стринги

АЛЕКСАНДР          ПУШИН



      С   Т   Р   И   Н   Г   И
    Двадцать семь ну-у-у очень длинных рассказов

1. Бюст                – 2 стр.
2. Ясность                – 4 стр.
3. Болезнь Петровича  –5 стр.
4. Ночь один                – 7 стр.
5. Открытое письмо     – 9 стр.
6. Третьяковская галерея – 11 стр.
7. Бизнесмен                – 13 стр.
8. В электричке            – 15 стр.
9. Ваше Высочество    – 17 стр.
10. Соловьи                – 18 стр.
11. Терпимость               – 20 стр.
12. Аэрофлот                – 22 стр.
13. Голубая моча            – 24 стр.
14. Убийца                – 26 стр.
15. Украинский синдром –28 стр.
16. Клептомания             – 30 стр.
17. Харьков                – 32 стр.
18. Крыса                – 35 стр.
19. Объявление                – 37 стр.
20. День Пенсионера       – 39 стр.
21. Семечки                – 41стр.
22. Пазик                – 43 стр.
23. Эту дрянь я не видел…- 45 стр.
24. Опоздавший                – 47 стр.
25. Джазовая Провинция  – 49 стр.
26. Ночь два                – 51 стр.
27. Любовь                – 52 стр.




ВМЕСТО  ПРЕДИСЛОВИЯ.

СТРИНГИ – это 27 коротеньких рассказов (около 30 килобайт по шкале Word, в авторские листы можно перевести). Рассказы самых разных лет. Единственный мой сборник, который в самиздатовском варианте осилили некоторые мужчины, что, в общем-то, не умаляет достоинства «сильного» пола.






Б Ю С Т

У Шурочки в пятьдесят вдруг прорезался интерес к искусству. Талант в искусстве. Она занялась скульптурой. Начала лепить из глины. «Я буду лепить бюст!» - сказала она на втором занятии в Школе Гончарного Искусства. Мастер Вика – молодая женщина в старых заношенных джинсах – улыбнулась затее Шурочки, но живо начала ей помогать. Шурочка училась прилежно. Она не садилась за гончарный круг, а лепила, как говорила мастер Вика, «по выкройке». У Шурочки долго не получался овал головы. «Нет, это не его овал», - говорила она, но не злилась, а терпеливо перемешивала глину и начинала всё сначала. Дома муж иногда, отрываясь от газеты, с ухмылкой спрашивал, где это она пропадает по вечерам. Шурочка улыбалась и отвечала, что готовит ему сюрприз.
Работа над бюстом шла медленно. Мастер Вика пыталась как-то помочь Шурочке, но Шурочка, задумчиво глядя на свою работу, говорила, что в том, что она задумала, помочь ей никто не сможет, всё будет делать она только сама...
Ей всё-таки пришлось сесть за гончарный круг, чтобы выправить овал. И через некоторое время она наконец-то облегчённо вздохнула и сказала:
- Вот он, тот самый овал.
Мастер Вика, разминая руками глину, улыбнулась и, осмотрев работу Шурочки со всех сторон, сказала, что овал очень характерный. А овал будущей головы был действительно своеобразным: снизу он был немного расширен, потом шла цилиндрическая часть и сверху на неё как бы надета шляпа, но без полей, и тулия была только обозначена. Так и хотелось из этого овала сделать голову. По случаю изготовления овала была распита бутылка шампанского. Потом Шурочка вырезала на овале подбородок. Подбородок получился мощным и «настойчивым» по словам Вики. Над губами и носом Шурочка работала недолго, но вот глаза... Глаза не получались. «Не то! Всё не то!» - говорила она, смачивала свою работу водой и заворачивала в полиэтиленовый мешок. А Вика предположила, что может глаза надо лепить после бровей. И Шурочка вдруг поняла, что глаза надо лепить одновременно с бровями. Сначала она повесила две большие дуги, потом чуть-чуть их изогнула, укоротила, и глаза «пошли». 
И одеваться Шурочка стала со вкусом, всегда со свежей причёской. Даже мини-юбка ей пошла. Ноги у неё оказались стройными и красивыми. Каждый вечер она приходила в мастерскую красиво одетой. Она начала заряжать собой всех. Все тоже приходили красиво одетыми и с причёсками. Переодевались по очереди за ширмочкой. «В мастерской завитал дух искусства!» - призналась как-то после работы мастер Вика, она сама в это время лепила какой-то необычный кувшин, две симметрично расположенные ручки которого напоминали крылья орла...
И вот в один прекрасный день Шурочка прошептала:
- Кажется всё. – Её шёпот услышала вся мастерская. Все прекратили работу и посмотрели в сторону бюста. Это был мужчина с мощным настойчивым подбородком, чуть поджатыми и плутоватыми губами, глазами, смотрящими куда-то вниз, и вздёрнутыми бровями, на плечах лежали пальцы с длинными ухоженными ногтями. Шурочка, чуть дыша, отошла от своей работы и взглянула на бюст со стороны.
- Куда он смотрит? – спросил кто-то сзади.
- И я б хотела знать, - выдохнула Шурочка. Бюст упаковали и отвезли на обжиг.
Тридцать первого декабря в канун очередного Нового Года Шурочка доставила бюст домой. Поставила его в гостиной у стены с ковром и набросила на него шёлковое покрывало. Потом она накрыла на стол: ветчина, икры, коньяк, лимоны... Муж её был шокирован, он только бормотал: «Красота! Красота!» Шурочка налила себе рюмку коньяка и, глядя на мужа, выпила.
- А это тебе мой подарок, - она кивнула на бюст, подошла и сдёрнула с него покрывало. Муж долго смотрел на бюст, потом заулыбался.
- А похож. – Он посмотрел на бюст с одной стороны, с другой, отошёл. Было заметно, что он вдруг растерялся, засмущался, как будто его раздели перед толпой.
- Конечно, похож. – Шурочка раскрыла большой коричневый дипломат. Кроме лотка яиц в нём ничего не было. – С натуры ж лепила. – Она взяла яйцо. – Это тебе за Юг девяностого. – Брошенное ею яйцо попало в левый глаз бюста. Брызги разлетелись в разные стороны, оставив на глазу жёлтую плёнку. Лицо искривилось. Второе яйцо, брошенное за Нинку Б, скользнуло по подбородку и разбилось на шее.
- Что всё это ззззначит, - вырвалось у мужа, после третьего яйца за некую Елену, которое попало в рот. Шурочка в ответ только улыбнулась и продолжила яйцеметание. Последнее яйцо за Светку-соседку скользнуло по лысине и размазалось на стене.
- Всё! – Шурочка улыбнулась, поправила причёску, подтянула колготки и бросила на пол ключи. – Квартиру я оставляю тебе. – Взглянув на себя в зеркало, она ушла.














ЯСНОСТЬ

Ясно, что ничего не ясно. Это аксиома… Нет, к этому великому открытию ведёт стройная теория, построенная на богатом жизненном опыте. То, что ясно, что ничего не ясно, дано не каждому. Только избранным. Это «Ясно, что ничего не ясно» совсем не то, что «Я знаю, что я ничего не знаю». Это – вдруг ты, если умён, вдруг узнаёшь, что ничего не знаешь. Но даже в этом нет ясности. Не ясно, знаю ли я то, что ничего не знаю. Потому, что, если я это знаю, то «ничего» здесь уже не уместно, так как я уже знаю, хотя бы то, что ничего не знаю. Иначе получается, что я знаю, что я не знаю. Что! Здесь и далее, пожалуйста, по-вни-ма-тель-ней! Где-то здесь начинается неясность. Если сделать ударение на «что», то получается, что я знаю, что конкретно я не знаю. А? И это уже не интересно. А если после «не знаю» поставить многоточие, то получится: Я знаю, что я ничего не знаю… А? А если я сделаю ударение на «я», то получится, что именно и только я ничего не знаю. Вот и получается неясность. А вот «ясно, что ничего не ясно» - это уже прелестно и свежо, и «ничего» здесь уже очень уместно, потому что ничего не ясно, даже неясно то, что ничего неясно… Очень расплывчат стакан, совсем исчезла в дыме сигарета, кончик иногда виден, но только при затяжке, а что дальше? С фильтром? Без? В чьих губах? Что за губами? И что в чём? Очень матово блестит стол. Вон та Атлантика из чёрного кофе совсем не Атлантика, а всего лишь лужица чёрного кофе или чёрного пива или ещё чего-нибудь чёрного. Неясно. Не - ясно всё! Что будет завтра. Кто будет завтра. С кем будет. С кем буду. С чем. И завтра ли. И не сегодня ли уже завтра. А послезавтра… А было ли вообще вчера. Вот уже совсем не ясно. Это, когда стакан запотевает, то совсем не ясно: отчего. То ли у него нет тепла, или около него, то ли рядом никого нет, то ли вообще и стакана нет. Нет! Тема стакана – вечная тема. Но вот, всё-таки, когда он появляется, начинается что-то проясняться… Нет-нет, не становится ясно или ясней, а всего лишь начинает проясняться. Есть разница? Должна быть. Вот где-то рядом. Но рукой её не нащупать. Это проклятое «про»! «Ясняется» ещё можно нащупать, хотя оно скользкое и всё время выскальзывает, а «про» никак, но без него, без «про», то есть, нет и «ясняется». Или есть? Когда рот становится квадратным, из него выпадает тот самый мутный стакан, трудно ведь удержать стакан стенками квадратного рта, надо подумать, отчего рот становится квадратным. От того, что ясно, что ничего не ясно, или от третьего гранёного хрустального наполненного… Но от первого в мозгах тесно и густо, значит от второго… Вот-вот. А после третьего уже ясно только одно, что всё ясно.







БОЛЕЗНЬ ПЕТРОВИЧА

Петрович сдался полностью, когда ему сказали, что его глаз в полном порядке. Не подтвердился и последний диагноз. Лазерная машина с компьютером врать не будут, - сказал седой профессор, взглянув на Петровича поверх очков. Петровичу ещё раз показали на экране монитора его глаз во всех ракурсах и отпустили. Сев в поезд, Петрович забрался на вторую полку и пролежал на ней, не двигаясь, до своей станции.
Когда он пришёл домой, глаз его уже начинал распухать. На вопрос жены «Ну, что тебе там сказали?» он ответил, что всё в порядке, глаз здоров. Наступила долгая пауза, и, когда жена начала что-то говорить, Петрович уже пил чай. К полуночи глаз ещё немного заплыл, и началась обычная дикая головная боль. Петрович выпил обычную горсть таблеток, но уснул только под утро. Забылся! Проснулся он от боли в голове. В квартире было тихо. Петрович бесшумно встал, оделся и вышел из дома.
Светило яркое солнце, и под ногами хрустел снег. От яркого света из глаз побежали слёзы. У «Трёх пескариков» было не многолюдно. Рабочий вторник. Петрович взял две кружки пива и пристроился к старичку в фуфайке.
- Ну, и что тебе там сказали? – спросил старичок, глядя на глаз Петровича.
- Здоров, как бык, - мрачно ответил Петрович.
- За это можно и выпить. – Прохихикав, старичок достал из-за пазухи начатую бутылку водки и плеснул в кружки Петровича и свою. Они чокнулись и сделали по несколько глотков.
- Я подумал, что всё напрасно, когда не подтвердился диагноз с тройничным, - сказал старичок.
- Если б тройничный, - вздохнул Петрович.
- А вот, когда тебе сказали, что всё от почек, и ты перестал пить пиво!..- старичок захихикал.
- Почки абсолютно здоровы, - безнадёжно сказал Петрович.
- И сколько ж ты тогда пива не выпил! – сказал старичок. Они сделали ещё по несколько глотков пива с водкой. Чему-то вдруг одновременно рассмеялись.
- А помнишь... – Петрович, не договорив, долго смеялся, прикрыв ладонью опухший глаз, – помнишь, когда доцент из Тулы, взглянув на меня так серьёзно-присерьёзно,  сказал, что пить надо меньше.
- Помню. – Старичок вдруг перестал улыбаться. – Петрович!- прошептал он значительно, его взгляд наполнился мыслями, - а может тебе надо больше пить!? – И его глаза заблестели радостью.
И Петрович начал пить больше. Спокойно. Методично. С утра. Сначала у «Трёх пескариков» он в компании со старичком выпивал две кружки пива и пятьдесят грамм водки, закусывал пересохшей таранькой. Потом несколько часов бродил по городу и приходил домой с двумя бутылками пива. Перед сном за новостями он выпивал литр пива с пятьюдесятью граммами водки, потом долго после телевизора смотрел в одну точку на потолке, прикрыв опухший глаз ладонью, и засыпал…
Как-то у «Трёх пескариков» он оказался рядом с мужчиной средних лет в шляпе.
- Не узнаёте? – спросил мужчина. Петрович пожал плечами. – Я, как увидел ваш глаз, сразу вас вспомнил.
- А-а-а, - Петрович попытался улыбнуться, - Хиру-у-ург...
- Дёмкин, - подсказал мужчина, и Петрович вспомнил, как лет пятнадцать назад этот хирург Демкин предлагал ему «поковыряться» в его черепной коробке. Тогда Петрович только и сказал: Вы что? – подумав: Идиота нашёл.
- А вам везёт, - сказал Демкин. – По всем медицинским идеям вам уже давно надо быть на том свете. – Он сделал глоток пива и рассказал похожую историю про одного знакомого немца. Рассказывал долго, со всеми подробностями, и после энной кружки пива Петрович согласился на операцию...
Операция длилась часа четыре. Вся клиника была на ногах.
Потом через месяц Демкин сказал Петровичу:
- Я хотел удалить тебе все мозги.
- Зачем? – удивился Петрович.
- А они тебе не нужны. – Дёмкин поднял кружку пива. – Столько лет тянуть! Ещё б месяц, другой и всё! Случайность!
- Да-а-а, - задумчиво пропел Петрович, глядя в кружку с пивом.
А через месяц он забыл, что у него «был» глаз. А ещё через месяц умер Демкин.




















