К дню Победы. Касторное. ч. 5

К 69-й годовщине Великой Победы

 Приключения бравого сержанта Юрьевой
 в Великую отечественную войну

Около двух часов дня на батарею прибыл, наконец, капитан Шурыгин. Он внимательно выслушал доклад Афонина, прошелся по позиции, одобрил меры по маскировке и похвалил за находчивость, с которой орудия закатывали в капониры: сразу вслед за медленно, в течение пяти минут поднимаемым маскировочным щитом.

— Вот, молодцы, вот — солдатская смекалка — зуб даете, товарищ старший лейтенант, что противник ничего не видел?

— Ну, только если заранее знал и в бинокль присматривался.

— Хорошо-хорошо, завтра посмотрим… Хлеб на завтрак получили?

— Так точно, товарищ капитан! По буханке на человека, еще теплый.

— Ну вот, видите! Жить становится лучше, жить становится веселее. Про кухню у меня тоже хорошие новости. Четвертый эшелон уже разгружается, так что обед будет почти по расписанию, проголодаться не успеем. А теперь — собираемся, и в дорогу!

— В какую дорогу? — удивился Афонин, — мы ведь же уже на месте!

— Нет, не на месте. Мне тут не понравилось — бугор, ветром продувается, вредно для здоровья личного состава. Опять же, комаров нет, ночевать будет скучно. И копать ничего не надо, а я ведь вам обещал, помните? Не дал слово – крепись, а дал слово — держись, правильно я говорю? Правильно. Сейчас, соблюдая все те же меры маскировки — здорово Вы со щитом придумали, молодец, — заново погрузимся по машинам, и поедем в живописную рощу, с ручейком. Спать будем в палатках, на свежем воздухе, как в пионерлагере. Чудесное место, и все-то там есть: и комары, и земляные работы.

— Вы шутите, что ли, товарищ капитан? — обиженно воскликнул Афонин — мы ж тут три часа вкалывали! Так здорово устроились!

— Ну да! Еще пять часов осталось, у нас же восьмичасовой рабочий день, правильно я говорю?

Афонин глубоко вздохнул, с трудом подавляя желание продолжить жаловаться. Шурыгин ухмыльнулся, очень довольный эффектом от своей шутки, достал из планшета карту и начал объяснять будущей засады. По ходу объяснения Афонин робко поднял вопрос о церкви и проверке орудий.

— О, это Вы очень хорошо сделали, что не стали стрелять, товарищ старший лейтенант. Надеюсь, сами понимаете, как это было бы неуместно после таких мер по маскированию. Положение орудий и сам факт нашего присутствия необходимо как можно дольше скрывать от немцев. И даже сейчас нужно скрывать, потому что в точности на наше место встанет 4-я батарея. Но меня другое удивляет: Вы же артиллерист, должны понимать, что на такой дальности юстировку тремя снарядами не проверишь, слишком большое рассеивание. Что ж Вы так, а? Вы же военное училище заканчивали, служили!

— Да нет, что Вы — я все понимаю. И с Облонским обсуждал. Просто, думал, как снаряды сэкономить. А тут и рубеж, и НП немецкий, и юстировка, все одним разом все. Мне кажется, по характеру промахов можно было вывод сделать…

Шурыгин замахал руками:

— Да что Вы кашу какую-то во рту валяете? Какой еще характер промахов? Артиллерия — наука точная, извольте следовать наставлениям. Одним разом! Одним разом, да без глаза. За тремя зайцами погнались, так получается? Откуда эта дамская логика у советского офицера? Вы в институте благородных девиц учились или в артиллерийском училище?

— Виноват, товарищ капитан!

— Ладно, раз не стали стрелять — значит, не виноваты. Будем считать эту Вашу мысль черновой. Фантазией, так сказать, на артиллерийскую тему. А церковку развалить нужно обязательно, это вы правильно сообразили. Что, в свою очередь, положительно свидетельствует о Вашем командирском кругозоре. Вот тут Вы молодец, хвалю.

Афонин смутился; не зная, — то ли расстраиваться из-за разноса, то ли радоваться похвале. На всякий случай, вытянулся в струнку и выпалил:

— Служу Советскому Союзу!

Шурыгин, пряча улыбку, взял его за плечо и повернул, словно ребенка в зоопарке, вправо, показывая пальцем на поле между опорным пунктом и колхозной усадьбой.

