В плену свободы. Глава 5

Глава 5

У идей есть одно противоречивое свойство. Они никогда не приходят одни. Баланс добра и зла должен быть везде, особенно в наших мыслях. Так уж устроен наш мир. Так было и так будет. И вслед за идеями, без стука, мгновенно врываются сомнения и представляются нам как «здравый смысл». По природе своей наглые, они отталкивают все наши идеи и мысли и вот уже тянут вам руку с притворной дружелюбностью. Но такими они были созданы. Иначе кто бы замечал блеклые сомнения на фоне блистательных идей? Никому не известны их точные цели и мотивы. Быть может, сомнения созданы, чтобы у нас было время понять, благи ли наши идеи или же наоборот, порочны. А быть может это испытание, предначертанное нам, чтобы проверить, хватит ли наших сил, чтобы дойти до конца. Ведь стоит их только развеять и уже ничто не в силах нас остановить.

Прошло несколько дней. За это время Алан успел найти работу – устроился официантом в бар, находившийся напротив блинной, которую они недавно посетили вместе с Евой. Располагался он недалеко, а значит, подземкой пользоваться не придется, что определенно радовало. Рабочие будни начинались через две недели, и Алан старался о них не думать. Зато все эти дни его не покидали размышления о том, чтобы писать. Но ни на одну секунду он даже не приступил работе. Сомнения. Алана одолели сомнения. Это ощущение было сродни мыслям, посещающим вас перед сном – действительно стоящим и поразительно убедительным, с которых хочется начать новую жизнь. Но, разумеется, не сейчас, а с утра. И проснувшись, они представляются нам сонным бредом, великой дерзостью. Мы совсем на себя не похожи перед сном. Или наоборот – что если мы настоящие именно в этот момент? А все остальное время наше естество дремлет и просыпается лишь тогда, когда мы начинаем засыпать. И лишь на минуту мы пересекаемся с настоящими собой. Они кричат нам, стараются пробудить, а мы, отмахиваясь, проваливаемся в вожделенную бездну снов. Алан задумался, что к нему, возможно, еще не пришло вдохновение, о котором столько разговоров, песен, стихов, книг и фильмов. В голове его, порой, действительно складывались прекрасные картины и мысли, достойные того, чтобы о них узнали. Но это скорее было похоже на бесконечно огромную мозаику, хаотично разбросанную повсюду, собрать которую воедино, казалось немыслимым.

Алан лежал на кровати и пролистывал книгу, которая ему вовсе не нравилась. Тоска и скука постепенно одолевали его. Он включил телевизор и несколько раз прощелкал все каналы, затем решил, что голоден, открыл холодильник и тут же захлопнул, решив, что на самом деле сыт. Он заварил себе кофе, но не стал его пить. Опустошающая, тягостная тоска. «Что ж, если ты хочешь писать – сейчас, наверное, самое время» - подумал Алан. Он сел за стол, положив перед собой чистые листы и ручку. Несколько минут Алан пристально смотрел на лист, словно ожидая, что он ему что-то подскажет. Прошло еще несколько минут. - Ох, Алан, в этот раз ты превзошел сам себя, - рассмеялся он от безысходности вслух, - да на этом листе мыслей больше, чем у тебя сейчас в голове.  Алан встал из-за стола и подошел к окну. «Замечательно» - усмехнулся он, уставив взгляд на стену напротив, и задернул шторы. Квартира погрузилась в полумрак, нагоняющий сонливость. «Ну все, довольно» - Алан схватил пальто и вылетел на улицу. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул и сразу же закашлялся от местного воздуха. Алан знал куда идти. Одно из немногих мест, которые нравились ему в этом Городе – крыша высотки, с которой можно было окинуть взглядом все вокруг. С такой высоты и проблемы всегда казались куда более мелкими, нежели здесь – снизу. Может и сейчас это ему поможет. Алан совершенно случайно открыл это место. Когда-то давно, бежав наперегонки с дождем, они с Евой решили укрыться в этом здании. Мигом залетев в лифт, они зажали кнопку последнего этажа и целовались на протяжении всех сорока этажей. Ева явно заигралась и прижала Алана к дверям. Спустя мгновенье они распахнулись, и Алан рухнул, а на него рухнула и Ева. Лифт вел прямиком на крышу. Они лежали, повернувшись к небу и закрыв глаза. И смеялись. Затем снова целовались. И снова смеялись. И этот миг, казалось, будет длиться вечно. Теплыми вечерами они любили сюда подниматься и, распластавшись по прохладному бетонному полу, внимать к звездам, раздумывать о вечном или мимолетном, а то и бездумно наслаждаться Вселенским фейерверком, замершим с незапамятных времен на небосводе.