НОЧЬ (ФРАГМЕНТ  ПЕРВЫЙ)

Я выглянул из-за берёзы. Это был мой дом. Я узнал его сразу по двум тёмным окнам на последнем этаже. Во всех окнах свет горел, в этих – нет. Я повернул назад, потому что прямого пути не было. Что сказать? Как объяснить? Не было прямого пути. Ночь!
Я пошлёпал по лужам. Лужи! Они могли отражать Луну, но Луны, как и прямого пути, не было тоже. Я не видел её и давно. Но всё это не о Луне. Луна! Ночные лужи!
Я завернул за угол, и передо мной неожиданно раскинулся мой дом. Он возвышался в тёмном мировом пространстве ночи огромной светящейся глыбой. Титаник ночи! Но только два окна темнело на верхнем этаже. Прямого пути не было. Ночь преградила путь.
Я побежал куда-то через площадь. Через эту площадь надо было только бежать. От бега всё вокруг свистело. И вдруг, уже находясь на середине площади, я снова увидел свой дом. Во всех окнах горел свет. Во всех да не во всех. И откуда здесь взялась эта Площадь Ночи?! Или это Ночь Площади?
Я оглянулся, ведь прямого пути не было. Только бесконечная ночь. Осмотревшись, я попятился с площади и пошёл по самой узкой улочке. Почему по узкой? На узкой улочке трудно разминуться, и может наконец-то кого-нибудь встречу. Её? Я долго бежал по этой узкой улочке, поворачивая то влево, то вправо. Никого не было. Уж очень поздняя была ночь!
Я остановился, прислонился к тополю и, закрыв глаза, запрокинул голову. Тополь! Когда ж я открыл глаза, то сквозь тополиную листву увидел дом. Да, это был мой дом. Я набрал побольше воздуха и снова закрыл глаза. Я ни о чём не думал. Я вспоминал и не вспомнил. Крупная  капля дождя упала за воротник рубашки, и я оглянулся. По-прежнему сквозь тополиную листву двумя черными глазами на меня смотрел мой дом. Ночь раздевала.
Я знал, что одно окно уже никогда не будет мне светить. Это означало, что во втором света не будет тоже. Какая-то дерзкая мысль больно кольнула, и я побежал по полю. Высокая трава уже была влажной, и я промок. Я устал бежать, упал лицом в траву и открыл глаза. Это, теперь это мой дом! Он смотрел на меня одной чёрной ямой. Но потом её всё-таки вытеснили две чёрные точки окон моего дома, и я вскочил. Куда бежать? Кругом столько пустого пространства. Я закрыл глаза. Ночь огромна!
Открыв глаза, я свернул в лесок, который был слева. Не смотря на темноту, берёзки были видны прекрасно. Я вдруг услышал гудок и ускорил шаг. Ветки захлестали по лицу. Между деревьями показался поезд, и я побежал. Ветки перестали хлестать вдруг. Когда я выскочил на шпалы, последний вагон удалялся. Его шум и скрежет его колёс ещё были рядом, но стихали. Ночь уносила последний поезд.
Но я побежал за поездом. Не догнал. Это всё? Я сел на рельсы и оглянулся. За насыпью стоял мой дом. Я вскочил, перепрыгнул через ров и остановился, вспомнив, что прямого то пути не дано. Две чёрные точки резали чёрное пространство ночи и испускали какие-то странные лучи: Светили, но уже не грели. Не грели и не светили! Так точней… Надо обойти всё это, ведь прямого пути… Впереди только ночь!
Я шагнул в сторону и провалился в яму с водой. Вода была очень холодной, и я начал замерзать. Ухватившись за какие-то ветки, я подтянулся и выглянул из ямы. Никого. От напряжения стало больно в руках и ещё больней в душе. Ветки резали пальцы, ночь – душу. Я почувствовал, как начало сводить спину, и, уцепившись за какой-то прут, как за соломинку, подтянулся и повис в ночи. Стало легче. Спина успокоилась. Я понял, что выживу. Я снова поверил в себя. Зеркальная гладь воды в яме заблестела, и я снова увидел два окна. Это был мой дом. Мой дом!.. Я потянулся к нему, но соломинку рухнула. Поспешил, - пронеслось в голове. – Наивный. - Я успел посмотреть по сторонам: ничего не изменилось, вот только становилось холодно. Яма леденела и затягивала. Я отчаянно зашевелился, уже образовавшаяся корка льда начала трескаться, и её острые края рвали на мне одежду…Но стало тихо. Только я глубоко дышал. Вверху тучи как-то чуть-чуть раздвинулись, и на небе появилась звезда. А ночь крепчала.
 Крепчал и мороз. Я попытался сопротивляться и пошевелил рукой, но лёд уже схватил крепко. Руки замерзали. Мороз обжигал. Обжигал! Значит, ещё не всё! Всё ерунда! Я рванулся, и лёд треснул. Я высунул голову высоко из ямы. Дом был совсем рядом, рукой достать. Две чёрные точки на верхнем этаже уже начали согревать душу и заполнять пустоту. Они засветили маяком. Я улыбнулся: они давно светят маяком и особенно тогда, когда я не знал куда идти… Всё это длилось одно мгновение. Ночь!
Руки уже не помогали, и  стало тихо! Я выплюнул осколки льда. Лёд! Я ничего в нём не понимал. Лёд и всё. Ледяная жизнь. Вдруг почему-то  вспомнил, как пили с Кафкой ледяное пиво, хотя я совсем не любитель ледяного, да и Кафка тоже… Примёрзла моя левая рука. Никакой боли. Сердце ещё чуть-чуть билось. Потом примёрз подбородок. Сначала я испугался, но потом привык. Я даже лизнул лёд. Хотел лизнуть. Язык не двигался. Ну и что? И что говорить? А лёд блестел. И две чёрные точки моего дома не плавили его. Я смотрел на мой дом. До него можно было дотронуться рукой, но вот только и другая рука примёрзла. Ночь почернела полностью, но становилось светло.
 Потом замёрзли и мои глаза.












ОТКРЫТОЕ  ПИСЬМО  (В  АЛФАВИТНОМ  ПОРЯДКЕ)

АНДРОПОВУ
БРЕЖНЕВУ
ЕЛЬЦИНУ
КРАВЧУКУ
СТАЛИНУ
ХРУЩЁВУ
И ТЕДЕ  ДО «ЭЮЯ»
И ИХ МНОГОЧИСЛЕННОЙ АРМИИ РАЗНЫХ ТАМ МИНИСТРОВ,
ПОМОЩНИКОВ
И РОДСТВЕННИКОВ И ЗНАКОМЫХ
(НЕТ ГОРБАЧЁВА?  НУ-У…)

Итак, господа свершилось! Я взял землю! Землю под огород. Дали землю – так наверно будет правильней. ЧЕ-ТЫ-РЕ СОТ-КИ! Может чуть-чуть больше. Когда «брал», я оправдывался перед своим богом тем, что я не последний и не такие «взяли». Есть у меня друзья: один физик приличного уровня, другой пе-да-гог. Я был уверен в том, что они никогда не опустятся на землю (в хорошем, конечно, смысле этого выражения) и будут заниматься своими ОБЩЕСТВЕННО - ПОЛЕЗНЫМИ делами. Я горько ошибся: первый «взял» землю ещё в прошлом году, а второй, скрипя зубами, я сам лично видел следы от скрипа зубов, - в этом. И они «взяли» землю так далеко от тех мест, где сами живут, что уже сама одна дорога до этой земли обращает гневно-ласковый взор в вашу, господа, сторону. Может она, эта дорога то есть, ещё и приведёт к вам…
Короче, я «взял» огород! Помните слова песни «Первый раз! Должно мне повезти»? В сельском хозяйстве я разбираюсь примерно так же, как тот литературный герой Твена в его рассказе «Как я редактировал сельскохозяйственную газету». Может немного лучше, так, например, как дворничиха разбирается в ядерной физике после апреля 1986 года. И Тот Апрель тоже, кстати, благодаря вам.
Я ПОСАДИЛ ЧЕТЫРЕ ВЕДРА КАРТОШКИ! Картошку я не очень люблю, но все сажали. Второй хлеб! Я б сказал, что третий, а второй – водка. Думаю, что некоторые ребята со мной согласятся. Сразу за картошкой идут две грядки зелени: петрушка, укроп и сельдерей. Они вообще не взошли. Потом идут редька и редиска. Прекрасно! Прекрасно! Если б вы только видели сейчас моё лицо, когда я об этом пишу! Сочные! Сладкие! И много! Уже наелся, наверно, на всю жизнь. Редиска! Редиска! Дальше идут бобы. Я их никогда живьём не видел. Кто они? Как растут? Знал только, что ими кормили негров в Америке, когда они ещё были рабами, на плантациях. Сначала я решил, что это сорняк. Хорошо, что сначала не было времени на прополку, а потом мне сказали: « Да это же бобы!» Я присмотрелся, и, действительно, это были бобы, уже появились маленькие стручочки. А фасоль! Как она цвела! Как росла! Поехали дальше. КА-БАЧ-КИ! Я очень люблю жареные кабачки. У-у-у! А вы? Могу угостить. У меня их много. С середины июля я ем СВОИ КАБАЧКИ. Не ваши. Не чьи. Даже помидоры принялись, отцвели и уже буреют. Когда я вижу помидору, у меня почему-то всегда перед глазами Краснодарский край: огромное помидорное поле, огромная пирамида из помидор, которая с каждым днём всё проседает и проседает… А перец! Хотел бы я посмотреть на ваши лица, господа, если б вы взяли в рот мой острый перец. Жгучий, как …Э-э-э, господа. А скоро ещё будет и сладкий. Ну, что же вы обиделись?.. А ещё на моём огороде растёт тыква. Вот так, господа. Я уже окупил стоимость огорода, посадочный материал, проезд; я этим летом ещё ни разу не ходил на базар, чем безусловно нанёс ощутимый удар по базарной индустрии. Конечно, с вами я и такие, как я, тягаться в этом «ощутимом» деле ещё не можем, но всё-таки! Да! из тыквы можно делать повидло. А не будет сахарочка, так можно кашу варить с пшеничной крупой на молоке. А? Мои дети любят.  Кукуруза и подсолнух растут у меня плохо. Я посадил их только для экзотики, честно признаюсь. И морковь и буряк у меня не получились. Я забыл ещё про лук. Хорошо растёт. Будет много. И ещё несколько слов о колорадском жуке. Прожорлив. Ну и прожорлив. Наверно, как вы. Сила! Но с ним бороться, наверно, всё-таки полегче, чем с вами. Ничем не рискуешь хотя бы. Полегче. Хотя он плодовит до безумия.
Вот, такие мои огородные дела вкратце, уважаемые господа. Ответьте, пожалуйста, на один только вопрос:  как же так вы со своей армией институтов, вахснилов, председателей колхозов, агрономов и механизаторов, с огромным парком пусть не самой передовой техники и т.д. и т.п. не смогли забросать нас горожан и всех остальных  всем тем, что я выращиваю у себя на земле?.. Нет, не совсем правильный вопрос. Зачем при всём перечисленном в начале этого абзаца мы, потея, дряхлея, старея, рвёмся на огороды, забивая электрички и автобусы, на автомобилях, сжигая бочки бензина, по дорожью и бездорожью. Кстати, о дорогах. Нет? Хорошо. Можете не отвечать на мой вопрос. Не отвечайте. Все, всё равно, всё знают. Все! Всё! Правильный ответ – это мы сами. А ведь многие из огородников способны решать большие дела, которые настоящий огородник никогда не решит, не умаляя, конечно, его достоинств. И потому огороды  не есть физический предел этих новых огородных дел мастеров. Сфера их деятельности будет расширяться, уж будьте уверены. Может, придётся и вам потесниться. А почему бы и нет?! Они придут к вам с лопатами и вилами, если не диффундируют через границу двух сред. И ещё… лишь бы они не состарились. Лишь бы не состарились. Тогда…
Итак, прощайте уважаемые господа. Прощайте.