— Давайте, вот как сделаем. Сейчас отправляйте хозяйство и взвод управления на место засады, а сами с обоими огневыми взводами скоренько развернитесь вон на том поле, отстреляйтесь по церкви и сразу сворачивайтесь! С личным составом проведите подробный предварительный инструктаж, грамотно спланируйте время. По времени раскладка такая: приехали — восемь минут на все: развернуться, пострелять и свернуться. И секундой позже чтобы духу Вашего там не было. Мираж, дымка! Восточная сказка! Потом отъезжаете строго в тыл, на полтора километра, до перекрестка, поворачиваете и скрытно, закрываясь вот этим э-э-э… холмом следуете к месту назначения. Все, что выше грузовика — это холм, понятно? Успели, не успели, развалили церковь, не развалили — неважно. Главное — уложиться в восемь минут. По результатам накажу. Я тут буду стоять, на этом самом НП, все видеть, все замечать, с секундомером. Давайте, исполняйте.

Афонин, почуяв в словах командира веселый вызов, азартно приложил руку к козырьку:

— Есть за восемь минут, товарищ капитан!

— Да! Пехоту не забудьте предупредить! Там перед вами пехотная позиция, пошлите кого-нибудь, объясните местному начальнику, что и как будете делать. Заранее! Ясно? Пусть тоже побегают, спорт – это жизнь, это здоровье. И прямо на пехоту не залезайте, сотню метров позади, как минимум. Надо быть вежливыми с боевыми товарищами, правильно я говорю?

В словосочетание «боевые товарищи» Шурыгин вложил всю ту снисходительную иронию, с которой артиллеристы относились к пехоте, и которую он тщательно культивировал в своей батарее. Сам он подобной чепухой, конечно, не страдал, но считал полезным воспитывать в своих бойцах дух воинственной элиты, пускай и засчет слегка презрительного отношения к прочим родам войск. А пехоте не убудет, да и что эта пехота? Сегодня есть, а завтра, глядишь — уже и нет ее…

Глава III.9

Людочка, услышав, что они покидают опорный пункт и едут в лес, в засаду, нисколько не расстроилась. В блиндаже, хотя и вполне комфортабельном, по военным меркам, ей категорически не нравилось: темно, сыро, и с потолка все время что-то сыплется. А приказ не выходить из траншей и все время носить каску испортил настроение окончательно. В лесу — приволье, копать ее все равно не заставят, а среди деревьев наверняка уютнее, чем на этом плоском, продуваемом ветрами бугре. Когда разнесся слух о предстоящих стрельбах, Людочка тут же кинулась к Афонину с требованием взять ее посмотреть. Тот поначалу отнекивался, но сраженный аргументом про возможный несчастный случай, сдался. И то верно — случится что, а санинструктора рядом не было. Шурыгин первый же его взгреет за такой недосмотр. Она демонстративно прошла мимо автомобиля Облонского и села в третий грузовик, рядышком с галантно потеснившимся Зиминым. Всю дорогу они втроем с водителем, который тоже оказался весельчаком и знатоком анекдотов, хохотали, дурачились и смешили друг друга.

Афонин загодя послал делегата связи, для пущей важности, выбрал на эту роль представительного баскетболиста-разведчика Тетерина. Тот, судя по всему, в точности исполнил свою миссию, т.к. на огневом рубеже их уже поджидал пехотный капитан, исполненный мрачной решимости не допустить безобразий на своем участке обороны. От него слегка попахивало — грамм на сто пятьдесят; а в остальном — стоял твердо, говорил внятно.

— Так, кто тут главный? — зычно крикнул пехотный — подать сюда!

Несмотря на грозность этого окрика и капитанские погоны, на него никто не обратил внимания. Афонин так накрутил хвоста на инструктаже, что ни у кого даже мысли не возникло отвлечься, все были заняты развертыванием орудий. Капитан стоял посреди солдатской суеты, очень строгий, прямой и грозный, — но он с тем же эффектом мог стоять рядом с несущимся во всю дурь паровозом или, к примеру, с низвергающимся в пучину водопадом. Ему даже пришлось немного посторониться, когда мимо выкатывали на руках орудие. К счастью, Афонин подошел сам, помянув о приказе Шурыгина быть вежливым с пехотой. Впрочем, доложился он подчеркнуто сухо:

— Старший лейтенант Афонин, заместитель командира 1-й батареи артиллерийского полка 3-й истребительно бригады! Пристрелка орудий, товарищ капитан. Приношу прощение за неудобство, отстреляемся — и ровно через 8 минут нас тут уже не будет!

