могло остаться равнодушным.

Падение аристократии и военной славы
Рядом с французскими королями Европа привыкла видеть блестящую аристократию. Как «король-солнце» служил образцом для государей, так рыцарственное дворянство Франции — для дворянства всей Европы. Воинственная и славолюбивая нация достойно представлялась своим дворянством, выставившим столько героев, прославивших французское оружие. Это поддерживало первенствующее значение дворянства внутри страны, как бы ни были неправильны его отношения к другим сословиям.

Но по замечательному соответствию, падение монархического начала совпало с нравственным падением дворянства и помрачением славы французского войска. Людовик XIV, унаследовавший великих полководцев от предыдущей эпохи, не воспитал новых, несмотря на частые войны. Война может служить школой для существующих талантов, но не создает их, когда круг, из которого они являются, ограничен и легко истощается.

После Людовика XIV до самой революции французское войско не выдвинуло замечательных полководцев, хотя две большие войны (за Австрийское наследство и Семилетняя) могли бы их обнаружить. Несколько блестящих успехов было, но кому обязана ими Франция? Иностранцу — саксонскому принцу Морицу. Фридрих II заметил это и записал в «Истории моего времени»: «Этот век бесплоден относительно великих людей во Франции». Сам Людовик XV признавал: «Этот век не обилен великими людьми, и было бы для нас большим несчастьем, если бы это бесплодие поразило одну Францию».

Итак, две силы, постоянно стоявшие во главе народа и достойно его представлявшие — короли и дворянство, — отказываются от своей деятельности.

Немота духовенства
Отказывается от деятельности и третья сила — духовенство. Оно более не выставляет из своей среды Боссюэтов и Фенелонов. Оно не может нравственными средствами бороться с врагами, которых предвидел еще Боссюэт, — с «поклонниками разума». Вместо этого оно старается употребить против них материальные средства, средства светской власти, что только ускоряет падение духовного авторитета.

Пустота в центре
Можно писать многотомные исследования о причинах французской революции, подробно исчисляя все злоупотребления и неправильности. Но этого недостаточно. Нет такого злоупотребления, которое не могло бы быть исправлено сильным и разумным правительством, умеющим собирать вокруг себя лучшие силы народа. Дело в том, что во Франции XVIII века силы, прежде действовавшие на первом плане, отказываются от деятельности, оказываются несостоятельными. Отсюда и начинается подготовка болезненного переворота, перестановки сил, которую мы называем революцией. Эта подготовка выражается в отрицательном отношении ко всему, что имело авторитет, но что теперь предстает как пустая форма — без духа, без силы, без жизни.

В организме французского общества происходило то же, что происходит во всяком организме, когда орган отмирает или в тело входит инородный предмет: организм ощущает тоскливое желание освободиться от того, что не участвует в общей жизни, ничего ей не дает.

Рождение салонной культуры и остроумия
Это отрицательное отношение к старым авторитетам должно было отразиться в общественном слове, в разговоре, который становился всё громче и смелее.

Прежде все взоры были обращены ко двору. Там был храм, где обитало божество. Серьезное величие Людовика XIV внушало уважение, с ним нельзя было не считаться. Но после его смерти двор потерял это значение, это обаяние. От него начали отворачиваться. То, что прежде было сосредоточено в Версале, раздробилось на множество кружков и салонов. Вместо одного двора явилось много «дворов».

Национальная страсть французов — играть роль, блистать, овладевать вниманием, нравиться — получила полную свободу. Но чем блистать? Движения нет: религиозная борьба утихла, партийной борьбы вельмож не видно, великих войн и страшных бедствий тоже нет. Жизнь замерла в праздности.

Серьезных вопросов, которые призывали бы общество к действию, не существует. Делать нечего, да и говорить серьезного нечего — так, чтобы слово переходило в дело. Оставалось только одно: враждебно относиться к этому отсутствию жизни и движения. Для немногих это означало вдумываться в причины зла и искать лекарства. Для большинства же неприязнь к настоящему выливалась в насмешку над ним. Этому помогало и природное остроумие французов, и сама постановка явлений, где форма перестала соответствовать содержанию, а дела — значению лиц. А такое несоответствие, как известно, более всего и возбуждает смех.

Так вместе с салонностью, светскостью, изяществом манер развилось остроумие, становившееся синонимом злоязычия. Остроумие не щадило ничего.

Предрассудок и разум
Мы знаем, в каком периоде находилось французское общество. Уже третий век, с эпохи Возрождения, ум новых европейских народов, возбужденный античной мыслью, критически относился к тому, чем жили прежде. Началось отрицательное отношение к своему прошлому, к Средним векам, к периоду господства чувства и к его результатам. Всё, что напоминало чувство, основывалось на нем, объявлялось предрассудком. А предрассудок подлежал уничтожению. После этого уничтожения должен был явиться новый мир человеческих отношений, построенный исключительно на законах разума.

Голос в пустыне
Были, однако, люди, понимавшие, к чему ведет такая односторонность. Один из замечательнейших министров Людовика XV, маркиз д'Аржансон, оставил нам строки, полные глубокой печали:

«Сердце есть способность, которая исчезает в нас каждый день по недостатку упражнения, тогда как ум всё более обтачивается и заостряется. Мы становимся существами, составленными из одного ума... Но вследствие исчезновения способностей, идущих от сердца, Франция погибнет, я это предсказываю. У нас нет более друзей, мы равнодушны к любимой женщине, как же мы будем любить отечество?.. Мы каждый день теряем прекрасную часть самих себя — ту, которую называют чувствительностью... Любовь, потребность любить исчезают с земли. Расчеты интереса поглощают теперь все минуты: всё посвящено интригам... Внутренний огонь погасает от недостатка питания. Мы страдаем параличом сердца... Тридцать лет наблюдаю я постепенное ослабление любви и предсказываю ее скорое уничтожение».

Эти слова д'Аржансона — как эпитафия старой Франции и одновременно предвестие грядущих бурь. Пока в салонах искрилось остроумие, а философы готовили штурм неба, страна медленно сползала к пропасти, из которой не было иного выхода, кроме революции.