Дверь

Сначала он начал слышать голоса. Он не особо донимали его и пропадали, стоило лишь перестать обращать на них внимание. Поначалу он испугался, что со временем голоса станут громче и назойливее и заставят его делать страшные вещи. Он несколько раз читал о том, что голоса в голове могут толкать людей на преступления. И даже хотел записаться на приём к психиатру. Но шли годы, голоса вели себя всё также, и он решил, что никакой психиатр ему не нужен. Ну, голоса, и голоса.
Однако со временем он заметил, что в одних местах голоса слышно гораздо лучше, чем в других. Как правило, это были безлюдные, заброшенные места, сильно заросшие травой и дикими деревьями. И как правило такие места находились за городом. Но были и исключения. Например, длинная глухая стена молокозавода, мимо которой он каждый день ходил на работу. Из-за этой стены постоянно слышалось шипение пара, металлический и стеклянный лязг и бульканье. Однако, в одном месте стены, если прислушаться к голосам, они начинали звучать так громко и чётко, что можно было различить слова и отдельные фразы. Им не мешал ни шум из-за стены, ни гул машин, ни шелест деревьев.
Раз после работы ему не надо было никуда спешить, и он решил отыскать, ту точку, где голоса будут самыми громкими. Он без труда нашёл то место у стены молокозавода и принялся ходит по нему туда-сюда, стараясь определить, откуда идут голоса. Оказалось, доносились они из небольшой, размером в пол-кирпича, квадратной дырки в самом низу стены. Дырка предназначалась для того, чтобы несознательные граждане под завязку забили её мусором. Выпотрошив мусор, он отметил, что голоса стали настолько чёткими и разборчивыми, что хоть записывай. Он осторожно просунул палку в дыру, но она тут же упёрлась в стену. Дырка была не сквозной. Он встал на колени и заглянул в дырку, подсвечивая себе фонариком для ключей. Луч света скользнул по стене и утонул в густой темноте. С точки зрения фонарика, дырка всё-таки куда-то вела. А вот палка, которую он снова засунул в дырку, упрямо упиралась во что-то твёрдое.
К нему подошёл служащий завода и спросил, что он делает. Он ответил, что упустил ключи в эту дырку и пытается их достать. Служащий усмехнулся и сказал, что дырка — не сквозная, и с другой стороны завода — глухая стена, и что он может сам пойти и посмотреть, нет ли там его ключей. Они прошли в цех розлива молока, и он увидел, что пол здесь гораздо ниже тротуара снаружи, и дырка, если бы была сквозной, приходилась бы как раз на уровне его колена. «Видите, нет никакой дырки», - сказал служащий завода, усмехаясь, и проводил его до проходной.
Проходя мимо стены, он нагнулся и ещё раз воровато посветил фонариком в дыру. И снова увидел за ней пустоту. Ему даже показалось, что в этой тёмной пустоте кто-то промелькнул. Тогда он остановился рядом с дыркой и стал делать вид, что ищет в траве ключи. Он делал вид, а голоса говорили всё громче, всё разборчивее, всё яснее. Язык, на котором они говорили, был ему незнаком, но каждое слово оставляло в голове чёткий, ясный след. Когда он пришёл наконец домой, у него в голове сложился готовый рассказ о том, как двое школьников, мальчик и девочка, потерялись в лесу, и не могли найти дорогу домой. В конце концов они остались жить в лесу и положили начало новой породе диких людей. Он сел за компьютер, записал рассказ так, как он вертелся в его голове и отправил в несколько издательств. Одно из них купило историю и выпустило в ежегодном сборнике самодеятельных писателей. Местная газета также опубликовала рукопись и даже заплатила ему какие-то незначительные деньги.
С тех пор он занялся писательством. После работы отправлялся в места, где голоса были слышны громче всего, и записывал истории, которые они рассказывали. В разных местах истории были разными. В дальнем углу городского парка из канализационного люка ему рассказали об одном дне одноглазой привокзальной собаки в большом городе. Из-за двери заброшенной фермы в пригороде звучала история о пьянстве, безысходности и просветлении. Даже замочная скважина на чердаке собственного дома не молчала. Она рассказала о снах маленькой девочки из мира, где города летают в воздухе, а вся планета покрыта водой. Он ходил по городу, прислушиваясь к голосам, находил их источники и едва успевал записывать. Места, откуда исходили голоса, он называл «дверями», будь это канализационный люк, пересохший водопроводный кран, горловина топливного бака соседского автомобиля или карман собственной старой охотничьей куртки. Он считал, что в некоторых точках пространства можно услышать ход событий в других, соседних мирах. Миры говорили на нескольких языках, которые он научился различать. Он не знал этих языков, не понимал и не мог запомнить отдельных слов, но история всплывала в сознании полной и законченной — так, словно он видел всё своими глазами.