ТРЕТЬЯКОВСКАЯ ГАЛЕРЕЯ

То, что Танька любит искусство, я знал давно, как только познакомились. Но не до такой же степени…
Это был субботний день. Мы вышли из метро. Дул пронизывающий ветер. Городской сквозняк, как я его называл. Мы пошли по серой улице.
- Зайдём в Ёлки-Палки! – предложил я. – Перекусим.
- Нет. – Она рассмеялась. – Искусство воспринимается только на голодный желудок.
Я мысленно не согласился с ней, хотя помнил, что сытое брюхо к учению глухо. Но то к учению, и сытое, а я хотел только перекусить, чтоб в желудке…
Мы зашли в музей. В Третьяковке я не был сто лет. Тогда, сто лет назад, я ходил в неё два дня подряд, обходил всё и навсегда. И вот… Третьяковка изменилась. Всё как-то так и не так. Нет, не изменилась. Мы сдали куртки в гардероб и пошли к началу осмотра.
- Идём сразу на второй этаж, - сказала Танька и почти побежала. – Начнём со второго. – Она почти летела по ступенькам. Я за ней. Уже мелькали картины, а она всё мчалась. Потом она вдруг остановилась, как вкопанная. Просто скульптура какого-то мужика с бородой, полуголого. Ну и что? – Я посмотрел по сторонам. Одна картина меня вдруг чем-то поразила. Отпевали мертвецов, это я сразу понял. Я посмотрел на табличку: Верещагин, «Отпевание погибших».
- А почему они все раздеты? – спросил я Таньку и оглянулся. Её рядом не оказалось. Я окинул зал взглядом. Таньки не было видно. В какой же зал она зашла? Из этого было только два выхода в другие залы. Я решительно почему-то пошёл вправо. В этом зале её не было. Её не было и в другом зале. Я сел на скамейку и задумчиво упёрся в картину Репина… Кажется, это был Репин. Мысль была только одна: Где её теперь искать в этих бесконечных залах, в этой толпе. Я попытался вспомнить, что ей нравится в искусстве больше всего. Я не знал её вкусов. Ай-я-яй, - поругал я себя и решил ждать её у гардероба: одеться то она должна, и номерки у меня. Я вышел из зала, спустился к гардеробу, забрал плащи и начал ждать.
Музей уже начали закрывать, и старушка гардеробщица усмехнулась:
- Что, невесту потерял?
От злости я хотел ей грубо ответить, но только мило улыбнулся, вышел из музея и поплёлся, глядя по сторонам, в сторону метро. Нет, Таньки положительно нигде не было. Я зашёл в Ёлки-Палки, набрал еды, взял бутылку водки и сидел, пил и ел до самого закрытия. Так я волновался. Идиот, - сказал только я себе. – Два месяца знаком, а даже ни адреса… Телефон! – Я достал из кармана мобильник и набрал её номер. Номер ответил каким-то гнусным голосом что-то по-английски. И так он отвечал мне всю неделю. В субботу я решил сходить в Третьяковку. Что-то мне подсказывало, именно в субботу, именно в пять вечера, как и прошлый раз, она здесь окажется. Не оказалась. Не оказалось её и в следующую субботу, и в следующую. А я её так любил.
А через год, ну так случайно получилось, я женился на Светке. По любви, но случайно. Такое часто встречается. И оказались мы с ней в Харькове. Что нас занесло в этот город, не знаю. Пошли мы с ней на вещевой рынок за какими-то дешёвыми шмотками. Я спросил у продавца: Сколько стоят жёлтые джинсы. Я вообще любил всё жёлтое. Это, говорят, цвет разлуки. Но я не верил в эти глупости. Продавщица задумалась, а я оглянулся: - Свет, неплохие… - Светки рядом не было. Я посмотрел по сторонам. Не было нигде. Учитывая опыт прошлого года, я стоял на месте и не двигался. Так быстрей она найдётся. Или я найдусь. Но время шло, а мы не находились. Когда я понял, что ждать больше не имеет смысла, и под подозрительный взгляд продавщицы жёлтых джинсов двинулся в сторону предполагаемого метро, я столкнулся лоб в лоб, нос в нос, глаза в глаза с … Танькой.
- Где ты шляешься? - крикнула она на весь рынок. – Всю Третьяковку обисходила. Год тебя везде ищу!.. 
































БИЗНЕСМЕН

Эн посмотрел в окно. Светило яркое солнце. Где-то пела Маша Распутина, и её голос сливался с голосом города. Эн выпил рюмку коньяка и закусил лимоном и шоколадкой. Он долго смаковал во рту и коньяк, и лимон, и шоколад. Потом он выпил чашечку своего любимого колумбийского кофе и только после этого он принялся за записную книжку: он долго листал её, делая записи на разных страницах. Потом он снял трубку телефона, но номер набрать не успел: в прихожей прозвучал звонок, потом кто-то там прошлёпал, потом отдалённо прозвучал мужской голос, и через некоторое время в дверь просунулась седая старушечья голова:
- К тебе.
- Ко мне? – Эн задумался. Он никого в это время не ждал. – Ну-у-у, что ж, проси.
Старушечья голова исчезла, и вскоре в комнату вошёл молодой человек крупного телосложения. Широко улыбаясь, он протянул Эну руку:
- Чингиззз. – И буква «з» прозвучала, как полёт мухи.
- Очень приятно, - мгновенно сказал Эн и бросил на Чингиза изучающий взгляд. Чингиз был светловолос, голубоглаз и больше походил на финна.
- Я к вам по небольшому дельцу, - начал Чингиз. Эн пригласил его присесть в кресло.  – Мне и моему коллеге нужны двести пятьдесят тысяч. – Сказав, Чингиз сделал паузу и выжидательно посмотрел на Эна. Эн ничем не выдал своего удивления началом разговора. Потом после, видимо, умышленно затянутой Чингизом паузы он спросил:
- Я - то чем могу помочь?
- Вы даёте мне двести пятьдесят тысяч, и я беру вас в долю, - мгновенно сказал Чингиз.
- В долю? – Эн усмехнулся. – У меня нет таких денег. Это раз. И что за доля? Два.
- Товар, - сказал Чингиз. – Помните, как у Маркса: деньги-товар-деньги. – Он кивнул в сторону бронзовой статуэтки Ленина на столике. – Во Львове лежит товар. Завтра он будет там стоить двести тысяч, а послезавтра здесь – миллион. Вы…
- Какой товар может быть в каком-то там Львове? – Эн рассмеялся.
- Вы даёте мне деньги, - продолжил Чингиз, - и мы выкупаем этот товар.
- Кто ммммы?
- Я, мой друг Катул, вы и …
- Стойте, вы не ответили на мой первый вопрос…
- Сейчас. Неважно. – Чингиз рассмеялся. – Ваш брат Ка сказал, что машину вы продали и…
Эн рассмеялся, перебив Чингиза:
- Машину! Ха-ха! Когда ж это было?! Лично я уже всё проел и протранжирил.
- Вы не правы. – Чингиз покачал головой, и в голосе его прозвучала угроза. – Ели! Проели! Но считать то не разучились! Вы ж математик! Лобачевский!
- Я вас не знаю, - подавлено сказал Эн. «Рэкет,» - пронеслось у него в голове.
- И не надо знать! – взвизгнул Чингиз. – Деньги на бочку и ждите квитанции… А впрочем, - Чингиз порылся в нагрудном кармане тенниски и протянул Эну клочок бумаги, - если очень хотите, фирма «Карадаг».
- На бочку или в долг? – Эн мельком взглянул на клочок бумаги. Его вопрос, похоже, очень обидел Чингиза, но не настолько, чтоб тот ушёл.
- Эн, - Чингиз посмотрел на часы, - вы очень много говорите, а сегодня уже скоро станет завтра. Я скажу больше, я даже знаю, где вы держите свои деньги. – Чингиз встал. Эн заволновался. Его руки вспотели, в голове загудело, и сердце забилось сильно-сильно… Он опустил голову.
- Чингиз, - пролепетал он вдруг, - у вас шнурки развязались.
- Что? Где? – Чингиз сначала опешил. – Ах, да, действительно. Я всегда забываю про шнурки, а это не безопасно в таком деле. – Он нагнулся и начал зашнуровывать саламандровые туфли.
Эн был молниеносен, сказались занятия в детской школе по карапе: : в одно мгновение он схватил бронзовую статуэтку Ленина и обрушил её на голову Чингиза. Раздался хруст черепа. Чингиз рухнул на пол, приподнялся на руках и посмотрел на Эна. В глазах его было сначала удивление, потом -ярость. От этого ещё больший страх овладел Энном, и, гонимый страхом, он ещё одним ударом статуэтки проломил Чингизу череп над правым глазом…
- Ти пащалеещь оп эттом, - зловеще прохрипел Чингиз, пытаясь поднять с пола свой вывалившийся глаз. – Катюл найдёт тебя и под землёй, и над землёй… - Он покачнулся, сделал шаг к Эну. Эн в ужасе отскочил к двери и… проснулся.
За окном светило яркое солнце. И была тишина, только стенные часы мирно тикали. Эн облегчённо вздохнул, улыбнулся и надолго застыл в сладостной зевоте. В это время в комнату заглянула седая старушечья голова и проскрипела:
- Николенька, там к тебе какой-то Катулл…







 



В ЭЛЕКТРИЧКЕ

- Ты когда последний раз видел, как плывёт уж? – спрашивает Стас. Борис не отвечает, его угрюмое лицо обращено к окну. За окном электрички мелькают берёзки, сосны и холмы, холмы, холмы. Стас прищуривает один глаз и задумчиво смотрит куда-то вдаль. Изредка он чему-то усмехается и чешет затылок, каждый раз при этом сдвигая кепку на глаза. В электричке уже немноголюдно:  две бабки с мешками, старичок с внуком и ещё несколько согнутых спящих фигур.
- Да-а. – Стас вздыхает. – В природе столько доброты. – Он смотрит на Бориса и хитро улыбается. Угрюмое лицо Бориса никак не реагирует на его слова. – А карасиков ты когда тягал? – спрашивает Стас. – Представляешь: тихо-тихо, полная тишина, и поплавочек дёрг, дёрг. А?
Борис бросает на Стаса рассеянный взгляд и снова в окно. Некоторое время они молчат.
- А аистов ты когда-нибудь видел? – Стас направляет на Бориса уничтожающий взгляд. Борис шмыгает носом, лицо его ещё более обращается к окну.
За окном уже холмистая степь и где-то далеко-далеко лесок. Стас в нескольких словах рассказывает, что аисты у его дома на столбе свили гнездо и живут и размножаются вот уже несколько лет. – Сколько ума в природе! – восхищается Стас. Эти его слова видимо задевают Бориса, легкая усмешка ложится на его левую щеку. – Я б не смог в городе, - продолжает Стас. – Город… - Он снимает кепку и чешет затылок. – Ну что там? Не пойму.
На остановке в вагон входит несколько мужиков с ружьями за плечами. Они долго выбирают место, где бы сесть, и рассаживаются у выхода спиной к Стасу.
- А когда я смотрю на жаб, на их надутые морды!.. – Стас трясётся от смеха. – Это… это… это… А как они поют! Вот это хор! – Стас достаёт из нагрудного кармана пиджака сигаретку, долго крутит её пальцами и засовывает обратно. – Ты хотя бы в мире животных смотришь?
Борис отрывает лицо от окна, рот его чуть-чуть искривлён улыбкой.
- А коршун! – Стас закрывает от удовольствия глаза и покачивает головой.
Борис тоже начинает покачивать головой, но он не смотрит на Стаса, его взгляд устремлён куда-то мимо.
- Как он парит!  - говорит Стас. – Гордо, уверенно, свободно! – И Стас начинает рассказывать о том, как он подолгу может наблюдать за полётом коршуна. – Свобода! – заканчивает он свой рассказ о коршунах.
- Стас… - Борис начинает тихо смеяться. – Ты когда-нибудь видел лицо моего начальника, когда он… - Смех вырывается изо рта Бориса и не даёт ему закончить фразу. – Когда он… когда он… - старается Борис, - когда он … делит премию, - с трудом заканчивает Борис и каким-то невероятным образом кривит левую щеку, при этом один его глаз смотрит вниз, другой вверх, подбородок сначала слегка трясётся, потом сильней, ещё сильней, и Борис начинает хохотать.
За окном мелькает табун лошадей. Где-то далеко за чёрную тучу прячется малиновое солнце.














 































ВАШЕ  ВЫСОЧЕСТВО, КТО  ТЫ?!

Она всегда была у меня за спиной. Иногда чуть сбоку. Я говорил ей, что возьму её за себя замуж только тогда, когда она станет передо мной в полный рост и лицом ко мне. Да и то подумаю ещё…
И она повернулась к тебе лицом?! Ха-ха! Вот везунчик!
Нет. Что вы!? Даже не стала передо мной.
То-то! И всё-таки, как ей удалось тебя опутать?
Трудно сказать. Она ещё в школе сидела за спиной. Это так неприятно и нудно, когда кто-то сидит у тебя за спиной и заглядывает к тебе через плечо. И списывает. Сколько раз я говорил ей, что это неприлично.
Помним-помним. Потому то ты так и рвался сесть за последнюю парту. Чтоб за спиной была только стена. Ха-ха, хорошо, что не стенка.
Ну и что, что сел? Так она начала сопровождать меня в школу и из школы. Везде. Нет, вы не поверите, я не хотел быть с ней.
Лжёшь, милый, лжёшь. Ты всегда мечтал о ней.
Вы что-о-о!?
Мечтал-мечтал. Мы видели. Мы ещё думали: И что он в ней нашёл? Костлявая. Череп оголён местами. Уродина длинная. Ох, как ты мечтал о ней!
Вы что?! Никогда. Может, привык к ней, к её присутствию. Я никогда не мечтал о ней. Даже когда вскрывал вены…
Это когда зимой в тайгу без ничего?.. Да-а-а, это было безумие, нелепейший способ бракосочетания.
Это была вершина вдохновения.
Ты хорошо выпутался из того вдохновения. Без пальцев правой руки…
Левой. И с мозгами.
С мозга-а-ами. С мозгами - это хорошо. Мы любим мозги, особенно барашка… А мы, к стати, хорошо с ней знакомы. Знаем её нравы, вкусы. Она больше предпочитает стариков, больных, несчастнослучайных. Но ты-то! Ты!
Я наверно привык к ней. Привычка – это вторая форма любви.
Ха! Конечно, выходить за стариков это скучно и даже обыденно. Хлопотно. Ну что там, старик он есть старик. Или больной. Особенно безнадёжно. Но старикам во все века не удавалось главное, что удалось тебе. Ведь, если она уломает, то всё, навсегда. Развод возможен только по-итальянски.
Не только…
Никак не поймём, как же тебе удалось развестись с ней. Ты не только ожил. Ты зажил ещё слышней. За тобой выстраиваются очереди. Ты теперь у каждого на полке. В метро у всех в руках только ты. Посидеть рядом с тобой престижно. Выпить за тебя, за упокой твоей души - чуть ли не долг. Как? Неужели деньги?
Не только. Совсем не деньги.
Ну, признавайся! Говори!
Молодость.



















































