Последний день

–Ты всё же решился.
Чёрные глаза существа внимательно смотрели на меня, будто разглядывали сами мои мысли. Может быть, так оно и было, кто знает.
–Да. Я хочу знать.
  Я был спокоен. Весь страх давно пропал. Страх перед существом из иного мира, перед смертью… перед всем.
–Подумай ещё раз. Без души ты жить не сможешь.
  Нечеловеческий, очень низкий голос вызывал лёгкую дрожь по спине.
–Я решил.
  Пять лет. Пять долгих лет я искал ответа на единственный вопрос, и вот он почти у меня в руках. И цена меня вполне устраивала. Да, она была высока, но я слишком долго искал, чтобы отказаться сейчас.
  Существо покачало головой. Потом взмахнуло мускулистой лапой – воздух рядом с нами покрылся рябью, будто был на самом деле стеной воды, начал расступаться, открывая портал в третий мир – мир, откуда я вызвал эту тварь. А может, и ещё куда-то. Я не знал точно. Я ведь до сих пор не мог толком ответить даже как именно сумел докричаться до существа, находившегося сейчас возле меня.
  Несколько лет упорных поисков. Долгие бессонные ночи наедине с мыслями, с вопросами. В одну из таких ночей он ко мне и пришёл. У нас состоялся долгий странный разговор. Он рассказывал о том, как много людей молоды телом, но постарели разумом, как много умирает изнутри, не прожив и половины своего земного срока. О том, что слишком многие готовы выложить любую цену за ответы на свои вопросы. Говорил, что если достаточное количество людей желает одного и того же или их стремления и мысли очень схожи, то где-то глубоко внутри звёзд рождается демон, задача которого – отвечать на их мысли. И исполнять желаемое, если те готовы заплатить.
–Пойдём со мной, бард. Ты сам увидишь свой ответ.
  Я всмотрелся в сгусток энергии, чернеющий в паре шагов от меня, собрал всё своё мужество и, глубоко вдохнув, шагнул во мрак портала.

  Я не знал, что ждёт меня по ту сторону. И совсем не ожидал оказаться… в том же месте, откуда только что пришёл. Я непонимающе посмотрел на демона, появившегося  следом за мной.
–Что это значит?
–Не догадываешься?
  Я покачал головой. Что-то смутно беспокоило меня, но вот что… Я огляделся. Всё так, как и было. Привычная и знакомая до боли обстановка моей комнаты: стол у окна, кровать, старый тёмно-коричневый шкаф, кресло с выцветшей и потрепавшейся обивкой.
  И я вдруг понял. Всё, что было вокруг – всё говорило о том, что…
–…как ты… мы в прошлом?!
 Существо молча указало мне на дверь, которая, если мне не изменяет память, должна вести в детскую. Я послушно заглянул в комнату.
  Я хорошо помнил такие вечера: мама перед сном пела мне колыбельную. Её тихий голос и такие знакомые мелодии – всё, что у меня осталось в память о ней. Она погибла, когда мне ещё не было и восьми: попала в ДТП. Отец еле опознал тело: кожа так сильно обуглилась, что черты лица стали едва узнаваемыми. Я тогда впал в ступор на неделю. Потом ещё полгода приходил в себя. Мало что я помнил о матери, но воспоминания об этих песнях до сих пор согревают меня в самые одинокие вечера. В восемь лет я впервые взял в руки гитару и подобрал мамину колыбельную – ноту за нотой, аккорд за аккордом, пока не научился играть её без ошибок. Сложную, замечательно красивую и мягкую.
  И вот теперь я снова смотрел на мать. Сквозь годы до меня вновь доносилось её тихое пение. Неужели когда-то я был этим счастливым мальчишкой, уютно устроившимся у неё на руках и перебирающим чуть завивающиеся светлые пряди? Я прислонился к двери, не в силах оторваться от видения. Внутри было тихо и тепло – так, как не было уже очень давно. С тех самых пор, как я снова остался один.
–Смотри, – тихо проговорил демон за моей спиной. – Смотри на них и спрашивай себя, бард – себя, а не меня, – откуда в твоей душе музыка? Кто вложил песню  в твоё сердце, кто дал тебе уши, чтобы слышать её, голос, чтобы подпевать струне? Дьявол? Зло? Разве может музыка быть порождением зла?
  Пять долгих лет я провёл в мучительных поисках ответа на вопрос: откуда внутри меня музыка? Действительно ли вся музыка была дана людям дьяволом? И если так, то не принадлежу ли и я злу? И не потому ли был обречён на страдания?
–Ты всегда знал ответ, бард. Твоя душа говорила это, шептала его, когда ты пел эту песню! Зачем ты меня звал, бард? Ты же знал, на что идёшь.
  Да, я знал. Мне стало легко и спокойно. Дьявол ни при чём. Эта музыка живёт во мне с младенчества, с самого рождения, с того момента, как мама впервые спела мне колыбельную. Теперь я осознал это, почувствовал то, о чём пела мать. А после неё – моя душа.
  Я улыбнулся.
  Морда демона потемнела – то ли от ярости, то ли от каких-то других эмоций, я не стал разбирать. Он хотел было сказать что-то, но передумал. Сострадание в демоне… как же мы, оказывается, мало знаем о существах, живущих в нашем мире. Чёрные глаза всматривались в моё лицо, пока я наблюдал за тем, как мать укладывает меня в кровать и целует, желая приятных снов. Я прикрыл дверь.
–Я дам тебе день. Одни ваши земные сутки, чтобы ты попрощался, – проговорило существо. Я кивнул. Злился ли демон, был ли просто сердит, пребывал ли в растерянности – мне было всё равно.
–Пора возвращаться.