Капитан, найдя, наконец-то подходящий объект для своего возмущения, громко выдохнул ароматный воздух через раздувшиеся ноздри, — ни дать, ни взять, Змей Горыныч, спичку поднеси — пыхнет огнем. Перекрикивая суету и громыхание, он заорал на Афонина:

— Мать твою так, лейтенант! Ты места получше не мог найти? Через восемь минут? Да через пять минут немцы вас засекут и половину дивизионного боекомплекта на мой батальон выложат! Какой м…к распорядился?

— Распорядился командир батареи капитан Шурыгин.

— Осколочно-фугасный! Кран на ноль! Заряжай! — кричали командиры взводов!

— Я его, мерзавца, под трибунал! — кричал пехотный капитан.

— Хорошо-хорошо, пишите рапорт командованию. Но пока что советую отвести людей в укрытие, если Вы опасаетесь ответного артобстрела. Вообще, с самого начала следовало об этом позаботиться — Афонин старался говорить спокойно, хотя готов был убить этого пьяного дурака, кравшего у него драгоценные секунды.

— Отражатель ноль-ноль! Угломер 00-30! Шкала ОФС! Дальность 37! — продолжали звучать команды.

— Да я сейчас тебя самого в укрытие отведу! И там закопаю на хрен! Быстро собрали манатки и валите отсюда! Или мне своих бойцов позвать?

Афонин пожал плечам и нетерпеливо глянул на часы. По плану, первое орудие уже должно было выстрелить, но почему-то задерживалось. Он посмотрел на позицию первого взвода через капитанское плечо: оба орудия были образцово развернуты, заряжены, номера стояли по местам, один наводчик прилип к прицелу, а второй… — так вот в чем задержка! — сержант Сухиничев стоял далеко в стороне от орудия и о чем-то спокойно разговаривал с Облонским. Афонин почувствовал, как в его груди вскипает благородный гнев начальника, обнаружившего вопиющий факт неподчинения. Обсудили ведь все на инструктаже, сто раз повторил, что каждая секунда на счету — и, вот, на тебе, беседуют, как две дамочки за чашечкой кофе! Он рванулся было к ослушникам, но капитан, разозленный ничуть не меньше, ухватил его за рукав и грубо развернул к себе. Гнев Афонина перекинулся на капитана и он с большим трудом удержался, чтобы его не ударить. Облонский видел эту сцену краем глаза и верно понял ее значение; он что-то крикнул и махнул рукой: через секунду второе орудие его взвода оглушительно выстрелило и с молодецким, ухарским звуком «ррррашшшт» послало снаряд в сторону немцев. Все замерли, напряженно вглядываясь в трассу, и даже пехотный капитан выпустил руку Афонина, повернулся и, нарастив ладонью козырек щегольской фуражки, с самой скептической физиономией принялся ожидать результата.

— Э-э-э, да вы еще и мазилы, к тому же! Робингуды хреновы, — высокомерно протянул капитан через пару секунд, увидев вспухшее далеко за колокольней, в несжатом еще желтом пшеничном поле, темное облачко разрыва.

Когда Облонский понял, что стрелять по церкви все-таки придется, он почувствовал внутри такую пустоту, как будто шагнул неожиданно в пропасть и потерял опору, и теперь оставалось только лететь и лететь. Почему-то именно этот зарок — не рушить колокольню — казался ему теперь самым важным, тем самым, нарушив который, он обрекает себя на проклятье и гибель. Он успел обрадоваться, когда ему так ловко удалось отговорить Афонина от стрельбы. Но тем страшнее, словно смертный приговор, прозвучал для него неожиданный приказ Шурыгина. Все, что происходило потом — инструктаж, поездка, заносчиво вздернутый носик Людочки, представлялось ему как бы в полусне; реальность лишь иногда прорывалась к нему через пелену внутренних страшных мыслей о смерти, о боли, о том, как это все произойдет. Наверное, такими же нелепыми, несоответствующими страшному смыслу происходящего должны представляться приговоренным к казни преступникам подготовительные ритуалы: все эти исповеди, зачитывания приговора, последние желания; в его сознании они не более чем насмешка, оскорбительная в своем легкомыслии игра. Именно с таким ощущением Облонский вытерпел инструктаж, погрузку и дорогу до места развертывания. Ни одна мысль не задерживалась у него в голове, кроме той, что все кончено, и что он вступил на торжественный и страшный путь, прямиком ведущий к смерти.