СОЛОВЬИ

Всё покачнулось вдруг. Сначала Потёмкин уехал в Америку навсегда. По еврейской линии. Без него стало трудно. Потом Снегины развелись и куда-то исчезли. Врозь они были неинтересны, как чужие, а вот вместе это было что-то. Теперь пусто. И, наконец, уволили с работы. Многих уволили. За так. Как за хорошую службу Советскому Союзу. А ведь всё шло как по маслу: детсад, школа с золотой медалью, институт с красным дипломом, работа с престижной оборонной тематикой. Всегда собирались на шашлыки… Водка, портвейн, коньяк… И ничего было не надо. Только б работать! Работать. Работать?
Пиво ударило в голову не сразу, только на пятой кружке. Пиво это лучшее, что придумало человечество от тоски. Это тоже в духе времени. Сергей – мой новый хороший случайный знакомый сказал:
- Коленька, не волнуйся, я тебя устрою. – Он оторвал от окуня плавник и задумчиво засосался.
Иван сделал глоток пива и сказал, что для Сереги устроить кого-нибудь на работу, как раз плюнуть.
Появилась приободрённость.
- И Иван в стороне не останется. – Сергей посмотрел на Ивана. Иван согласно кивнул:
- Будет тебе железо, Коля, будет.
- Давайте выпьем за Колю, - предложил Толик. Выпили за Колю.
- Ты завтра позвони мне так часиков в одиннадцать, - сказал Сергей. – Договоримся о встрече. Сколько, чего. – Он осмотрел со всех сторон голову окуня и швырнул её под стол. – Между прочим, у Толика тесть в ГАИ работает. Больша-а-ая шишка, если что…
- Да-а, - Толик оторвался от кружки с пивом,- ты не стесняйся. Если что, звони, мы мигом. Раз плюнуть. Он вообще человек с большой буквы. У тебя есть телефон?
- Можно позвонить одной знакомой старушке Ка часиков в девять вечера…
Толик записал номер телефона, и все переключились на одну знакомую старушку Ка. Так и допили всё пиво. В этой пивной атмосфере жизнь слегка порозовела, оглянулась и на некоторое время обнадёживающе замерла.
Утром в голове было больно. И желудок зашалил. Некоторое время шла борьба с самим собой, и свет в окно врывался сквозь призму проблем. За окном же лил дождь. Видимо, был северо-западный ветер. Он навыл вчерашнее застолье. Стало полегче, хотя… Ну, зачем так сразу и смеяться. После чаёчку было приятно выйти из дома. В мозгах немного прояснилось, и дождь перед глазами превратился в капли чудесной воды, падающей с неба. Часы показывали одиннадцать утра. Пора звонить Сереге. Телефон-автомат сработал не сразу, только через несколько кварталов. Серёгу долго звали к телефону.
- Ты-и зна-аешь, - пропел он в трубку. – Позвони, э-э-этак … попозже. Сейчас такая закупорка…
- Когда попозже?
- Ну-у-у, этак завтра, но лучше в конце недели. Согласен?
Не соглашаться было нельзя. Вспомнилось вдруг, что месяц назад точно таким же тенором приблизительно то же самое пел племянник жены…
Иван сидел в своём кабинете и смотрел в потолок.
- Опа-а-аздываешь, дорогой, - пропел он. – Я чуть было уже не ушёл. – Он долго рассказывал о том, что у них в отделе умер сотрудник, такой хороший человек, а в конторе даже денег нет на похороны. Иван замолчал и вдруг даже прослезился. В кабинете повисла мёртвая тишина. Спрашивать о себе стало как-то неудобно, но сказать, что жизнь всё-таки продолжается, пришлось.
Иван долго тёр левый глаз и сказал:
- Вот такая жизнь пошла.
Потом двухминутное молчание длилось, как вечность. Пришлось сказать сокраментальные слова «Эх, жизнь» и уйти.
На улице дождя уже не было, но стало как-то пасмурней. В рюмочной «Под аркой» сто грамм водки неприятно разлились в душе и смешались таки с какой-то слизью в желудке.
Вечером старушка Ка встретила чаем. Нашлись силы отказаться, переодеться и заняться электропроводкой. Она сказала, что звонил некто Толик и просил передать, что его тесть уехал в отпуск и будет через месяц другой, а может и больше…
- Ззпазибо, - проскрежеталось, и взгляд остановился на бороздке в штукатурке. Она была кривой и не очень аккуратной. Вспомнилось вдруг, что и провод остался в магазине. Подумалось, что там ему и место. - Клавдия Константиновна, как вы смотрите, если мы завтра продолжим?
Старушка Ка выглянула из-за очков и пропела:
- Дорогой ты мой соловушка, я могу подождать и месяц, и другой… И год. – И её взгляд поверх очков вцепился в меня.
Вот и вся песнь. На улице тускло светило яркое солнце. Можно и кончать? Не-ет. У пустынного пивного ларька стоял Вовка Дэ и грустно смотрел в пивную кружку.
- Грустишь?
- Пакостно, когда электроны вдруг начинают на ядро падать, - сказал Вовка Дэ и посмотрел на меня откуда-то снизу. – Пиво будешь?
- Нет. – Пива действительно не хотелось. – Ты зайди завтра ко мне на работу…
- Так тебя ж уволили…
- Зайди, зайди. Есть одно выгодное дельце на сто тысяч. На миллион.
Вот теперь всё!




ТЕРПИМОСТЬ

На тысяча седьмом подорожании с точностью плюс-минус сто подорожаний народ сдался. Это было заметно по тишине, воцарившейся над всеми городами и сёлами. Сё-ла-ми! Даже лес перестал шуметь. И волны бились о берег без шума, только с брызгами.
Е. Пугачёв выстоял многокоридорную очередь, чтобы получить зарплату. Выдавал зарплату директор предприятия лично. «Мы должны быть с народом», - трогательно говорил директор, протягивая зарплату и заглядывая в глаза получающим зарплату.
Получив зарплату, Е.Пугачёв вышел на улицу и вдохнул морозного воздуха. Зимы ещё не было, но мело мелкой снежной крупой. В магазине «За углом» толпа мужиков молча сбрасывалась на бутылку. Е.Пугачёв успел: ему достались две последние капли специальной пипетки. Лет десять назад пипетку изобрёл некий умелец Удальцов Егор Константинович с Урала: она была побольше обычной аптечной пипетки, концы узкого горлышка скруглены, и капля получается ровно такой, что таких капель в поллитровой бутылке было ровно тридцать штук (к тысяча седьмому подорожанию Удальцов уже доказал и теоретически и на практике, что пятьсот делится на тридцать без остатка). В рыбном отделе магазина Е.Пугачёв попросил начистить спичную коробку чешуи зеркального карпа, тут же в углу магазина бородатый мужик в одноухой ушанке всего за две красненькие на своей миниатюрной мельнице перетёр чешую в порошок. Выйдя из магазина и став лицом к ветру, Е.Пугачёв пересчитал остаток денег. Минуту его лицо сохраняло задумчивое выражение, левый глаз исчез в прищуре. Всего минуту, не больше…
В хлебном магазине была очередь. Небольшая молчаливая очередь. Сзади кто-то что-то роптал, кто-то впереди шепеляво повторял, что вот сейчас нажрётся хлеба и уляжется спать сладким вечным сном. Когда подошла очередь Е.Пугачёва, он заказал чёрного. Продавщица, женщина с крупным невыразительным лицом, положила на весы полбуханки хлеба, отрезала от неё треть, потом обе части бросила на прилавок и упёрлась взглядом в стрелку весов. За стрелкой следил и Е.Пугачёв. Он согласно кивнул продавщице, бросил на прилавок деньги, и она бережно смела крошки хлеба с чаши весов в маленький газетный кулёчек.
Выйдя из хлебного, Е.Пугачёв остановился около нищего: совершенно облысевшего в разорванной тельняшке без одного рукава и босого. Взгляд нищего был устремлён чуть повыше головы Е.Пугачёва, губы его шевелились, пальцы правой руки тёрлись друг о друга, и мизинец на левой ноге дёргался. Е.Пугачёв, тщательно порывшись во всех своих карманах, бросил в кепку без козырька на асфальте горсть бумажек, извинился, что это всё, что у него есть, и подбодрил нищего, что морская пехота ещё пригодится.
Дома было тихо. Е.Пугачёв вошёл в тёмную кухню, выложил свои покупки на стол, слабо освещённый из окна бледной луной. Потом он умылся, намочив руки в холодной воде и приложив их влажными ладонями к лицу на некоторое время. Вернувшись в кухню, он сел за стол.
- Ты, Кать? – спросил он, разворачивая газетный кулёк.
- Я, - ответил из-за его спины женский голос. Е.Пугачёв отодвинул спичечную коробку с рыбьей чешуёй на край стола.
- Ты знаешь, что такое терпимость? – спросил он.
- Я знаю про дома терпимости, - ответил женский голос.
- Я не о том. – Пугачёв поднёс ко рту пипетку с каплями. – Терпимость – это форма выживания. – Он выдавил из пипетки капли в рот, сморщился и понюхал крошки хлеба. Потом он посмотрел на бледный диск луны за окном. Улыбнулся. Встал. Прошёл мимо невысокой широкой женской фигуры. Было слышно, как скрипнула одна дверь, другая, потом какой-то шорох. Е.Пугачёв вернулся в кухню. Бледный диск луны подчёркнуто ярко отразился на лезвии топора.
- Терпимость – это ещё и способ самоубийства, – сказал Е.Пугачёв.
- Опять философии начитался, или мужики, наконец – то решили делом заняться. – Женщина усмехнулась.
- Нет. – Е.Пугачёв тоже усмехнулся. – Просто я нажрался. Сыт до подбородка. – Он посмотрел на луну, потом подошёл к женщине и поцеловал её в лоб. – Я скоро, - сказал он и, помедлив, ушёл, осторожно прикрыв за собою дверь.
ЭПИЛОГ
Он не вернулся. Его казнили через пять лет на Красной Площади в Москве. Четвертовали.




















АЭРОФЛОТ РОССИИ

Взлетели!
Все волнения, что отменят, перенесут, запретят, остались позади. А для волнения было много причин. Во-первых, Аэрофлот России... хотя, впрочем... Во-вторых, шёл снег. Да! Да! За стеклом иллюминатора был настоящий снегопад. А кто знает, что там. В-третьих, мне всегда не везло. Как только я лечу куда хочу, так чёрт знает что! То снег, то лёд, то дождь, а то и вообще ничего, просто так.
А вот сегодня вылетели вовремя!
Улетели! Я вытер со лба счастливый пот и посмотрел прямо по курсу. Отпуск! Кавказ! Горные лыжи! Глинтвейн! Разговоры разные! Может случайная последняя любовь... Да, конечно, но... в моей кутерьмовой жизни всё может случиться. Как у всех людей с прекрасным аппетитом и с постоянно хорошим настроением обязательно что-то должно случиться. Нет, то, что немного потрепали нервы «улетим - не улетим», не считается.
Летим же! И ничего, что Кавказ не принимает уже какие-то там сутки.
Я посмотрел вправо от себя, если вы когда-нибудь летали на ТУ-154. Крайний сосед кончил читать газету и смотрел, кому бы или куда бы её сунуть. А я любил читать в самолёте. Читать или спать.
- Разрешите? – спросил я, протягивая руку к газете и облизывая губы. Я всегда так делал, предвкушая удовольствие от чтения. Лёгкость и чувство свободы меня пьянили.
- Пожалте. – Сосед протянул мне газету. – Интересная статья о коррупции в высшем эшелоне. Вот эта. – Он ткнул указательным пальцем в газету.
- Не надо расска-а-азывать, - улыбнулся я, вырвав газету вместе с пальцем соседа, и полез во внутренний карман пиджака за очками. Зрение я испортил себе ещё в детстве, когда по ночам рисовал комиксы. А очки я всегда носил в левом внутреннем кармане пиджака. Очков в этом кармане не оказалось. Их не было и в правом и во всех остальных. Да что там! И пиджака не было! Но я продолжал смотреть в газету,  хотя ничего не видел. Портрет там чей-то только, морда свиньи... На первой странице? Так-так. Итак, очки я забыл, и читать нечем. Стало грустно. Такое ощущение, что не хватает чего-то очень важного. Я подержал газету перед глазами и начал её сворачивать.
- Ну, нет, - раздражённо сказал сосед слева, выхватывая у меня газету, - это не справедливо. Как дайте нефти, так всё хорошо, а как нет, так у вас не та демократия.
Я посмотрел на соседа. Зачем ему нефть? Он читал, громко переживал, сморкался в носовой платок и кашлял. Но я забыл про него.
Зато я вдруг вспомнил, что забыл запах ландышей. Я  дарил их всегда своей маме на День рождения и на Восьмое марта. Последний раз я забыл купить ей ландыши и принёс тюльпаны, кажется.
Мне стало грустно. Даже то, что мы летим, уже не ободряло. Не радовало.
Я захотел посмотреть вниз. Я вдруг забыл, какая она, Земля. Но сосед справа всей своей лысой головой закрыл иллюминатор. И вдруг я вздрогнул. Я вспомнил, что забыл свой чемодан в зале ожидания. Только помню, как поднялся, посмотрел на табло, увидел свой рейс и пошёл. А чемодан остался. Совсем один одинёшенек.
- Ха-ха-ха! – громко рассмеялся я. Многие оглянулись. Я и забыл, что мой смех очень громкий. Идите вы все к чёрту, - подумал я.
А в чемодане было всё. И паспорт, который должен быть в пиджаке. Паспорт. Да чёрт с ним со всем. Я решительно провёл рукой по лицу. О-о-о! Дорогой, да ты и побриться забыл, - промычал я и быстро посмотрел на ноги. Не-е-ет, ботинки сорок седьмого были ещё на мне. Неважно, что один только. На мне ж! Я носил их в любую погоду. А когда я чистил их последний раз? Это правда, что женщины любят только тех мужчин, которые чистят свою обувь сами? Не помню.
Неожиданно заложило уши. Что, снижаемся?  Я тихонько захихикал. Идиот! Только взлетели! А лететь ещё и лететь.
Вот тут то мурашки и побежали по всей коже: Я повытряхивал из себя всё, что ещё от меня оставалось. Даже сосед помог немного. А кто его просил. Я даже заглянул в пустой ботинок и только после этого  понял, что забыл билет на самолёт дома. Ясно вижу, как он одиноко лежит на тумбочке. Вижу это, смотрю по сторонам и съёживаюсь. Съёжился. Что-что? Я вспомнил совершенно случайно вдруг, как ездил до работы две остановки без билета. А водитель: «Эй, в шляпе, предъяви проездной!» А я съёживаюсь, и попробуй найди того в шляпе.
Я как-то незаметно начал разглядывать себя, свои руки. Мой взгляд остановился на кольце на правой руке. Страшная, наверно, гримаса, исказила моё лицо, я совершенно случайно вспомнил, что забыл поцеловать  жену Люсю в щёчку. Каждое утро: галстук, ботинки и поцелуй в щёчку. Забыл! Это уж слишком. Я замахал руками и начал кричать:
- Стюардесса! Стюардесса! Стю...сссс... – Я забыл, как называется эта барышня, которая тут... Я поднёс палец к губам и замолк. Подбежала девушка с испуганным лицом. Что, падаем? – подумал я. – Чего эт она так испугалась.
- Вы…Это вы меня звали? – спросила она взволнованно.
- Если я кого-то и звал и это вы, - я привстал и громко шепнул ей на ухо, - то скажите, КУДА МЫ ВСЁ-ТАКИ ЕДЕМ?