Алан поднялся на крышу и сел, оперевшись спиной о стену. Долгожданное умиротворение. Отсюда и вправду все казалось совсем иным – таким земным, таким неважным. Что же будет, если подняться еще выше? Станет ли там еще легче? Для Алана это не составило проблем, он вновь ходил выше облаков – по горам, по заснеженным вершинам этих могучих гигантов. А здесь, и правда, еще легче. И вдруг Алан понял, понял, где вдохновение – в нем самом. Неисчерпаемые запасы прекрасных мыслей ждут свободы, выстраиваются в целые очереди, чтобы обрести чернильное тело. Алан открыл глаза и почувствовал себя свободным. Где-то вдалеке грянул гром, а небо начинало затягивать темно-синими тучами. Вновь грянул гром и вместе с тем грянули и воспоминания. Алан, Ник, Лиззи и Рик. Они лежали на мягкой и сочной траве, образуя собой круг, сомкнувшись головами в центре. Лежали, курили, болтали обо всем на свете. И где-то вдалеке, там, где небо начало темнеть, резко грянул гром. Лиззи вскрикнула от неожиданности.

- Это всего лишь гром, Лиззи, - успокаивал ее Рик, - не стоит его бояться, и слегка к ней подвинулся, так, чтобы никто не заметил.

- А я люблю гром. Нет, я уважаю гром, - добавил Алан. - Он вроде как дает нам понять, что мы все на самом деле незначительны. Что мы – всего лишь люди. Приятно думать, что есть стихии, абсолютно неподвластные человеку, способные указать его истинное место. Даже тому подонку Матсону и всей его шайке. Приятно и страшно. А многим, это просто необходимо. Мне кажется, было бы хорошо, если бы гром раздавался почаще.

Несколько мгновений стояла полнейшая тишина. Но тут Ник взорвался смехом и Рик сразу же его подхватил: - Вот к чему приводят его книжки, скоро станет как тот ботаник Салливан!                               

Одна Лиззи не смеялась, слегка приподняв голову и уставив взгляд в сторону горизонта, откуда разносился природный гул. Вновь грянул гром, но она и не вздрогнула, а лишь произнесла: - И я уважаю.

Рик заметил, что Лиззи вовсе не смешно и затих, и даже после озадаченного взгляда Ника он не произнес ни звука. Но затем все же сказал: - А в этом что-то есть. Ну, если подумать, конечно.

- Придурки. - Усмехнувшись и глубоко затянувшись сигаретой, произнес Ник, точно тот актер. В первый и в последний раз ему это удалось, но он об этом даже не подумал, потому, как и не пытался его изобразить.

Алан сидел на крыше и смотрел на горизонт, что угрожающе сверкал вдали. «Мы все едины перед стихиями, перед страхами, перед желаниями. И бедняк и король. И я и даже тот мужчина в блинной» - Алан вскочил на ноги, его глаза вспыхнули ярче молнии, что сверкала вдали. Без остановки он бежал домой, спотыкаясь и налетая на прохожих. Он влетел в квартиру, рухнул за стол и принялся писать. Не отрываясь ни на секунду, он исписал несколько листов. Это был небольшой рассказ, но для Алана он был точно огромный том, точно целый стеллаж книг, точно необъятная библиотека. Он испытал небывалое наслаждение. Это вовсе не похоже на земные услады, это нечто большее, нечто высшее. Он не мог описать того, что почувствовал, да и ни к чему все это. Он словно понял, ради чего живет, он обрел смысл, обрел цель. И пусть сейчас это угловатый, неказистый рассказ, но когда-нибудь Алан напишет целый роман, который получит повсеместное признание. И он в этом ничуть не сомневался.