Прибыв на место, он, покорствуя судьбе, подал все положенные команды. «Красиво — как будто собственным расстрелом командую» — посетила его истерически-смешливая мысль. Он точно расчел расстояние по биноклю, картинно встал, вдохнул воздух и готов уже был крикнуть «Огонь», как вдруг обнаружил прямо перед собой наводчика Сухиничева. Лицо сержанта было растерянным и вызывающим, оно полностью противоречило деловитой обстановке, в которой батарея приготовлялась к стрельбе, разрушало течение событий, внушало страх и надежду. Ухватившись обеими руками за свой бинокль, как будто он мог его удержать или укрепить, Облонский испуганно смотрел на Сухиничева и пытался осмыслить этот вопиющий, немыслимый в данной ситуации акт неповиновения. Сухиничев смущенно улыбнулся и сказал:

— Вы уж извините, товарищ лейтенант, но я по церкви стрелять не буду. Лучше Вы сами стреляйте, а я — не могу. Нельзя верующего человека заставлять. Даже приказ такой был от товарища Сталина. Правда, я сам читал. И закон такой есть.

Облонский подавился нехорошим смешком. Если он и находил какую-то юридическую лазейку в этом полусумасшедшем споре с собственным зароком, то она как раз и заключалась в неявности его личного участия в разрушении церкви. Он только скомандует и вычислит расстояние, а наводить орудия, дергать спуск будут другие — и, может быть, это не будет считаться? Но теперь, после дикого поступка Сухиничева, в его голову снова полезли мысленные аналогии с казнью: вот, его привезли, положили на плаху, а палач возьми, да скажи: — не буду рубить голову, нет такого закону, чтобы головы заставляли рубить. Вот Вам топор, товарищ лейтенант, рубите как-нибудь сами.

Облонский отлично понимал, почему сержант не хочет стрелять. Он, городской мальчик из интеллигентной семьи, все же имел за душой, как и всякий русский человек, подстилку того православного крестьянства, которое целиком и полностью составляло личность Сухиничева. Каждый командир и боец на батарее в большей или меньше степени осознавал, что совершает какой-то неясный грех, уничтожая колокольню, и каждый боролся с этим чувством, призывая на помощь весь имеющийся запас рассудочного, рационального. У простодушной Людочки, когда она увидела любовно вписанный в желтые и зеленые поля белоснежный столбик с золотой маковкой, даже слезы брызнули из глаз, — так вдруг стало жалко этой удивительной красоты, и папа вдруг вспомнился, — он ведь точно такие же купола в молодости золотил. Зимин, расчисляя расстояние до церкви, не мог отделаться от навязчивых мыслей о ее архитектурной ценности. «Интересно — какого она века? — думал он, прикидывая ширину базы в тысячных, — если, положим, XIX век — не так уж и страшно, такого барахла полно. Но больно уж вычурная. Как это называется — барокко, что ли? Откуда тут, в деревне, — барокко?». А пожилой установщик Покровский, четвертый номер первого орудия, повернув снарядный «кран» на фугасное действие без задержки, тайком перекрестился и прошептал: «Прости меня, Господи! Прости ради победы воинства православного!».

Афонин продолжал о чем-то ругаться с пехотным капитаном; Облонский заметил, что он тянет через капитанское плечо голову, не понимая, в чем задержка. Задержка! Облонского словно током прошибло: не должно быть задержки! Дисциплина, долг, присяга! Странные, не от его внутреннего мира, но все же имевшие ясное и основательное значение слова прозвучали неожиданно торжественно и весомо. «Мне все грехи отпущены. Я солдат. Я здесь, чтобы убивать и умирать; так надо». Эта мысль привела Облонского восторг, он встрепенулся и сочувственно, радостно и строго посмотрел на Сухиничева.