ГОЛУБАЯ МОЧА

- Ты же знаешь, Серёженька, что я очень-очень люблю мороженое с кофе. – Она лизнула розовый пломбир.
- Это хорошо. – Он сделал глоток пива.
В небольшом баре висел уютный полумрак. Посетителей было мало.
- Уже час, - вздохнула она и взглядом показала на свои часы. – А эту цепочку мне подарил один чеченец. – Она показала цепочку на груди. – Но это серебро, а я больше люблю золото. Ты как-нибудь присмотришь мне золотую цепочку? – Она сделала глоточек кофе. – Присмотришь?
- Хорошо. – Он допил бокал пива и подтянул к себе другой. Пена уже улеглась и раскинулась по поверхности тонкой белой плёнкой.
- Ах, Серёженька, я так мечтаю о собственном доме на берегу реки, но лучше моря. Это, конечно, невозможно, но пока. Пока? – Она лизнула шоколадное мороженое. – Как ты считаешь, это хорошо, что я так мечтаю?
- Отлично. – Он сделал три больших глотка пива, повторил: - Отлично,- и подтянул к себе очередной бокал пива.
- Два этажа, мансарда, гаражик, погребок и… - Она задержала у рта ложечку с шоколадным пломбиром.
Он сделал глоток пива и начал его жевать.
- Да-а, - она проглотила кусочек шоколада, - небольшой в углу садик со склепом. – Она рассмеялась. – Ведь это совсем недорого. Вот Смирнова уже начала стройку. Как ты относишься к Смирнову?
- Она мне нравится. – Он сделал глоток пива и закрыл глаза.
- Хорошо! У него завтра день рождения. Пойдём? – Она подсыпала в чашечку с кофе сахар.
- Нет. – Он глотнул пива и облизал губы.
- Ну, Серёженька, там будут Онищенки, Зубковы. – Она посмотрела на него умоляюще. – Я так люблю ходить в гости. Даже больше, чем домик на берегу. Общение! Пойдём? Хорошо? Обещаешь?
- Ну… - Он прищурил один глаз, другим посмотрел куда-то под потолок, а рука тянула к себе очередной бокал пива.
- Здорово! – Она захлопала в ладоши. – Надо будет купить бутылку шампанского. – Она поднесла ко рту ложечку с ореховым мороженым и задумалась. – И подарок надо купить. Да не абы какой. Дорогой. Хорошо? – Она облизала ложечку и посмотрела на него.
Он кивнул куда-то в бок. Некоторое время они молчали.
- Итак, - лицо её вдруг приняло мечтательно счастливое выражение. – Но больше всего я хочу сделать круиз по Средиземному морю.- В её глазах заблестели блики южных морей, золото песчаных пляжей.– С обязательными остановками в Риме и Париже. А? – Она посмотрела на него, провела языком по коричневому мороженому и сделала глоточек чёрного муската.
- Рим это хорошо. – Он сделал затяжной глоток. Пиво лилось само.
- Неплохо бы после моей весенней сессии. – Она отпила немного кофе и сделала глоток сока манго. – И чтоб к осени привезти чего-нибудь новенького оттуда. Ты ж заработаешь деньжат?
- Хорошо. – Он протёр глаза и щёлкнул пальцами официанту.
- Сейчас вон сколько разных предложений. – Она допила сок. – И совсем недорого. Даже Кравчуки уже были в Греции.
Подошёл официант. Расплатившись, они вышли из бара. Было пасмурно. Повсюду лежал снег. Они прошли перекрёсток и оказались в парке. В парке было пустынно, только далеко кто-то гулял с собакой. Он огляделся, расстегнул брюки и струёй мочи написал на снегу:

Я ОЧЕНЬ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, ЛЕНА.

Не глядя на неё, он застегнул брюки и сказал:
- Это всё, на что я могу заработать. – И его слегка хмельной взгляд побежал по парку, вдоль аллеи, пересёк замёрзший фонтан, лесистый холм, поднялся к облакам и скрылся из виду.
- Всё? – Она фыркнула ему вслед, на лице её появились досада и разочарованность. Она посмотрела на надпись на снегу и тяжело вздохнула: - И моча у тебя какая-то голубая…



























УБИЙЦА

Однажды я чуть было не стал майором по особо опасным преступлениям. Это было ещё в те беспредельные времена, когда Россия вырвалась на оперативный простор полного хаоса. А помогал мне в этом мой лучший друг моего детства Серега Клювов.
Как-то под вечер он зашёл ко мне «просто увидеть меня и спросить: Куда я пропал». Спросил. Я не ответил. Не буду ж я ему говорить, что занимаюсь одним страшным преступлением. Мы выпили по одной чашке чая с клубничным вареньем, по другой. Потом, вижу, он наливает полную чашку чая, насыпает столько сахара, что чай начинает выплёскиваться из чашки, долго и нудно размешивает сахар и вдруг спрашивает:
- Ты чем-то расстроен?
А я действительно был расстроен. Немного поколебавшись, я всё-таки сказал ему, что вот уже месяц не могу выйти на след преступника.
- Серия убийств! – Я хлопнул себя по ляжке. – И почерк один: первый выстрел в упор в живот и второй, добивающий в голову. Представляешь?!
Серёга понимающе кивнул. Я заварил ещё чаю и спросил его о его диссертации. Он вяло ответил, что от его филологии и философии остались только две буквы «Ф». Я не совсем его понял и сказал, что я в своём дельце кое-что нащупал: все убитые были либо хулиганистыми ребятами, либо связанными с блатными, а убийца, похоже, из их круга, уж слишком близко они подпускали его к себе. Я вдруг увлёкся и начал развивать Серёге свои мысли дальше…
- Я покажу тебе убийцу, - остановил меня Серега вдруг. Видимо, я очень удивился его словам, и он тут же добавил, что был случайным свидетелем одного такого убийства. Потом он долго смотрел мне в глаза и вдруг резко скомандовал:
- Поехали!
Почему? Как? Но я подчинился.
 Уже стемнело. Начиналась метель. Трамваем мы доехали до вокзала. Потом долго в толпе сквозь полутьму шли мимо вокзала. Что-то гнетущее повисло в атмосфере, и мой оперативный нюх начал вдруг что-то чувствовать.
- Слушай и делай то, что я скажу, - сказал Серега, когда мы подошли к электричке. – Главное терпение. Сейчас мы зайдём в этот вагон, я сяду в середине, ты у выхода. И ничего не предпринимай, пока я не скажу два раза подряд слово «Костя». Понял?
Я кивнул.
- Мы друг друга не знаем, - сказал Серёга.
- Не знаем, - сказал я.
Пассажиров было много. Так, как хотел Серега, устроились с трудом. Я видел, как он вытер платочком шею, достал очки, протёр стёкла очков и начал читать. Под галдёж и ругань толпы электричка тронулась. Я осмотрел, сколько мог, пассажиров. Подвыпившие, трезвые, громкие, тихие – разные. Электричка ехала, ехала, ехала. Народ потихонечку выходил. Вот уже осталось совсем немного: шумная компания из четырёх мужчин, женщина с ребёнком, Серёга и я. Компания шумела, хохотала. Женщина, обняв ребёнка, смотрела в тёмное пространство за окном. Серёга читал. Я ждал. На остановке почти вся шумная компания вышла, а оставшиеся двое вдруг подсели к Серёге, один – рядом, другой – напротив.
- Не курим, зато читаем, - сказал один из них и вырвал у Серёги книгу. – Искусство Древнего Рима, - прочитан он вслух и рассмеялся. – Смотри, учёная сука.
- Учёный, ты почему не дал мне закурить? - сказал Серёге второй.
- Я ж сказал, что не курю, - пролепетал Серёга.
- Заглохни, – сказали ему в один голос. – Ты как нищему бросил «Нет». Даже не взглянул. А что ты там вообще сказал о совести, о вреде курения. Очки тоже носить вредно. – Тот, который сидел напротив Серёги, снял с него очки.
И только тут до меня дошло, что я ещё ни разу не видел Серёгу в очках.
На остановке женщина с ребёнком вышла.
- А почему они сняли с дяди очки? – спросил у мамы ребёнок.
- Они разговаривают, у них свои дела, - ответили мама.
Электричка тронулась. Я ждал. Вдруг раздался звон разбитого стекла. Один из «собеседников» Серёги бросил в окно книгу, другой – его очки. Кто-то из них сказал:
- Теперь твоя очередь, учёный. Поспеши, пока ещё электричка ход не набрала.- Раздался хохот. - Соверши, как это там называется, свободное падение…
Снежинки врывались в разбитое окно и разлетались по вагону. Наступила пауза. Я весь дрожал от напряжения. Один из собеседников плюнул Серёге в лицо, и они громко рассмеялись.
- Эй, ты там, смотри, - крикнул вдруг мне кто-то из Серёгиных «собеседников», - и он ещё раз плюнул Серёги в лицо, - смотри, как плевки держит. Подходи и ты, попробуй.
Они по очереди плевали Серёги в лицо и хохотали… Электричка уже подходила к следующей остановке.
Их хохот остановили два хлопка. Я вскочил. Серёга быстро вскинул руку с пистолетом и двумя выстрелами поставил точки на лбах своих «собеседников», тела которых медленно сползли с сидений.
Серёга посмотрел в мою сторону. Мы долго смотрели друг на друга. Электричка остановилась.
- Сейчас я выйду, и меня в этой метели никто никогда не найдёт. – Он, вытирая лицо ладонью, подошёл ко мне. – Надоело всё.
Мы вышли из электрички.



УКРАИНСКИЙ СИНДРОМ

Они долго жили в украинском городе У. Ольга и Алексей. Часто по вечерам за чаем они мечтали уехать куда-нибудь в Р-скую область России, купить частный домик и жить, жить, жить. Они и их дети плохо владели украинским языком и потому побаивались, что их и без того сложная в это бурное время жизнь в городе У усложнится до предела. Городская жизнь за последние годы действительно усложнилась фантастически: безудержный рост цен и очереди, разгул беззакония и мафий. Давила на психику и грядущая безработица. Ещё несколько лет назад те, кто почему-то стыдился говорить на украинском языке и считал Пушкина великим поэтом, теперь вдруг неистово заговорили на украинском, и Пушкин теперь только поэтишка – рифмоплёт, а кто поэт, так это только Тарас Григорьевич… После настойчивых теле- и радиопередач о величии украинского народа и о богатстве и красоте украинского языка Ольга начала говорить:
- Я чувствую себя такой одинокой песчинкой здесь. Никому ненужной, чужой.
- А где мы свои? – говорил Алексей, не отрываясь от газеты. – Да, разбросала нас жизнь, - продолжал он горько.
Как-то на дне рождения Сергея Драча, коллеги Ольги, она «расплакалась» о волнующих её проблемах. Сергей Драч, крупный мужчина в очках, сказал:
- Оленька, украинский народ никого не даст в обиду. Украинский народ гарантирует всем нацменьшинствам равные с собой права. Это записано в Декларации и будет записано в Конституции. Мы вышли на новую дорогу в новую жизнь. Сбрось привычки и печали! – И, приобняв Ольгу за плечи, он красиво запел: - Я жити хочу, я люблю…
После этого дня рождения Ольга загрустила ещё больше и заторопилась. Она продала кожаную куртку мужа, которую он так и не успел поносить, и сняла с книжки часть денег на телевизор. Мечтать они перестали. А вечерами просиживали за географической картой Бывшего Советского Союза. Россия оказалась невероятно большой, а ехать было некуда. Родители Алексея жили в Воронеже и умерли несколько лет назад: на похороны отца он так и не успел, сначала поздно принесли телеграмму, потом вдруг стали поезда. Мать Ольги жила в Вологде, и её тоже уже не было в живых. Отца у неё не было.
- Эх, жизнь! – вздыхал Алексей и надолго задумывался. – Разбросала нас жизнь. Придётся ехать в Р-скую область поближе к сестре. Она хоть что-то подскажет. Да и дядька ещё там.
Они засиделись далеко за полночь и решили ехать в Р-скую область немедленно.
Ехали поездом больше суток. Сестра Алексея приняла их радушно, говоря, что давно надо было переселяться на историческую родину. Она посоветовала посмотреть им село Р.; у её коллег в том направлении дачи и там подальше, мол, есть дома на продажу. Ольга и Алексей недолго думали и на следующее же утро электричкой поехали в село Р. За окном мелькали леса, поля, пруды. Синее небо было безоблачным, но задумчивым. Через полтора часа езды они вышли на платформе «547-ой километр» и  пошли по тропе через лес. Лес был смешанным, а перед селом пошла сосна. С пригорка село в низинке казалось большим и разбросанным. Ольга и Алексей нерешительно переглянулись. Некоторое время они стояли и смотрели на село, на их лицах была нерешительность.
- Начнём с первого дома, - сказала Ольга.
Они спустились к селу, и у первого дома небольшая чёрная собака встретила их яростным лаем. Через некоторое время на пороге дома появился крупный мужчина в сапогах. Он цикнул на собаку, та тут же поджала хвост, заскулила и спряталась в маленькой будочке.
- Здрасьте! – крикнула Ольга.
Мужчина не спеша спустился со ступенек, не спеша пересёк двор, мимоходом бросив курам поесть, отворил калитку и осмотрел внимательно Ольгу, потом перевёл свой взгляд на Алексея.
- Вы не знаете, здесь кто-нибудь дом продаёт? – спросила как можно приветливей Ольга. Мужчина осмотрел её с ног до головы, потом он ещё раз посмотрел на Алексея, и его спокойный взгляд побежал вдоль кривенькой улочки до следующего дома:
- Колысь дружина Шпака щось балакала…
 






