Весь день и весь вечер Алан переписывал и оттачивал свой рассказ, но каждый раз оставался недоволен собой. Красочные картины, являвшиеся ему, по-прежнему рушились, стоило им только обратиться словом. Но каждый раз, переписывая их, он получал неимоверное наслаждение. Он чувствовал себя точно ремесленник, точно кузнец, бьющийся в попытках выковать безупречный клинок. Так и Алан бился в усилиях выковать идеальное орудие, способное поражать прямиком в сердце, нет, прямиком в душу! Часовая стрелка скользила плавным ходом, и Алан не заметил, как квартиру окутал бархатный полумрак. Увлеченный тяжкой работой, его разум утомился, и Алана склонило в сон. Он лег в постель и уже находился на грани сна и яви, когда его вновь посетили мысли «настоящего я». Мысли, которые могли бы сделать его рассказ еще прекрасней. Но сон уже почти полностью овладел им, и Алан сдался, убедив себя в том, что все запомнит, а завтра изольет на бумагу.

Наступило утро. Проснувшись, Алан сразу пожалел о том, что не спит. Ради чего ему стоило просыпаться? Очередные бесцельные скитания вновь жаждали заполучить его в свои вязкие объятия. Но все же он встал с кровати, решив, что пытается бороться с пустотой. Он подошел к окну и распахнул шторы в надежде на то, что бодрящий яркий свет ослепит его своим изобилием. Но напрасно. Небольшой поток света, что пробился через смог и чудом обогнул стену, растерялся, так и не проникнув в комнату. Алан разочарованно повернулся и увидел на столе раскиданные листы. И мгновенно им овладело чувство некой подавленности. «Хм, так это не сон был» - подумал Алан, взяв в руки листы, и перечитал все, что написал днем ранее. Стыд и разочарование – все, что он почувствовал. «Что же нашло на тебя вчера? Будто пьян был. Но если подумать, то даже сквозь этот пьяный бред ты помнишь, что был счастлив, что был готов изменить целый мир и нисколько не сомневался, что тебе это по силам. А сейчас? Бездарность, что пронзительно режет слух» - казнил себя Алан. Все его новообретенные цели мигом обратились ложным наваждением. Одним мимолетным порывом его жизнь в минувший вечер обрела смысл, и так же легко и неуловимо потеряла его где-то по дороге между вчера и сегодня. Алан еще раз попытался перечитать рассказ, нервно наворачивая круги по комнате, но так и не дочитал до конца. Ему до смеха стало стыдно перед самим собой. «Глупо было полагать, что набросав такой вздор, ты обретешь некую свободу, о которой так много думаешь. Решил, что теперь все изменится? Ты смешон» - Алан швырнул листы на кровать и направился в душ.

Тем временем дверь его квартиры отворилась с глухим скрипом, и через дверной проем еле протиснулась огромная коробка с пиццей, затем, пытаясь удержать ее одной рукой, а второй закрывая дверь, вошла и Ева. Услышав, как вода барабанит в ванной, она на цыпочках прошла в комнату и чуть было не навернулась, споткнувшись о разбросанные вещи Алана. Поставив коробку на стол, она решила хоть как-то избавиться от жуткого бардака и ножкой стала заталкивать кучу белья под кровать, пока не обратила внимания на листы, разбросанные поверх одеяла.

Гул воды прекратился и Алан вошел в комнату, полностью обнаженный, вытирая полотенцем волосы. Сдернув полотенце, он отскочил от неожиданности, и резким движением руки прикрыл прикрыл самые важные места. Ева лежала на кровати, прикрыв лицо одной рукой, а в другой держала листы с рассказом.

- Наверное, все же стоило крикнуть тебе. - Расплывшись в улыбке, заговорила Ева.

Алан что-то замычал в ответ, покраснев, и мигом влетел в штаны. А увидев, что она держит страницы с рассказом и вовсе оцепенел, готовый провалиться под землю.

- Какой же ты все-таки смешной, - умиляясь, произнесла Ева. – Алан, это ты написал? – продолжила она с горящими глазами.