Спустя несколько лет он стал известным писателем. Наученный голосами, он видел мир в неожиданных, а порой и вовсе невообразимых ракурсах. Те, кто читал его книги, говорили, что это словно съездить в незнакомую, до мозга костей чужую, пугающую, но очень дружелюбную и уютную страну, расположенную на собственном балконе.
Он по-прежнему ходил на работу и не собирался её бросать. Писать приходилось вечерами, и он сильно уставал. Просыпался разбитым. Когда ему стукнуло сорок, он понял, что больше так не может. Люди любили его рассказы и покупали книги, даже несмотря на то, что всё его творчество можно было свободно читать в интернете. Ему предлагали свои услуги видные художники-иллюстраторы, и он довольно часто соглашался. Он приходил на встречи с читателями, которые заканчивались далеко за полночь, а утром просыпался со свинцовой головой. А голоса продолжали звать и рассказывать. Он записал уже  тысячу историй —;от коротких рассказов до достаточно продолжительных повестей. Некоторые из них оказывались настолько диковинными, что он сохранял их в специальный файл. А отдельные было настолько страшно и неприятно читать, что он откладывал их в стол и не вспоминал о них месяцами. Он не пытался править неудачные на его взгляд вещи — он считал, что пока ещё просто не осознал, для чего они даны ему, и как с ними быть.
Да и, проще говоря, ему было просто некогда.
Шло время, и он стал легендой. Не то, чтобы о нём совсем забыли, скорее, привыкли, как к некогда любимому сериалу, который продолжают смотреть по инерции. Люди, впервые прочитавшие его рассказы, «подсаживались» на них незаметно и бесповоротно. «Он сделал чудо обыденным и привычным, как любимый торшер, халат и тапочки», - говорил о нём один известный литературный критик. - «У него множество подражателей, но никто из них не может рассказать нам о мире то, чего мы не знали. А он — рассказывает, и делает это уже без малого тридцать лет».
«Я не столько писатель», - говорил он сам о себе. - «Сколько журналист. Ведь я записываю истории, которые мне даже не рассказывают специально. Я словно бы подслушиваю, стоя за дверью». Именно так. Он считал себя часовым спрятанных миров, или вуайеристом, если угодно.  Иногда его прямо-таки подмывало толкнуть ту или иную дверь и посмотреть, что там, за ней. Особенно, одну, которая по сути и была дверью — старой, железной, покрашенной в множество слоёв всеми цветами радуги. Когда-то она вела в здание гаражного кооператива, но теперь, когда от кооператива не осталось даже архивных записей, а здание представляло собой полторы с четвертью стены, заросшие вонючей на изломе бузиной, это была просто дверь. Немного приоткрытая дверь. Всего на палец. Но через эту щель виделась не весёлая бузинная зелень на той стороне, а та самая темнота, которую он увидел в первый раз в дырке в стене молокозавода. Это был один из тех редких случаев, когда дверь представляла собой, собственно, дверь, причём не заколоченную и не запертую заржавевшим замком, а такую, которую можно было толкнуть и войти.
Истории этой двери всегда были разными. Но они всегда заканчивались хорошо. И зачастую, когда он уходил, исписав от корки до корки очередной блокнот, ему казалось, что эта дверь зовёт его на своём непереводимом дверном языке.
Он мечтал, что когда совсем постареет, он войдёт в эту дверь. Потом. Когда уже не будет сил записывать. Все истории всё равно не расскажешь за одну жизнь. А умирать просто так, не узнав, что было там, с той стороны, он не хотел.
До глубокой старости он писал, печатался, встречался с читателями и издателями, жил, ел, спал, иногда позволял себе стаканчик-другой коньяка на ночь, время от времени ходил по больницам. А о том, что пришла самая настоящая старость, он узнал, когда однажды утром сел на кровати и начал мучительно вспоминать, что делать дальше. В его голове шумели голоса. Шумели так, как никогда раньше — как у человека, вышедшего из читального зала библиотеки на оживлённую автостраду. И они не уходили.