  Да, пора возвращаться домой. Я не мог, да и не хотел стереть всё ту же грустноватую улыбку с лица. Мне было спокойно. Даже со знанием, что ровно через сутки – завтра, в это же самое время, – мне суждено умереть, я чувствовал лёгкость и покой.
  Не дьявол вложил в мою душу музыку, которую я нёс людям. Я не принёс в этот мир зло. Потому что песни, которые я пел и играл – порождение и воплощение чистой любви, не затенённой ни единым человеческим пороком.

–Игорь! – дверь открылась, и в мою комнату вихрем влетел Лёшка – мой младший брат, пацан двенадцати лет с копной вечно растрёпанных волос и большими зелёными глазами. – Ты чё так рано? Тебя ж обычно не добудишься!
  Я отложил ручку и отодвинул листок бумаги, прислонил гитару к краю стола, оглядываясь на брата с несколько растерянной улыбкой.
–Не знаю, не спится, – я протянул руку и взъерошил его и без того встрёпанные волосы. Он привычно увернулся и насупился, но ничего не сказал. Странно, за такие вольности мне полагался минимум выговор. – А где папа?
–На кухне он, – буркнул Лёша и, развернувшись, выбежал из комнаты.
  Я поднялся из-за стола, аккуратно сложил листок, сунул его в нагрудный карман рубашки и пошёл на кухню. Отец готовил оладьи на завтрак. В выходные он никого не подпускал к плите и прогонял всех желающих принять участие в приготовлении пищи при малейшей попытке сунуть нос в миски со снедью. Оккупация кухни длилась до утра понедельника, когда он уходил на работу, и возобновлялась в пятницу вечером. А готовил он, надо сказать, очень даже вкусно.
–Привет, пап, – садясь на стул, поприветствовал я.
–Доброе утро, – он отсалютовал мне вилкой и тут же вернулся к своему занятию – возне с аппетитно пахнущими шкворчащими на сковородке лепёшками теста. – Какие планы на выходные?
–Да так… пройдусь немного, погуляю.
–С друзьями?
  Я бросил взгляд на широкую отцовскую спину и вздохнул:
–Пап. Ну какие друзья? Сам ж знаешь.
  Отец усмехнулся.
–Не бывает такого, чтобы у мужика в двадцать лет не было корефанов.
–Так лето же. Все разъехались, – и никого из парней не удастся повидать последний раз. Может, хоть позвонить?..
–Тоже надо бы ехать к бабушке на участок, – пробормотал отец. - Ворота скоро развалятся, сгнили за два года...
  В кухню заглянул Лёшка:
–Пап, есть хочется!
–Ты умылся? – не поворачиваясь спросил отец.
–Ага! – довольно улыбаясь, кивнул Лёха.
–Тогда садись.
  Я наблюдал за ними так, будто видел впервые. Диалог, звучавший каждые выходные. Я не замечал раньше таких простых вещей. Хотя, наверное, их и не положено замечать. Из них склеивается наш быт – мир в доме, в семье, в душе. Так и должно быть, так должна выглядеть обыденность. Все наши дрязги – не норма, это нечто из ряда вон. И там, вне этого ряда, они и должны оставаться.
  Оладьи были как всегда очень вкусными, но у меня снова возникло ощущение, будто я никогда до сегодняшнего дня их не пробовал. Грусть поднялась внутри и почти сразу погасла. Я просто наслаждался вещами, казавшимися мне раньше такими обычными, воспринимавшимися как нечто само собой разумеющееся.
–Спасибо! – поднимаясь со стула, широко улыбнулся я и неожиданно сгрёб брата в охапку. Лёша от такой наглости чуть не поперхнулся и тут же принялся отбиваться:
–Игорь, блин, ты чё, совсем?! Пусти меня! Ненормальный…
–Лёха, – одёрнул его отец, но ни брат, ни я не обратили на это внимания. Лёша, наконец вывернувшись из моих рук, ткнул меня локтем в бок и буркнул что-то о возмутительном по его мнению поведении взрослых.
  Я искренне весело рассмеялся и ушёл из кухни, ни слова не сказав, быстро надел ветровку, влез в кроссовки и вышел на улицу.

