Лиличка Иерусалимское эхо Мачабели

В иерусалимском многоголосье есть лица, которые останавливают время. В соседнем подъезде живёт Лиличка Шейнман — женщина библейской, почти тревожной красоты. В её чертах читается суровая стать Кавказа: синие глаза, глубокие и холодные, как горное озеро, обрамлены густой тенью ресниц, а из-под строгого берета, вопреки всем правилам, выбиваются упрямые каштановые кудри.

Наша тайна раскрылась случайно, в тесноте районного маколета. Среди запахов свежего хлеба и кофе зазвучала грузинская речь — и Лиличка вдруг отозвалась на ней, мягко и естественно, словно открыла дверь в потайную комнату своего прошлого.

Оказалось, Лиля — живое переплетение двух миров. Дочь сухумского абхаза и тбилисской грузинки, она выросла в том старом Тбилиси, на улице Мачабели, где стены ещё помнят шепот истории. Там она встретила Сашу Шейнмана. Там, среди виноградных лоз и надежд девяностых, началась её «Большая Алия».

Сегодня Лиличка — ортодоксальная еврейка, прошедшая строгий гиюр. У неё шестеро детей, которых она растит в заповедной тишине веры. Но жизнь в их доме — это причудливая мозаика. Пока Лиля накрывает субботний стол, её муж Саша, неисправимо светский и ироничный, остается верен «русским» гастрономам и нехитрым радостям в виде твердокопченой колбасы и майонеза.

Я зашла к ней на чашку кофе — горького и крепкого, как сама память.

— Как вы уживаетесь, Лиля? — спросила я, глядя на её спокойные руки. — Два мира под одной крышей?

— Прекрасно живём, — улыбнулась она, и в этой улыбке не было тени сомнения. — У нас два холодильника и океан терпения. Родители Саши в Австрии, дети гостят у них летом... Границы ведь только в головах.

Но когда речь зашла о Кавказе, её голос стал тише, приобретая ту особенную хрипотцу, которая бывает только у людей, потерявших родину.

— Вы можете не верить, — вздохнула она, — но отец говорит: мы хотели воли, а получили визирей в высоких кабинетах. Если бы тогда, в самом начале, нашлась мудрость дать Абхазии федерацию, этой крови бы не случилось. Но войну готовила большая империя. Ей нужен был Сухуми, теперь — Батуми. Грузию ждут долгие сумерки...

Лиля говорила тихо, и в её вздохе слышалось эхо далеких залпов, которые когда-то разрушили уютную тишину улицы Мачабели. У каждого из нас своя точка зрения на те события, свои шрамы и свои «если бы». Я могла соглашаться с ней или спорить, но в ту минуту я видела перед собой не политического оппонента, а женщину, чьё сердце разорвано между двумя святынями.

На пороге — Пурим. Праздник, когда мир надевает маски, чтобы скрыть свою хрупкость. В Иерусалиме это время «перевернутой реальности». Но для Лилички, современной Эстер, этот праздник — не карнавал, а напоминание о том, как из хаоса изгнания рождается дом.

Здесь, среди иерусалимских камней, она нашла свою гавань. И глядя на её детей, понимаешь: никакие геополитические бури не властны над этой тихой победой жизни. Праздник Пурим — это и праздник Лилички. Женщины, которая сумела соединить в себе горечь кавказских гор и сладость иерусалимского исхода.