Тогда он встал, с трудом оделся, взял неразлучную палочку и, не заперев за собой дверь, неспеша побрёл к своей последней двери. Он был одинок, и выглянувшей в окно соседке сказал, что уходит, и, скорее всего, навсегда. Она что-то спросила, но он больше не слышал. Голоса гудели в голове так, что заглушали весь мир вокруг, даже его собственные мысли. Он пару раз чуть не попал под машину, несколько раз останавливался, пытаясь вспомнить, куда и за чем идёт, заплатил ли он за интернет и воду, и не стоит ли по дороге купить хлеба.
Потом вспоминал, что ему платить больше не за что, и с некоторым облегчением шёл дальше. Наконец, душный, липкий город отпустил его. Впереди зазеленела роща, пахнуло прохладой. Голоса в голове начали утихать, а голос последней двери наоборот, зазвучал, словно некий торжественный гимн. Словно трейлер перед долгожданным фильмом.
Наконец он пришёл.
Он рассматривал дверь, тяжело дыша и опираясь о палочку так, что она согнулась. Дверь была окрашена в цвета радуги, строго по порядку — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий... самым верхним слоем был синий. Фиолетового не хватает — отметил он про себя. Он устало усмехнулся, увидев в этом простой символизм. Фиолетовый — конец. Вершина. Возможно, в фиолетовый цвет дверь выкрашены с обратной стороны. Тоже символизм. Он провёл пальцем по краю скола. Краска была нанесена толстыми, неровными слоями. Он попытался подумать о всех тех, кто раз за разом перекрашивал эту дверь, но не смог. Дверь говорила с ним, а он не понимал. Он напрягал все остатки своего ветхого разума — бесполезно. Дверь вопросительно замолчала. Распахнувшаяся тишина оказалась настолько внезапной, что он решил, что парит в воздухе. В глазах посветлело, разум вернулся и заработал с утроенной силой. Он одним могучим рывком понял, о чём говорила дверь, и о чём спросила его. Сомнений не осталось. С жалобным стоном распахнулась створка, за ней распахнулась матовая, уютная темнота, и он, теряя последние силы, шагнул внутрь.
Он чувствовал, как проступает на собственном теле, словно пятно жидкости, растекается от центра к краям, заполняет оболочку тела, вроде и знакомую, но какую-то чужую. Да, без сомнений, это он. Это он, и он опаздывает!
Последняя мысль пришла резко, словно запах нашатыря. Он опаздывает, а этого делать ни в коем случае нельзя — сегодня у него самый ответственный момент. «Володя, ты готов?» - это жена. Она уже собралась и стоит в дверях, вертя брелок от ключей. «Иду, иду, иду» - бормочет он, натягивая оставшийся носок и вскакивая ногами в туфли. Перед зеркалом он поправляет причёску и улыбается себе. Сегодня — День свершений.
Мария везёт его на работу, напевая и отстукивая ритм по баранке. Она всегда поёт. Она поёт и улыбается даже тогда, когда ей хуже некуда. В последнее время она постоянно отвозит его на работу, а домой он добирается на проходящем автобусе — его рабочий день зканчивается на полтора часа позже, чем у неё.
На проходной она пропускает его вперёд, машет на на прощание, смущённо улыбается, пытаясь откопать в сумочке пропуск.
«Да ладно, мисс Коптилова, проходите», - говорит сержант охраны и нажимает зелёную кнопку. Турникет разрешающе звякает, и она уходит в длинный серый коридор, продолжая потрошить сумочку. Турникет сурово лязгает, запираясь. У сержанта на входе новый напарник. Он ещё не в курсе. Он провожает её круглыми от удивления глазами. «Не пялься», - толкает его в бок старший. - «Она два года назад мужа потеряла в автокатастрофе, никак прийти в себя не может».
«Он тоже здесь работал?» - «Да,в шестом корпусе. Опасное производство... пожар ядрёный был, полыхало всё страшно... а он в огонь кинулся — пробирки свои спасать»...
Новенький зябко передёргивает плечами и закуривает, отойдя на специально отведённую для этого площадку.


Рецензии