Я проживу жизнь за три минуты

- Хочешь, я придумаю для тебя кого-нибудь?
 Ты не понимаешь. Не понимаешь, зачем мне придумывать что-то кому-то, если у него у самого есть воображение. Твоё лицо выражает недоумение, непонимание и сожаление. Сожаление о потраченном на непонятную и, скорее всего, ненормальную девушку вечере. Однако карточный долг священен, да и сидеть остаётся от силы минут пять.
 - Хорошо. Только давай я задам тему, - пять минут. Пять минут беспрерывного бреда от сумасшедшей. Пять минут и два часа. Облака, потом мороженое, потом запах жасмина и палёной пластмассы. Что ещё мы не обсудили. Ах да. Ты мне ещё не придумала человечка.
 Я отклонилась на плетёную спинку стула. В чашке на самом донышке ещё была пара глотков вязкого и тошнотворно-сладкого сиропа. Опять слишком увлеклась, рассказывая о том, как удивительно нас обманывают ароматизаторы, заставляя ощущать манговый привкус в подкрашенном сливочном мороженом, и забыла размешать сахар.
 Ты думаешь, что я сумасшедшая, что я не в себе. Я бы посмотрела на тебя, не разговаривай ты пару недель и не общайся ни с кем. Отсюда и излишняя болтливость. А мороженое... Это ведь так интересно - рассказывать кому-то о том, что ты знаешь. Жаль, что для тебя это скука. Как будто я не знаю, почему мы сегодня сидим за одним столиком. Ты проигрался в пух и прах, а твои жестокие друзья загадали тебе самое отвратительное, что только могли, по их мнению. Бедняжка. Два часа подобного унижения. Я ведь чумная, заразная, непонятная. Ведь они - как, впрочем, и ты - ненавидят меня. Просто потому, что я не похожа на вас. И что? Откажись я тогда, ты бы унижался перед ними и передо мной ещё больше. Ты бы просил, а это не то, что может перенести твоя гордость. Поэтому я согласилась. И даже опоздала на пятнадцать минут. Дала шанс уйти. Что же ты придумаешь, дитя гаджетов?
 - Ну, давай по словам. Маска. Часы. Золото. Кровь.
 О, неужели не шаблонная мысль? Не ожидала. Что же мне терять. Пять минут. Попробуем.
 ***
 Кошмарный ожог на половину лица. Сползшая кожа обнажила красноватые мышцы и белые кости. Горящее масло повредило не только лицо, но и шею. Повредило голосовые связки, искалечило. Убило красоту.
 Ганс был прекрасен. Маленький ангелочек, выросший в прекрасного юношу-пастуха. Росший без отца, на попечении матери, он стремился помочь всем, чем мог и не мог. Стайкой разноцветных пичужек вились вокруг него девушки. Помощи в своих делах он искал у верных друзей, которым не было счёта, ибо каждый, кто увидел его хоть раз, был очарован им навечно. Его голос разносился над полями и лугами, отражался от глади озера и эхом раздавался в лесах. На всю округу славился Ганс добротой своей, красотой и песнями.
 Что произошло в ту ночь в хижине, не знал никто. Ганс же просто не мог рассказать об этом. Изуродованный немилосердным пламенем, он должен был остаться калекой навек.
 Тогда-то часовщик и создал чудо. Маска закрывала нижнюю половину лица, открывались и закрывались золотые губы, а небольшая коробочка на шее давала парню голос.
 И снова зазвучали над полями песни Золотого Ганса. Изящная маска не мешала ему, не уродовала. Наоборот, золото украшало парня, и от невест по-прежнему не было отбоя.
 Через несколько лет началась война.
 Поля были сожжены, реки заполнились гнилой кровью и смрадными трупами. В деревне больше никто не пел, ибо жители сгорели в старой церкви. Придя в храм за надеждой, они обрели покой благодаря сбрендившему священнику. Вон он, кстати. Обклёванный птицами труп одиноко болтается на закопченной берёзе.
 А здесь лежит Ганс. Тело растоптано копытами лошадей, из груди торчат обломки стрел. Ты не успел даже испугаться, юный певец. Поблагодари смерть за то, что она пришла к тебе быстро. Жаль, что погоста не будет. Не будет и погребального костра и плачущей жены. Она сгорела в церкви, а вот тебя растащат на куски собаки.
 Кто это тут у нас? А, мальчишка. Худой, голодный, дрожащий от ужаса и боли. Он подходит к тебе и, глядя в сторону остекленевшими глазами, срывает с тебя испачканную в крови, но всё ещё прекрасную золотую маску. И, всё ещё не глядя на твоё тело, быстрым движением острого ножа, подобранного вдали, отсекает от тебя кусок мяса. Под завалами дома его ждёт маленькая и очень голодная сестрёнка.
 Маску он выменяет на хлеб в ближайшем порабощённом селе, где ещё остались люди, а комендант был столь добр, что позволил мальчику пройти к старьёвщику.
 А после, когда он уйдёт с хлебом, кусками вяленого мяса и фруктами, на пол лавки рухнет в немом плаче седой старик. В его руках будет дрожать от слёз помятая золотая маска, изнутри которой написаны те слова, которые старик так и не решился сказать вслух пять лет назад.
Моему любимому сыну Гансу от его непутёвого отца. Живи и пой, мой Золотой мальчик!

 ***
 Три минуты. Три ужаснейшие минуты, за последнюю неделю так точно. Чтобы придумать чужую жизнь надо её прожить. Ненавижу придумывать драмы. Мне после этого так больно. Мерзкое, тяжёлое чувство вины. Почему я не могу остановить свои мысли. А ведь начинались они так хорошо... Прости, я не могу досидеть в кафе оставшиеся две минуты. Мне тошно от собственных мыслей.
 Я прожила целую жизнь за три минуты.
 Я придумала чью-то жизнь за три минуты.