Мои деды

                Мой дед не дошёл до Берлина


Молоденький парнишка читал со сцены стихотворение, читал с подъёмом и хорошо видимой гордостью.
                Мой дед не дошёл до Берлина…
 
Его дед действительно  не дошёл до Берлина, в самом конце войны получил ранение и Победу встретил в госпитале.
 Оба мои деда тоже не дошли до Берлина и даже ни разу не выстрелили по врагу.
 Оба они сидели, можно даже сказать на строгом режиме. Шаг влево, шаг вправо и….
 Один мой дед "сидел" в Сельсовете, руководил мельницей. Будучи раненым, ещё в Первую Мировую, он плохо владел левой рукой. Имел большое, по тем временам, образование: Церковно приходскую школу, писал без ошибок и умел вести документацию.
 Поскольку в их глухомани война вымела всех мужиков, его и поставили руководить жизнью села и его хозяйством. Нужды фронта требовали круглосуточного внимания, так что он, как и все труженики тыла, «сидел» на строгом режиме.
 Итогом »сидения» стали: больное сердце, ворох поощрительных грамот и много выговоров от начальства.
 Выйдя на пенсию, он оставался уважаемым человеком, мне тоже досталась часть его славы, меня знали все, как внука Ефрема Истафеича.
 Второй мой дед «сидел» на более строгом режиме. Всю войну он просидел в паровозной будке.
 Ещё до войны, ему удалось стать машинистом паровоза, по тем временам это было очень почётное звание.
 В мирное время паровозная бригада состояла из трёх человек: Машинист, помощник машиниста и кочегар. Пожалуй, самой трудной была работа у кочегара, перекидать лопатой огромное количество угля в топку котла, чистить эту самую топку от шлака не так просто. В кочегары брали крепких, молодых парней.
 Помощник следил за котлом, давлением пара, смазкой всех трущихся и крутящихся частей машины.
На машинисте лежала ответственность за всё хозяйство, движение по расписанию и множество других моментов. Ещё была не писаная традиция, в поездке машинист кормил бригаду за свой счёт.
 Когда началась война, машинисты получили «бронь» на фронт их не брали даже по добровольному требованию. Помощники и кочегары в большинстве были призваны и отправлены воевать. Вот тогда в большинстве бригад кочегарами стали женщины.
 По физическим данным им, конечно, было трудно кидать уголь в прожорливую топку. Жара летом, холодный сквозняк зимой, паровозная будка совсем не похожа на кабины современных локомотивов.
 По всем законам устройства паровоза, только каждая десятая лопата угля работала на движение, остальные сгорев, просто улетали с дымом в небо. У редких моделей паровозов коэффициент полезного действия доходил до десяти процентов, большинство дотягивали едва до семи.
 Случалось, обессилив, женщина выпускала из рук лопату, со слезами говорила, нет сил и всё.
 Вот тогда приходилось усаживать её на место машиниста следить за дорогой, семафорами и самому кормить углем котёл. Жаловаться или просить другого кочегара было опасно, ведь у этих женщин были дети, мужья на фронте, многие уже имели похоронки на руках. Физическую слабость могли подогнать и под саботаж.
 А вот стрелять деду приходилось.
 Между поездками был короткий отдых, хорошо, если часов шесть или семь, случалось, вызывали и через четыре часа.
  В летний период, чуть смыв с себя угольную пыль, дед брал ружьё, садился на велосипед и ехал на реку, там, в кустарнике, если повезёт, можно было подстрелить какую – ни будь дичину. Бабушка рассказывала, порой не было хлеба, но мясо было часто.
 Очень часто, вернувшись с охоты, видел ждущего его «вызывного», этот человек под роспись сообщал ему о времени поездки. Иногда оставалось до выезда час или того меньше. И снова «сидение» в продуваемой всеми ветрами паровозной будке.
 За весь период войны, всего две награды за тяжёлую работу: Медаль «За трудовую доблесть» и «Орден Трудового Красного Знамени», а так же его фотография всегда была на Доске Почёта.
 Вот так мои деды и не дошли до Берлина.