Алан оцепенел и словно прикусил язык - неоправданная паника охватила его. Он словно стоял обнаженный на людной площади. Меньше всего сейчас он хотел, чтобы его «творение» увидела Ева. Перед ней ему было куда стыднее, нежели перед самим собой. Заминаясь, Алан мямлил что-то несвязное, и Ева расслышала только: - Да глупости это все, скучно мне было, вот я и пытался развеять тоску, написав эту чепуху.

- Алан, глупый. Это просто великолепно. Я прочитала целых два раза, пока тебя не было. И знаешь, мне так понравилось, что я даже сказать ничего не могу. Когда тебе что-либо до беспамятства нравится, тебе всегда нечего сказать. Это так же излишне, как и разговоры о любви. Ведь настоящую любовь не описать, как не пытайся. Ты просто любишь и все. И этот рассказ. Я просто влюбилась и все тут.

- Перестань, ты же видишь, что он словно неотесанное полено. Весь вечер я пытался высечь из него что-то достойное, но, увы.

- Нет, это ты перестань!  - повысила голос Ева. Ты словно и меня унижаешь,  порицая свое творчество. Тебе и не должно это нравиться. Только чужие работы в силах заставить восхищаться. А свои и должны не нравится. Это правильно, ведь нет предела совершенству. Но если он тебе так ненавистен, оставь его мне.
 Неужели ей и вправду так понравилось? - усомнился Алан сначала. - Но глаза, которыми на него смотрела Ева… Наверное, именно об этом она и говорила ему. Она жадно поглощала каждое его движение, каждый его вздох. Она верит в него – сейчас он это видит. И Алан понял: он создавал вовсе не слова, он создавал чувства, ткал их из собственного сознания, чтобы однажды ими кто-нибудь проникся. И Ева прониклась.

- Как ты назовешь его? – тихо спросила Ева.

- Не знаю, я еще не думал. Возможно, «В плену свободы». - Задумавшись, ответил Алан.

- «В плену свободы». Как мне нравится.
Удивительно, как важны для нас слова некоторых людей. Одно слово из уст такого человека может спасти, одно слово предать, одно слово может все разрушить и одно слово может все воссоздать. Одновременно, это же слово из уст другого человека может ничего не значить. Ева одним своим словом создала внутри Алана нечто новое – веру. Ее слова были для него словно ниспослание свыше, словно знак, который ему было предрешено увидеть. В этот миг он поверил в себя и сомнения его окончательно развеялись, исполнив свою роль. Алан осознал, что может создать нечто прекрасное, а стало быть, он продолжит свое дело и обязательно дойдет до конца.

Все оставшиеся дни Алан много писал. Он написал еще несколько маленьких рассказов, в одном из которых сравнил свои родные земли с бесконечно большим Городом. Иногда просто писал обо всем на свете, рифмуя слова, просто для забавы. Взявшись за письмо, он чувствовал себя совершенно другим Аланом. Здесь он чувствовал себя значительным, всесильным. Он больше не находился в своей захудалой квартирке. Как только он брал в руки чистый лист, стены вокруг него рушились, все кругом исчезало, оставляя его посреди пустоты. Он словно находился во Вселенной до Большого взрыва. И в тот момент, когда первая буква нарушала пустоту, начиналось представление  поистине Вселенского масштаба. Чернила, впервые коснувшись бумаги, порождали ослепительную вспышку, которая являлась символом нового начала. Буквы складывались подобно атомам и создавали целые новые миры. Мысли и эмоции бушевали необузданным вихрем в этих мирах, и постепенно отделяясь, становились на свои места, образуя собой прекрасные картины. Множество миров канули в небытие, скомканные в порыве злости и отчаяния, но освобождали тем самым место для их более совершенных преемников. Алан зачитывал свои творения вслух для Евы, и уже вовсе избавился от стеснения. Ева же, в свою очередь, старалась оставаться объективной, но не могла скрывать своего неподдельного восхищения и безграничного счастья, ведь каждый раз, что они встречались, Алан был настоящим. Неделя подошла к концу. Алан вовсе забыл о предстоящей работе и последнюю ночь провел без сна, заучивая меню наизусть.