КЛЕПТОМАНИЯ

Уже была метель. Может быть, она и спасла нас. Мы пробежали метров сто, нырнули под арку, пробежали ещё немного и оказались на узкой улочке. Отдышавшись, Пашка начал говорить:
- Да нет же, нет! Я не крал! Не крал я! Не крал! – Он с надеждой посмотрел на меня: верю ли я ему. Я взглянула на него только мельком. Мы шли по немноголюдной улочке. – Наши сумочки лежали рядом, - быстро вдруг заговорил он, как будто опасаясь, что ему не дадут договорить. – Я взял свою и пошёл. А она прицепилась: Украл!
- Ну, а как ты объяснишь то, что её сумочка была всё-таки на твоём плече? – спросила я. Он на мгновение растерялся.
- Да не было ничего у меня на плече. Не было. – Он похлопал себя по плечам. – Не было.
- Давай сюда, - сказала я. Мы свернули на шумную улицу. Я вытерла царапину на его лбу. – Да-а, старушка цепкая и шумная попалась.
- Негодяйка, - сказал он. – Настоящая негодяйка.
- Она ж пенсионерка. – Я оглянулась: погони вроде не было. Сзади всё спокойно. Везде спокойно. Только хлопья пушистого снега. – Скажи спасибо, что она тебя не растерзала на месте, - сказала я. – И, если б я не догадалась плюнуть в лицо продавщице, то…о-ё-ёй. – Мне вдруг стало смешно. Пашка тоже начал смеяться. Ржать! Я посмотрела на него и поняла, что это нервы. Если б он попался с этой старушкой, то Никита на этот раз засадил бы его точно.
- Ты думаешь, что Никита вспомнил бы историю с автомобилем? – спросил он вдруг, как угадав мои мысли.
- И с автомобилем тоже, - ответила я. – Давай сюда.
Мы свернули к кафе «Олимп», вдали зелёным светом светились его огни.
- Так то ж вообще нелепейший случай! – Пашка рассмеялся и обнял меня за плечи. Мне нравилось, когда он обнимал меня за плечи. Он ни разу ещё не обнял меня за талию. – Нелепейший. – Пашка смеялся. – Совершенно одинаковые нелепо-серого цвета машины… И номера 99-99 и 99-98. А?
- Конечно. – Я усмехнулась. – Только та была новой Волгой, а твоя – старый ношеный переношенный Запорожец. – Я посмотрела в его сторону. Он ответил мне улыбкой, видно было, что хотел что-то сказать, но не сказал.
В «Олимпе» было немноголюдно. Мы сели за столик в углу. Тихо журчала музыка. Он улыбнулся мне, начал поправлять причёску, и я заметила, что рукав его пиджака лопнул по шву. Я рассмеялась:
- Ну и старушка!..
Он перехватил мой взгляд, посмотрел себе под руку и расхохотался.
- Тише! – я приложила к его губам ладошку. Он поцеловал мою ладошку. Ах, как приятно он целует ладошку!
- Дорогие нынче конфеты. – Он вздрогнул от смеха. – Не могу, эта старушка будет мне сниться всю жизнь…
Подошёл официант. Мы заказали по чашечке кофе. Официант удивился и ушёл, а Пашка  успел бросить ему вслед, что потом мы закажем ещё что-нибудь.
- Не везучий я, Лен. Не-ве-зу-чий. – Он улыбнулся мне. – Давай пропьём мой гонорар весь! А? На-пьё-о-ом-ся-а-а…
Я согласилась пропить его гонорар. «Олимп» - когда-то наше любимое кафе, теперь оно уже изменилось, нашего того самого столика не было…
- Поздновато, правда, поздновато. – Пашка как-то погрустнел. – А Люська тут не причём, - сказал он вдруг. – Не причём, Лен.
- Хмы, - усмехнулась я и сиронизировала: - Конечно, не причём. Увести у друга девушку. Конечно…
- Это даже не психофизика. – Пашка махнул рукой и закрыл глаза. – Я  никого никуда не уводил. Просто, я говорил тебе: «Люсь! Люсь!» - и этим и ограничивался. И мне было так хорошо. Разве ты не чувствовала это? – Он взглянул на меня в упор.
- Чувствовала, - буркнула я. Я хотела ему сказать, что Никите не требуется произносить имя чужой жены. Я вдруг обозлилась, глядя на безобидное простодушное лицо Пашки. Ведь всё могло сложиться совсем иначе…
 Принесли кофе в маленьких голубых чашечках. Официант с очень важным видом расставил посуду, чего-то пожелал, как раньше, и ушёл. Мы с Пашкой смотрели друг другу в глаза и улыбались. Но я уже видела в его взгляде какое-то лукавое беспокойство. Я видела, как он взял мою ложечку, помешал сахар в своей чашечке, а пить кофе начал из моей. Он не любил кофе с сахаром.




















ХАРЬКОВ

Уже была поздно.
- Всё преходяще, лишь музыка вечна, а в ней Битлз! – сказал ярковыраженный мужик: выступающая в ухмылке челюсть, широченные ноздри, короткая «под горшок» причёска с чёлочкой, мелкие глазки и лёгкая небритость.
Мелкие глазки впились в Грека. Грек – это кличка. Он очень мечтал побывать в Греции, вот и получил.
- Александер, - сказал ярковыраженный мужик, протягивая Греку руку.
- Грек, - сказал Грек, пожимая руку Александера.
- Сунул Грека руку в реку… - Александер рассмеялся. – Тебе, я вижу, в Киев? – Он почесал за ухом. Грек мрачно кивнул. – А мы не выедем из Харькова, - сказал Александер и задумчиво посмотрел по сторонам. – Хотя, как известно, все дороги ведут в Киев. – Он достал из кармана джинсов носовой платок и громко высморкался.
Грек пересчитал деньги, которые держал в руке.
- Не хватает, - сказал он Александеру. – Тут мальчики ходили предлагали. - Он вопросительно посмотрел на Александера, тот неопределённо пожал плечами. - А у меня всё равно не хватает. – Грек ещё раз пересчитал деньги и озабоченно посмотрел по сторонам.
Александер вдруг предложил поехать через Сумы. Грек задумался. Потом они молча выкурили по сигарете, взяли билеты в общий вагон Луганск-Сумы и поехали.
Общий вагон был забит настолько, что ни сесть, ни лечь, ни даже присесть было негде. Александер и Грек устроились у двери в тамбуре. В тамбуре было душно. Далеко на востоке солнце только взошло. Александер достал из своей сумки полбутылки водки и мутный стакан.
- Всё преходяще, лишь музыка вечна. – Он налил водку в стакан и протянул Греку. Грек сморщился, но выпил.
- Ты неправильно пьёшь, - сказал Александер. – Надо сначала выпить, а потом морщиться. – Он налил водку в стакан и выпил за всё преходящее.
После водки они расслабились. Но ехать спокойно им не пришлось: поезд останавливался часто, и проводница всё время металась, с какой стороны открывать дверь, и заставляла их отходить от двери. Где-то за Богодуховым в вагоне вдруг стало свободней, и они разместились на верхних полках и сразу заснули. Александер только успел пробормотать, что всё преходяще, лишь музыка вечна, а в ней Битлз.
Сумы встретили их жарой. На Киев только два поезда и вечером. Билеты за час до прибытия.
- Волгоградским лучше ехать, - сказал Александер и вздохнул. – Есть такой хороший город на Неве.  – Он спел песню « Город над вольной рекой». Один куплет. – А мне в Недригайлов, - сказал он вдруг и погрустнел. – Лучший город в мире, после Киева, конечно. Я вообще-то из Мурманска. Ну, помнишь «Над Мурманском ни туч ни облако-о-ов». Север. – Александер вытряхнул из пачки две сигареты и предложил Греку прогуляться по окрестностям вокзала. Они шли с кислыми лицами. От жары губы пересохли, и на потных шеях оседала пыль, превращаясь в грязь. Повсюду люди, люди и солнце. Грек постоянно глотал слюну и облизывал язык. Неожиданно он насторожился, волосы на голове стали дыбом, и внутри него что-то заворчало. Он ткнул в бок Александера и кивнул куда-то влево. Метрах в пятидесяти у ларька скучились мужики. Александер мгновенно расцвёл:
- Ну-у, это же в корне меняет дело. Мужики так просто толпиться не будут. – Потирая руками, он направился к ларьку. – Всё преходяще, лишь музыка вечна.
Грек за ним. Конечно же, это было пиво. Пиво разливала сухонькая старушка. В поллитровые банки. В залог за банку она брала пятёрку. Грек и Александер взяли по банке и заплатили ещё за десять.
- Мы будем повторять, - сказал Александер.
Они уселись на бордюре. Пиво было пенным и прохладным. Шло хорошо. После пятой банки Александер каждый глоток сопровождал словами « Всё преходяще, лишь музыка вечна». После очередной банки он вдруг спросил Грека:
- Ты куда едешь?
-  В Киев, - ответил Грек.
Александер ошалело посмотрел по сторонам, хлопнул себя по ляжке.
- Ах, да… - Он сделал глоток пива. – Ну, конечно, все дороги ведут в Киев. А мне в Недригайлов, - с грустью добавил он.
После девятой банки они решили взять ещё. Солнце уже задвинулось за крышу вокзала, и тень добралась до спины Грека. Пили уже медленней, после каждого глотка надолго ставили банки на асфальт, курили и молчали. Потом Александер спросил Грека, не возьмёт ли он его в Киев. Грек ничего не ответил. Он только сделал глоток и задумчиво произнёс:
- Я одного боюсь, - он посмотрел по сторонам, - что лет через десять, ну двадцать, по стольку банок пива пить уже не будут. А? – Он посмотрел на Александера.
- Это будет очень страшно, - сказал Александер. – Я вот ещё что думаю…
- Подожди, - остановил его Грек. Преодолевая какое-то внутреннее напряжение, он пересчитал оставшиеся деньги. – Негусто. А ведь жена сказала, чтоб масла купил.
Александер пересчитал остаток свих денег. Потом они высыпали все деньги себе под ноги на асфальт и сказали одновременно:
- Не густо.
Грек поднял с бордюра банку, его лицо вдруг засияло, он высоко поднял банку.
-Ну, что,- он бросил на Александера восторженный взгляд, -в Харьков?
На лице Александера засверкала улыбка.
- Всё преходяще, лишь музыка вечна! – пропел он, поднимая руку с банкой.
- А в ней Битлз? – Они чёкнулись банками и допили пиво.







































К Р Ы С А

Она появлялась всегда во всём белом. Кривилась ироничной улыбкой и говорила: Ну что, Жорик!?
Георгий брезгливо морщился и спрашивал жену: Надь, с каких это пор у нас завелись крысы?
Как еды стало много, - отвечала жена.
А зашедший как-то в гости агроном Шпак сказал, что крысы завелись одновременно с Советской Властью. Они также очень умны, жестоки и несправедливы.
Георгий не любил диссидента Шпака за его любовь к орфографии и психологии. Но Шпак не любил крыс, и его приходилось не то, чтобы любить, но терпеть.
Вернёмся в крысе. Однажды, появившись как всегда во всём белом, но в красной косынке, крыса вдруг объявила себя хозяйкой дома. Шпак сидел в валенках и пил из блюдца чай. Поперхнувшись, он сказал:
-Брысь, тварюга. Обнаглела, сил нет…
- А ты, красная сволочь, вообще помолчи, - спокойно, чеканя каждое слово,  промолвила крыса.
И Шпак взвился.
-Я красная сволочь?!
На него было приятно посмотреть. Так как Георгий не любил Шпака, то такие моменты были для него наслаждением. Но крысу он не любил всё-таки больше, и они вдвоем со Шпаком вступили с ней в яростный спор. Остановила их жена Георгия Надя.
-Вы, два идиота! О чём вы с ней говорите!? О красных, о белых. Вы даже не заметили, что она говорит по-человечески.
-Не может быть!  - вырвалось и у Георгия и у Шпака. Крыса тем временем  махнула хвостиком и исчезла в щели.
- Как противно жить с крысами, - простонал в тот вечер Шпак и… через несколько дней принёс чёрно-красную коробку. – Эта штука избавит вас от этой, - он кивнул в угол, куда скрывалась и откуда появлялась обычно крыса,  - этой белой сволочи. Эта машинка генерирует нечувствительные для человека специальные колебания, но смертельные для крыс, у них развивается рак мозга и они либо погибают, либо уходят. Произведено в Алжире, а там умеют воевать с крысами.
Ящик поставили в угол и воткнули вилку в розетку.
Жизнь сразу приобрела осмысленность. Результат не заставил себя долго ждать. На следующий вечер появилась крыса во всём белом и ещё с кем-то. Она не шутила, она вообще ничего не говорила, только грустно прошептала что-то похожее на «Жорик, зачем ты так» и скрылась в щёлке угла. Ещё через день мелькнул только её хвост. Потом её долго не было.
 И! В одно воскресенье, когда Георгий был дома один, она появилась в сопровождении двух крысят.
-Жорик, - она улыбнулась по-крысиному, - я больше не могу. Мы уходим. Тебе не жаль?
Георгий в этот момент почему-то подумал о Шпаке, какой он молодец. Пока Георгий думал, крысы исчезли. А Георгий, оставшись один, долго смотрел куда-то в одну точку…
Потом через несколько дней он, лёжа на диване, ни с того ни с сего вдруг почувствовал желание встать и пойти погулять по городу. Дождь, ветер и встать и пойти погулять! На следующий день опять то же самое желание, но сильней. Он прогулялся, а когда вернулся домой, его стошнило. Он надолго задумался и заметил, что думает ни о чём, хотя явно чувствовал присутствие каких-то мыслей. Они вот-вот где-то здесь, рядом. Много мыслей…
Через месяц Георгий заметил, что жить ему стало трудно. Очень. Особенно, когда он находился дома.
И вот в один воскресный день, проведя бессонную ночь на кухне за Хемингуэем, Геогрий достал с антресолей потёртый запылившийся чемодан, бросил в него две рубашки и несколько футболок и направился к двери.
- Ты куда? – удивилась его жена.
-Я? – Георгий снова почувствовал вокруг себя рой мыслей, он мог бы много рассказать жене, но понял, что ничего у него не получится. – Я не могу больше. Я ухожу. – И он ушёл под изумлённый взгляд жены.
Дойдя до угла, он с грустью оглянулся и увидел: к двери его дома, пригнувшись, подошла фигура Шпака, выпрямилась, посмотрела по сторонам, достала из пакета букет цветов и скрылась за дверью дома, из которого он только что вышел.



