—Ты снова под трибунал захотел? Неймется тебе? — начал он сиплым голосом больного ребенка, но потом прокашлялся и гаркнул по-командирски звонко — Бегом к орудию!

Сухиничев стоял, улыбаясь ласково и радостно, только что не сияя мученическим венцом над головой.

— Отдавайте под трибунал, товарищ лейтенант, ежели считаете нужным, но стрелять я не буду. Кабы это танк фашистский был, — одно дело, а в церковь нельзя. Грех большой, Бог не простит!

— Так, ясно… С тобой позже…

Облонский резко крикнул: «Шишлов, заменить!», круто повернулся ко второму орудию и и скомандовал:

— Второе, огонь!

Второе промазало. Облонский видел трассу, машинально прикинул величину сноса и понял, что виной тому, скорее всего, ветер. Математика! Еще одно опорное слово! Дальность, ветер, формула сноса! Все внезапно упростилось: и эта церковь, и неуместный кульбит Сухиничева, и собственная смерть. Как можно думать о мелочах в мире, в котором царят дисциплина и математика? Заряжающий второго орудия швырнул снаряд в казенник, сухо лягнул полуатоматический затвор.

— Отставить! — крикнул Облонский весело, на бегу, — он бежал к орудию. Беглый осмотр панорамы не выявил никакой неполадки: все установки верные, в гнезде не шатается, остается только боковой снос. Ветер ласково погладил его по щеке: ага, метров 5 в секунду, дует в полцены справа. В голове вспыхнула «командирская» формула и заученная еще в училище наизусть таблица коэффициентов.

Все напряженно смотрели на второе орудие. Стало тихо, только Афонин опять о чем-то тихо заспорил с настырным пехотинцем, не переставая тревожно вытягивать шею. С немецкой стороны донесся, наконец, слабый звук разрыва от первого снаряда: «бббум!».

— Поправка на ветер 00-04 —озвучил результат Облонский и подкрутил барабан на нужную отметку. Приложившись к окуляру, маховичком подогнал перекрестье в середину затейливой закомары — Огонь!

Грохот выстрела оглушил— второпях он забыл открыть рот и резкий акустический удар больно стиснул барабанные перепонки. Орудие слегка подпрыгнуло; ствол мягко катнулся назад-вперед и вышвырнул по ноги дымящуюся гильзу. «Откат нормальный!» —весело гаркнул замковый. Через пару секунд из колокольни брызнул веселый дождь кроваво-красных кирпичей, а вслед за ним поползло грязно-серое цементное облако. Снаряд попал точно в центр, точно под звонницу. Батарея грянула громовым «Ура»!

— Ей богу! — кричал Зимин — забегали, сволочи! Там, на верхней площаде!

Ему почудилось, будто на звоннице мелькнули какие-то тени. Людочка подбежала, выхватила бинокль:

—Где, где? Это фашисты, да?

На самой верхней площадке, там, где висели качавшиеся от неожиданного удара колокола, кажется, и впрямь что-то шевелилось.

— Ну да! Наводчики или наблюдатели!

Услышав эту новость, Сухиничев быстро подошел к своему орудию, бросил хищный, цепкий взгляд на колокольню, и что-то стал шептать на ухо командиру орудия, старшему сержанту Шишлову, который заменил его на месте наводчика. Шишлов слушал с очень сердитым лицом, недовольно отвечал, — ругался, должно быть, но потом кивнул и уступил Сухиничеву прицел.

Пехотный капитан мчался к своим окопам, яростно крича на ходу и размахивая руками. В траншее замелькали каски, словно торопливой змейкой промчалось стадо напуганных стальных черепах — это пехота разбегалась по укрытиям.

Третьим выстрелом Облонский выбил еще одну дыру, чуть ниже и левее первой, — и замер, завороженно любуясь результатом. Шишлов крикнул, напоминая:

— Первое орудие к стрельбе готово!

Облонский, не отрывая взгляда, скомандовал:

— Огонь!

Первый же снаряд, наведенный Сухиничевым, попал так ловко, что вырвал тот самый клок стены, на котором все еще держалась верхняя часть колокольни. Звонница, вместе с колоколами и увенчанной якорным крестом золотой маковкой начала крениться, валиться набок и, под громовое «Ура» батарейцев рухнула набок, оставив на растерзание второму взводу приземистый красно-белый обломок. Шестью выстрелами, четыре из которых попали в цель, взвод Зимина сровнял остатки с окружавшими церковь зарослями дикой сирени.