  Раннее утро, солнышко едва-едва начало согревать землю, свежий июньский воздух наполнял лёгкие и нос запахами зелени. Я вздохнул и оглядел залитую светом улицу. Прохожие спешили на рынки, в магазины, к знакомым в гости, но машин ещё было мало. Пройдёт часика два – и тогда жизнь закипит. Вот бы сходить сегодня на торговую площадь, вдруг подумалось мне. Просто для того, чтобы почувствовать себя песчинкой в толпе. Пройтись по заполненному народом пространству, уворачиваясь от прохожих, попить холодного квасу из прикрытой тентом бочки, ощутить свободу и безмятежность. Но до того, как площать заполнится людьми, у меня ещё есть несколько часов, которые я не намерен терять просто так.
  Я неторопливо двинулся вдоль дороги, разглядывая светлую листву деревьев, изумрудного цвета траву, стайки воробьёв, дерущихся за просыпанные кем-то семечки… Как же прекрасен мир за несколько часов до того, как ему суждено окунуться во мрак.
  Нет. Во мрак суждено окунуться только мне.
  Знакомая улица, по обочине которой тянется ряд старых тополей – корни их заставили вздыбиться и покрыться трещинами асфальт вокруг, – была ещё в тени. Солнце заглянет сюда лишь днём. Я по привычке свернул к давно знакомому подъезду, толкнул вечно открытую обшарпанную дверь и начал подниматься по лестнице. Запах отсыревшей штукатурки, характерный почти для любого подъезда, смешивался с запахами еды, моющих средств, газет в почтовых ящиках, которые забыли забрать накануне. Третий этаж, железная синяя дверь, я нажал на звонок. Шаги раздались не сразу: босые ноги по мягкому ковру. Замок щёлкнул.
–Здравствуйте, тёть Ань, – беззаботно улыбнулся я, глядя на полноватую женщину средних лет в синем узорчатом домашнем халате. – Настя дома?
  Анна Сергеевна чуть удивлённо, но всё-таки приветливо улыбнулась в ответ:
–Здравствуй, Игорь. Давно тебя не видно. Да дома, конечно, сейчас я позову.
–Не надо, – мотнул я головой. – Можно, я прибуду как сюрприз?
–Тогда заходи сам, – пропуская меня в квартиру, пожала она плечами. – Пойду чайник поставлю.
  Я скинул кроссовки, привычно повесил куртку на крючок у двери и, неслышно ступая по ковру, пошёл по коридору до самой последней двери. Она, как и всегда, была открыта. У окна стол с аккуратно сложенными на нём листочками и тетрадями, рядом возле стены тёмный шкаф с зеркальными дверцами, к нему прислонена тёмно-коричневого цвета гитара. Когда-то давно я менял на ней струны: старые совсем истёрлись и одна, оборвавшись, поцарапала мне руку. Помню, эта царапина долго не хотела затягиваться, я неделю ходил с пластырем на пальцах. Слева от двери – кровать, застеленная коричневым мягким покрывалом. Я приостановился. Какая знакомая картина… до боли уютная и родная. На кровати, подобрав под себя ноги, сидела девушка с пепельно-русыми волосами, собранными в хвост, и читала какую-то книжку. Если всё правильно помню, "Мастер и Маргарита" Булгакова. Эту книжку она начинала читать при нашей предыдущей встрече – с неделю назад, когда мы столкнулись в университете.
  Я зашёл в комнату. На меня поднялся удивлённый взгляд серых глаз.
–О. Привет!
  Я улыбнулся. Сколько раз за сегодняшнее утро я улыбался? Больше, наверно, чем за весь прошедший год. Ровно столько мы уже не вместе.
–Привет.
  Девушка отложила книгу:
–Ты чего это вдруг?
–Тебя хотел увидеть.
–Послушай, если ты по поводу того диска с фильмом – то… – она встала с кровати и направилась к полке, на которой аккуратной стопкой лежали пластиковые плоские коробочки .
–Настя, – перебил я. – Я не за диском пришёл. Я же сказал – мне просто захотелось тебя увидеть.
  Я вытащил из кармана листок и положил его на стол:
–Сегодня написал песню. Когда уйду – попробуй сыграть, пожалуйста. Аккорды я подписал.
  Она приподняла одну бровь – такое выражение я больше не видел ни у кого. И наконец-то, спустя целый год, ко мне вернулась щемящая боль. Я шагнул вперёд и обнял её – так нежно и так крепко, как только умел, чувствуя, как она в ответ обнимает меня:
–Милая моя родная девочка… как же сильно я тебя люблю.

                6.06.08


Рецензии