ОБЪЯВЛЕНИЕ

Я долго ждал этого объявления. Сначала даже не поверил, протёр глаза и перечитал его ещё раз: «А-Пр.IЖ. Продаётся жизнь. Желающим купить, оставить свой телефон». Коротко и ясно. Я пролистал газету и вернулся к этому объявлению ещё раз. Чему ты удивляешься?! – накричал я на себя.-Такого объявления должно было ожидать в море реклам, предложений купить-продать и теде. Но ведь не было, не было. И вот! - Я разволновался. Мысли заработали. Заварил кофеёчик покрепче и устроился поудобней в кресле. Солнце уже висело высоко, и его лучи золотили мою левую руку. Сколько же он возьмёт за свою жизнь? – эта мысль кольнула меня ещё при первом чтении. - Пятьдесят? Сто?  Кто он и что он? От этого многое зависит. И сколько он захочет пожить? Месяц? Сто за месяц? А потом? Так-так. Что я буду делать с его жизнью… - Я спохватился и отогнал от себя эту мысль. Я набрал номер редакции «Экспресс».
- Я по объявлению « А-Пр…»
Меня попросили перезвонить по другому телефону. Я перезвонил и оставил на абонементе «А-Пр.IЖ.» свой телефон и «спросить Бориса Ивановича». Вот теперь можно и подумать. - От волнения ладони покрылись потом. Ведь в любой момент могут позвонить и надо быть готовым к торговле. Я подлили ещё кофейку. - Крепкий кофе очень вкусный. Я буду давать деньги по частям и пользоваться его жизнью тоже по частям. Так будет понадёжней и, как мне кажется, по-джентльменски. А потом? – Я прошёлся по комнате и открыл гардероб. - Плащ Таньки придётся продать. Походит ещё лет десять без кожи. А кожа потянет и хорошо. Маловато, конечно. Зубы! Два передних зуба. Ими же не жуют. Да и кусать уже почти нечего. Улыбка? Мелочи. Так-так, это ещё кусок. Маловатенько. Придётся пожертвовать отпуском. Здесь будет истерика. Десять лет не были, и один годик уже ничего не решает. Да и Ялта вообще жлобское место. Будем каждый выходной ходить в лес! Так-так, это уже ближе к телу! А, Мопассан? Ближе? – Я заварил ещё кофейку. – Кофеёк помогает, чтоб не сойти с ума. Кофеёк хорошо пить с шоколадкой и охлаждённым персиком. Ха! – Меня вдруг осенило. Это была гениальная мысль: - Кре-дит! Уж Степан Сафоныч мне поможет. Это уже почти вся сумма. Ничего, ничего, телевизор и кровать подождут. Ждали же столько лет. И ничего. – Я сделал глоточек кофе, и моя мысль снова вернулась к тому, что же я буду делать с его жизнью. Я подумал, что надо ещё раз перечитать свои записки, которые хранятся в сейфе на работе… - На ра-бо-те! – Я расхохотался. – Да я ж продам Приходько свою статью. Идею статьи. Нет, я её даже напишу ему. Он богатенький, ещё кусок отвалит. Да я продам ему свою диссертацию, если мне понравится жизнь того типа из «А-Пр.IЖ.» За диссертацию Приходько всего себя продаст. – И я погрузился в голубые мечты. Голубые! Мечты? Не-ет, это уже не мечты. Вот оно, объявление. – Я перечитал его ещё раз.
- Папочка, у тебя в кухне что-то кипит.
- Спасибо, Леночка. Это чайник. – Я посмотрел на часы. Боже мой! Уже три часа. Как незаметно пролетел день.
- Папочка, я получила сегодня три пятёрки.
- Молодец. Пойди погуляй. – Я улыбнулся Леночке. Она ушла. Леночка… Ничего, обойдётся и в этом году без моря. У неё ещё всё впереди и Гавайи, и Адриатика. А у меня? – Я закрыл глаза и оглянулся назад. Потом я лихорадочно подумал о своих записях в сейфе. Да-а, чужая жизнь – это вещь. Жаль, что с любовниц нечего взять. Боже, сколько я им всего переносил. А они? Хотя бы одну заложить за этого «А-Пр.» - Я вспомнил Люську первую, Томку, Светку, Ирку и трёх Ленок. Я рассмеялся и ткнул в себя в зеркало. – И всё-таки ты не предпочёл ни одну из них своей  Таньке. Это самый сумасшедший жизненный парадокс… - И я вспомнил ещё Верку с Галкой. Но у них у всех чего-то не было Чего-то…
- Ты чего в темноте? – вспыхнувший яркий свет на миг ослепил, потом я увидел Таньку. Я свернул газету, помахал ею как веером и бросил под ноги. Танька прошла мимо, некоторое время смотрела в окно. – Кот ещё не пришёл? – спросила она. Я ответил, что не пришёл. Я был ещё во власти своих мыслей. Танька села за стол напротив и заглянула в чайник с кофе. Там было уже пусто. – Где же он? – Она закурила.
Я заметил, что её руки немного дрожали. Я очень чуткий муж, от меня ничего не утаишь. Она откинулась на спинку кресла и вытянула далеко перед собой ноги. Я увидел штопанные в нескольких местах колготки. У неё красивые ноги, можно и без колготок ходить, - подумал я. - Ничего ей не надо, ничто её не мучает. И курит много.
- Послушай, - она открыла свои красивые глаза и взглянула на меня в упор, сигарета в её руке замерла у её правого глаза, - ты итак украл у меня всё – молодость, лучшие годы, здоровье. – Она усмехнулась. – Зачем тебе ещё понадобилась моя жизнь, Борис Иванович?..

















ДЕНЬ ПЕНСИОНЕРА  В  ДВЕ ТЫСЯЧИ  ТАКОМ-ТО  ГОДУ

Концертный зал Кремлёвского Дворца весь был уставлен празднично накрытыми столами. Зрительский зал, сцена и, конечно же, все банкетные залы.
Первый торжественный банкет, посвящённый выходу на пенсию граждан России в прошлом году, был в разгаре. Звенели рюмки, стаканы, бокалы и фужеры всех мастей. Тост звучал за тостом.
- Александр Владимирович, - крикнул вдруг лысый мужчина в чёрном костюме при галстуке, - это правда, что Пупов это ваше не настоящая фамилия. Это псевдоним, чтоб можно было сказать «Вон, пуп земли идёт»?
- Совершенно верно, - ответил красивый брюнет в смокинге, он восседал один за отдельным столиком на сцене. – Только правильней будет «псевдоним» с ударением на втором слоге. Конечно, мы всего 150 миллионов, а занимаем треть мира. Сотая часть человечества занимает треть мира! И запад, конечно, удивляется: как этим дуракам столько досталось. Значит не дураки. Это даже не триста спартанцев у Фермопил. Конечно же, пуп земли. Пупов. А как иначе.
Зал загудел.
- За президента! За президента! – полетели выкрики.
Красивый брюнет за отдельным столиком на сцене встал. Встал весь зал и выпили стоя.
- Ура-а-а! Ура-а-а! – полетело по залу.
Зазвучал гимн России. Зал запел.
- Мои дорогие старики и старушки, - заговорил после гимна президент России. – Соотечественники! Вот и настал самый торжественный момент всей вашей жизни. По конституции я, как президент, произношу последний тост. Мне несколько  грустно выполнять эту торжественную, но достаточно грустную обязанность – произносить последний тост. Но закон есть закон. В прошлом году вы все стали пенсионерами и пенсионерками. Вам выдали достаточные пособия, и вы использовали их, кому как захотелось. Кто-то, я знаю, совершил кругосветное путешествие на велосипеде, кто-то покорил пешком Европу, кто-то просто спился, я знаю, а почему бы и нет, а кто-то, и я и это знаю, провёл некоторое время в обществе проституток и шлюх, тоже а почему бы и нет; некто Тимур Саруханов, например, переспал за одну ночь с десятью девственницами и попал в книгу рекордов  Гинесса, а Ирина Громова взяла и родила сына, ещё одного будущего защитника отечества…
- Это я! Это я! – на сцену выбежала женщина с ребёнком на руках.
Зал взревел. Президент обнял женщину с ребёнком и, подняв одну руку, продолжил:
- Однако, к сожалению, некоторые из получивших пособия, не явились на этот торжественный банкет, тем самым злостно нарушив закон. Со всей ответственностью вам заявляю, - президент резанул по воздуху рукой, - что все эти люди под контролем и понесут заслуженное наказание.
Зал одобрительно загудел.
- Дорогие мои, - президент забрал у женщины ребёнка и поднял его над собой, - вот сейчас в этот прекрасный майский день мы собрались, чтобы торжественно проститься друг с другом, я с вами. Мы специально снизили пенсионный возраст мужчин до 55 лет, чтобы, во-первых, уравнять в этом права мужчин с правами женщин, и, во-вторых, чтобы вы  достойно провели несколько последних месяцев своей жизни. Экономический эффект от этого новведения трудно переоценить. В ближайшие годы государство сэкономит на вас огромные деньги, которые пойдут на строительство дорог, больниц, школ и многого другого. Домов для престарелых, как это ни парадоксально, тоже. А сколько рабочих мест для молодёжи освободилось! – Президент вернул женщине ребёнка. – Для родивших женщин, как вы знаете, из гуманных соображений пенсионный возраст продлён до 56 лет.
Зал зааплодировал.
- Итак, мои дорогие старики и старушки, - президент налил в стакан водку и поднял стакан, - прошу наполнить свои бокалы зельем из жёлтой бутылочки. – Он подождал, пока все выполнят его просьбу. – Напоминаю, что по закону в ваших бокалах эликсир вечной жизни. Мы навсегда запомним вас такими! Вечная вам память и царство небесное…



























СЕМЕЧКИ

Полночь.
Юрик бесшумно подошёл к двери без номера, прилёг на неё ухом и прислушался. Где-то сзади протикали часы и кто-то объявил начало нового дня, где-то далеко-далеко прошумел автомобиль, где-то этажом ниже хлопнула дверь. За этой же дверью была абсолютная тишина. Юрик осторожно вставил в замочную скважину ключ, всовывая его по полмиллиметра, и также осторожно по чуть-чуть повернул его на два оборота. Дверь тихонько открылась, сначала узкой щёлкой, потом по шире, потом так, что можно было пролезть боком. Юрик бесшумно проскользнул в квартиру. Дверь он закрыл также осторожно и прислушался. Тишина давила его вниз, но он не сгибался. Некоторое время он вообще не двигался. Потом Юрик успел сделать всего только два шага.
Чья-то тёплая ладонь легла на его рот, другая больно схватила между ног, в затылок задул горячий воздух. Юрик тихонько промычал, но чьи-то руки сжали его сильней, и он обмяк. Потная ладонь оставила его рот, свернулась в кулак и потёрлась о его нос и потом уже ладошкой  спустилась в правый карман пиджака. Звякнула связка ключей. Потом ладошка посетила левый внешний карман пиджака; результат – шуршание смятой газеты. Ладонь прощупала весь пиджак со спины и переключилась на внутренние карманы пиджака. В левом, в том, что на сердце, она нащупала пустую флягу – подарок Томки на тридцать лет. Там оказалась ещё расплавленная карамелька. В правом кармане, в том, что над правосторонним воспалением лёгких, многократно переносимого на ногах… «Воспаление лёгких это ерунда, - говорил Юрик жене. – Переходил и всё. А вот воспаление мыслей! Именно, мыслей!» – и он приводил пример с некоторыми членами правительства, даже называл их по имени и отчеству. За что жена… Так вот, в этом правом кармане было пусто. Но в нём ладонь задержалась несколько дольше, чем в других карманах, видимо, прислушиваясь: нет ли воспаления лёгких. Нет! А может, прислушиваясь к сердцу. Ведь в момент испуга или в случае лжи сердце Юрика справа стучало сильнее, чем слева. Ни того, ни другого не прослушивалось. Когда пришло время карманов брюк, Юрик заметно разволновался. Его дёрнули снизу, и он затих. В одном кармане брюк была дырка; два пальца пролезли в неё и встретились с пальцами другой руки из другого кармана. Обменявшись приветствиями, руки разошлись по своим делам. В заднем же кармане брюк оказались семечки. Облегчённый вздох прошелестел над ухом Юрика.
- Жареные, Юр? – шепнул женский голос.
- Жареные, Том, - обречённо, но тоже шёпотом ответил Юрик.
Потом рука долго пересыпала семечки из кармана Юрика куда-то в тёмное пространство. А ещё потом Юрика отпустили.
- В ванну, ужинать и спать, - прошелестел тот же женский шёпот. – И только посмей разбудить Настю.
В кухне вспыхнул яркий свет. Крупная женщина с мясистыми ладонями пересыпала семечки из кармана фартука в голубую тарелку и поставила её на подоконник. Усевшись в кресло напротив окна, она зачерпнула горсточку семечек в ладошку, и её задумчивый мечтательный взгляд побежал сквозь окно далеко-далеко в пространство…









