— Отбой! — прокричал Афонин.

Команду повторили командиры взводов и орудий; расчеты быстро свели лафеты, зачехлили стволы, побросали снарядные ящики и стреляные гильзы в кузова автомобилей и через пару минут машины резво сорвались с места.

— Семь сорок три! — победно крикнул Афонин.

— Четыре наряда вне очереди, — бросил Облонский Сухиничеву, заскакивая на подножку— и, скажи спасибо, что легко отделался!

— Так то ж церковь! Кабы мне кто сказал, что там фашист прячется — совсем другое дело вышло бы! Объяснять надо боевую задачу, товарищ лейтенант — сварливо отвечал Сухиничев, но тут же, нарвавшись на необычно-строгий взгляд комвзвода, поспешно добавил: — Есть, четыре наряда вне очереди!

Людочка, сидела в кабине вместе с Зиминым и, не сдерживая восторженных чувств, делилась впечатлениями:

— Вот это да! Вот это здорово! Вот это стрельба!

— По танкам, наверное, не так просто будет стрелять, — пытался охладить ее Зимин. Общее ликование было отравлено для него двумя промахами его взвода, допущенными несмотря на точно вычисленную Облонским поправку на ветер. Людочка его утешала: там же пыль столбом стояла, ничего не видно! И Облонский по целой колокольне стрелял, а Зимин — по какому-то огрызку!

В тот момент все батарейцы что-то друг-другу говорили, хлопали по спинам, смеялись, радовались. На короткое время война представилась им совсем легким, веселым делом, как в довоенных фильмах. Но буквально через минуту грубая реальность вновь вошла в свои права. После поворота у перекрестка из кузова идущей впереди машины закричали: «Смотри, смотри!»; потом земля приметно дрогнула и гулкий грохот прерывисто толкнул воздух. Людочка выглянула назад из-за опущенного дверного стекла и увидела, как на позиции, которую они только что покинули, один за другим вырастают и тут же опадают черные кусты разрывов.

— Эх, жарят! — возбужденно кричали из кузова.

— Вовремя ноги унесли!

— Да, важно!

— Как бы пехоту не зацепило!

Как именно немцы засекли стрельбу батареи — неизвестно. Может быть, это успели сделать те самые корректировщики, что обосновались на колокольне — если они там действительно были. Но, как бы то ни было, теперь немецкая артиллерия, верная своему высокомерному правилу не оставлять ни одного выстрела с нашей стороны без последствий, яростно громила пустое поле и пехотные окопы перед ним. До каждого бойца батареи дошло, какой «подарочек» они подкинули пехоте, и почему так разорялся пьяный пехотный капитан. Все невольно примолкли, представляя себе, как приходится сейчас этим пехотинцам, там, где неистовствовала свирепая стихия беспощадного артиллерийского огня.


Рецензии
Как знал, что Сухиничева растрелять надо было. У человека совсем голова не работает, точно всех подведёт и погубит:-(((Церковь, она конечно святое, но во время войны, да с таким врагом необходимо быть реалистом. Неужели Б-г станет из-за какой-то там колокольни карать тех, что борются с чистым злом? Я считаю, в той войне вообще не стоило пленных брать и бить всех фашистов до единого, не жалея ни семьи их, ни соседий. Чтобы ни один человек, взявши в руки оружие или хоть как-то поддерживавший армию не выжил! удачи в творчестве.

Александр Михельман   25.05.2015 20:25     Заявить о нарушении
Ну, у Сухиничева на все свое мнение. Он, в отличие от других, живет строго своим умом, и по своим представлениям.

Константин Дегтярев   26.05.2015 21:08   Заявить о нарушении
Ну ты Михельман и даешь!Я вот то же-Коган,а понимаю что такое для русского крестьянина стрелять по церкви!

Давид Коган   21.02.2016 03:54   Заявить о нарушении
Лучшая главка текста. Будто автор сам курсы "Выстрел" прошел и повоевал изрядно. Читаем дальше!

Александр Маликов-Аргинский   01.09.2016 20:16   Заявить о нарушении