ПАЗИК

Молодцов был настоящим молодцом. На первом курсе он уже усвоил программы двух следующих курсов; познакомился, потом почти женился на Орешкиной, но разошёлся в вопросах секса; при отличной учёбе перепробовал многих девушек и женщин; на втором курсе он одновременно закончил первые курсы двух других факультетов. К нему липло всё и все. Кто-то даже начал поговаривать, что это будущий гений в области… Вот только в какой области? На третьем курсе он уже начал проходить практику, причём через месяц его уже оформили на работу и выписали трудовую книжку. Доктор исторических наук профессор Касаткин предложил ему тему диссертационной работы « Роль большевиков в величии и падении России». И первая же статья Молодцова вызвала широкой резонанс в исторической общественности России. Он был приглашён на европейский симпозиум молодых философов. «Так проинтерпретировать Советскую власть, - задумчиво говорил известный философ, - это надо быть…»
В то памятное утро Молодцов сел на своей конечной остановке в маршрутное такси. ПАЗик. Обычный ПАЗик. ПАЗик как ПАЗик. Молодцов уже заработал на машину, уже мог ездить и на такси. «Но, - говорил он, - только с народом и в народе можно познать мир», - и пользовался исключительно городским транспортом. Так вот, в то памятное утро он ехал на встречу с  профессором Касаткиным. Пользуясь тем, что он садился в маршрутку на конечной остановке и потому мог выбирать, где ему сесть, он, как правило, садился за спиной водителя спиной вперёд, но лицом ко всем остальным пассажирам. Он любил разглядывать лица пассажиров.
В то утро, а это был четверг, с ним на конечной сели уже не молодая женщина в строгом костюме, две школьницы хохотушки, какой-то старикашка с тросточкой, мужчина средних лет с очень важным видом, в одной руке он держал канцелярскую папку, а другой всё время проводил по лбу. Бизнесмен, - подумал о нём Молодцов, с улыбкой посмотрел на хохотушек и … в этот момент он вдруг поймал не себе взгляд старикашки. Старикашка не отвёл своего взгляда, когда на него посмотрел Молодцов. А у Молодцова был принцип: он никогда первым не отводил  взгляда, с кем бы он ни переглядывался. Некоторое время они, не моргая, смотрели друг на друга. Их разглядывание затягивалось, в ПАЗик входили, из ПАЗика выходили… Первым моргнул Молодцов, и тут же моргнул старикашка. Потом через некоторое время Молодцов отвёл свой взгляд от старикашки и боковым зрением увидел, что и старикашка тоже отвёл свой взгляд. Молодцов посмотрел на него, но старикашка с каким-то преувеличенным интересом уже смотрел в окно. Молодцов вздохнул, посмотрел по сторонам: старичок в стареньком пиджачке напротив него улыбнулся ему, а старушка в косынке перекрестилась, за ними девушка дремала на плече у парня; на следующей остановке они вдруг поспешно вышли, и на их места долго кряхтя и охая устроились две старушки. Молодцов не стал разглядывать других пассажиров, он на некоторое время закрыл глаза, потом ещё раз посмотрел на старикашку с тросточкой и перевёл свой взгляд за окно. О! – удивился он, - уже скоро моя конечная. – И он покачал головой.
На конечной Молодцов выходил всегда последним, пропуская всех. В этот раз он вдруг заспешил. Он полез в карман за деньгами… хотел полезть. Он почувствовал в своей руке что-то прохладное. Это была костяная трость. Молодцов задумался на какое-то мгновение, хотел встать, но в коленях что-то больно хрустнуло…
- Плати и выходи, дед! Мне ещё заправиться надо! – крикнул водитель.
Молодцов удивлённо посмотрел на водителя, потом оглянулся; в салоне ПАЗика он был уже один.
- Постой, постой. – Молодцов заглянул в кабинку водителя и посмотрел на себя в зеркало заднего обзора. Из зеркала на него смотрел седобородый лысый старик.
- Ну, дед, ты будешь платить… Льготы не действительны. - Водитель начал кричать ещё что-то.
Но Молодцова не зря кто-то назвал гением: он посмотрел на водителя, лицо его приняло зверское выражение, и, бросив водителю сотню, он заорал не своим голосом:
- На-зад! На-зад!
























ЭТУ ДРЯНЬ  Я  НЕ  ВИДЕЛ  ДАВНО

Эту дрянь я не видел давно. Он меня тоже. Увидев меня, он нахмурил брови. Сначала. А потом нагло улыбнулся. Некоторым мамам на югах его улыбка очень даже нравилась. Не нравилась она почему-то многодетным мамам и мамам, у которых взрослые дочки. Им, видимо, больше хотелось нежности… Мне его улыбка тоже не нравилась. Я сказал:
-На загран паспорте ты выглядишь каким-то робким
-Ещё бы, - он оскалил зубы. Два золотых и ряд белых пластмассовых.
Оскал же его никому не нравился. Он ему совсем не шёл, он с этим оскалом был похож на кошку, которой наступили на хвост.
-Разве загнанный волк фотогеничен? – спросил он оскалом.
-Наверно, нет. – Я улыбнулся. – Давно не виделись. Что скажешь?
-Ничего, - ответил он. – И не жду, и не жди.
-А я и не жду, - сказал я. – Ты, я слышал, преуспеваешь?
На этот вопрос он ответил едким до предела саркастическим смехом. Раньше он смеялся так при крупных удачах, особенно при игре в преферанс. Со временем он стал смеяться реже, реже и вскоре перестал так смеяться вообще, и смеялся только в тех случаях, когда мы виделись. Вот этот смех.
-Тебя не трясёт? – Я закурил. Он тоже. Выпустив дым куда-то в бок, он сказал:
-А почему меня должно трясти?
-Эдик. Валерка. Кручи. Геленджик. – Я посмотрел на кончик сигареты. Он задумался. Затянулся. Цикнул зубом. Старая дурацкая улыбка. Было видно, что я всё-таки задел его. Но он улыбнулся. Он всё-таки умел владеть собой в критических ситуациях… В критических?.. Он заставил себя улыбнуться. Молодец.
-Прошлое не стоит сожалений. – Он стряхнул пепел на пол. – Я никогда не был циником. – Он усмехнулся. – Прошлое! Оно прекрасно! И его приятно просмаковать, как хорошее выдержанное вино, хороший чай, табак. Потом надо погасить сигарету в пепельнице, окурок можно и швырнуть, стакан разбить, что с прошлым не всегда получается. Потом надо встать, или, как говорят, подняться на ноги, и пойти … по делам. Согласен?
Его вопрос вдруг застал меня врасплох. Я даже забыл про сигарету. С чем я должен согласиться? Я пролепетал только:
-А Эдик? А Валерка? А Геленджик?
Мне ответил его самый саркастический в мире смех.
-Это есть ностальгия, - сказал он. – Нечто, придуманное русскими для оправдания своей беспомощности в создании достойного государства.
     - Ой, да ты философ. – Я расхохотался. – Государство, семья и частная собственность.  – Мне вдруг стало грустно. – Что ты понимаешь в ностальгии?
     -Ностальгия, - он глубоко вздохнул, - это примитив.
     - А как же Тома? – спросил я. Я понимал, что это запрещённый приём, что это не по-джентльменски, но последнее время мне как-то не до порядочности.
     -Тома? – переспросил он и долго моргал глазами. – Тома – это, конечно, не Изабель... Тома! – В его глазах появилось тепло. Усмешка из кривой и резкой превратилась в добрую улыбку. – Да-а-а,- он затянулся, выпустил дым в бок,  - если б она захотела… Если б она только захотела. Ведь там у меня ничего не было, кроме неё.
     -Да. - Я согласился с ним. В этом он был прав.
      -Но меня одно успокаивает, - он ехидно и мерзко захихикал, - что она недолго будет одной. Такие не бывают без кого-то. Если уже…
       Он не договорил. Я нанёс ему короткий удар в челюсть. Зеркало разлетелось в дребезги, и мы расстались с ним до следующего.































ОПОЗДАВШИЙ

Борис так и не понял, от чего умер попугай Кеша, которого ему подарил дядя Коля. Было это ещё в том далёком детстве.
Потом, спустя несколько лет, через пять минут после того, как он сдал экзаменационный лист, он догадался, как надо было решать последнюю задачу билета. Эти пять минут стоили ему прекрасных шансов поступить в университет сразу после первого экзамена, и пришлось сдавать все пять, и он опоздал на поезд, который, возможно, унёс бы его совсем в другом направлении.
В университете Борис учился только на одни пятёрки и так усердно, что к концу учёбы он забыл, для чего он учился. Вспомнил он об этом только за неделю до распределения, и декан факультета смог предложить ему работу только в Институте Проблем.
В Институте Проблем Борис сначала не понял, чего от него хотят, и сидел и ждал проблем – институт проблем всё-таки. Потом кто-то изнутри задал ему вопрос: А зачем ты учился? А ещё потом через несколько лет, сидя с коллегами на помидорах колхоза имени Бажана и глядя на толстую бригадиршу Галю, которая командовала ими всеми подряд, он вдруг вообще забыл о том, что учился, и вспомнил об этом только ещё через пять лет, которые, как выяснилось чуть позже, не прошли даром: поросшая колхозными помидорами, субботниками и другими благами Нашей Весёлой Страны трясина института уже затянула его окончательно. Борис, вздохнув, сказал, что уже поздно что-либо менять, и остался в Институте Проблем, а через несколько лет он вдруг понял после встречи с академиком Чибисом, что было не поздно. Но, увы, поздно…
Где-то в это же время или чуть позже он заинтересовался соседкой по рабочему месту Еленой Бык, и в его мозг наконец-то просочились фекалии истины, что именно женщины выбирают себе мужей, но ни в коем случае не мужчины жён. Он видел, как Лена Бык выбирала себе Лёню Жирова, и было очень похоже на историю с его женитьбой несколько лет назад: он так же безропотно вполз в охапку своей жены, как лягушка в пасть змеи. «В пасть змеи», - нервно захихикал Борис, и в его мозгу на несколько лет наступило тягучее затишье, которое только раз нарушил шеф Глеб Грабовский. Листая чью-то диссертацию, он сказал: «Поздно я понял смысл бытия. Вот сижу и ковыряюсь в так называемом научном дерьме, вместо того, чтобы крутиться где-то там». - Он ткнул рукой куда-то в сторону заходящего солнца. Борис тогда не оценил откровений шефа.
Где-то в зените этого тягучего затишья, когда ещё не наступили самые весёлые времена Нашей Весёлой Страны, жена Бориса вдруг сказала: «Борь, давай купим дом в деревне за 500 рублей и чеснок посадим, как Николай Иванович. А?» Борис тогда зловеще прошипел: «Ты шшто-о-о, с ума сошла?!» - А через год такой домик в деревне стоили уже ого-го, ещё через полгода Борис согласился с женой, что надо было брать домик за пятьсот, посадить чеснок и «уйти со своими», как дядя Коля. И голос его при этом звучал с хрипотцой человека, припёртого штыком к стене. А дядя Коля за каких-то два чесночных сезона приобрёл…
Потом пошли самые весёлые времена. Страна ликовала. Домик в деревне уже был не актуален. На новом автомобиле из Польши приехал шеф, и Борис вдруг понял, что понял шефа. Обрадовался этому пониманию и предложил себя шефу. «Ты опоздал, Борис Борисович, - сказал шеф. – Сейчас очередь Стаса, потом Льва, потом…» – И он назвал ещё с десяток имён и выписал Борису командировку на Урал.
Потом после Урала тоже через несколько лет, Борис поставил на работе крест и занялся собой. Увидев как-то на улице Аркадия Дольского, он позавидовал ему белой завистью: Аркадий шёл уверенной походкой, не торопясь, с чувством собственного достоинства, неся высоко голову и вывалив чуть-чуть живот. «Я тоже так хочу», - сказал Борис жене, задрал подбородок и выпрямил позвоночник. Жена захихикала: «Походка сломанной телеги. – И выдохнула: - Поздно, дорогой, поздно». Борис сразу как-то обмяк, его лысина ещё сильней полысела, потом сморщилась и покрылась каплями пота. Он снова затих.
А потом может уже в апогее своего затишья, когда пылающая лава веселья уже во всю выплёскивалась из уже Совсем Развесёлой Страны, Борис догадался, что умирает. Он обрадовался своей догадке, память его наконец-то подсказала ему, что раньше он всё время опаздывал. И вот!.. Борис выпил рюмку водки, посадил на колени кошку Мурку и поделился с ней своей догадкой, стараясь быть как никогда искренним. А дальше всё произошло точно так же, как после смерти Муркиного кота Васьки: Мурка ощетинилась, спина её изогнулась дугой, и она издала дикий женский визг.



















ДЖАЗОВАЯ ПРОВИНЦИЯ

Вика Рязанова  (это её девичья фамилия, а замуж она вышла два года назад за Колю Берга, они познакомились совершенно случайно на одной вечеринке у Колиного друга Карпенко, куда Вику затянула Колина девушка Гертруда, то есть Герой Труда, недурная собой девушка…) не любила джаз. Она даже ни разу не слушала джаз. Импровизация, - говорила она с усмешкой, - это когда перед оргазмом вдруг хочется в туалет.
А Коля Берг… Николай Евгеньевич Бергман (начинающий студент, он был моложе Вики на два года и всегда говорил: ты старше, ты и решай; на что она страшно обижалась. Старше?! – спрашивала она, и лицо её…) обожал джаз.
Так вот, однажды в один ненастный ноябрский денёк (а осень в том году не получилась: сначала в сентябре ударили морозы, потом два дня тепло и потом дожди, дожди, дожди, а потом вдруг октябрь на несколько дней вспомнил о бабьем лете, потом…) Вика и Коля решили поужинать по- скромному, по холостяцки, как сказала Вика: картошка в мундирах, водка из морозильника, лук, чеснок, чёрный хлеб и …
- Селёдки нет, - спохватилась вдруг Вика и посмотрела на Колю.
- А без селёдки… - начал говорить Коля.
- Без селёдки это профанация идеи, - отрезала Вика.
- Ты старше, тебе видней, - вздохнул Коля.
- Возьми какую-нибудь попроще, но чтоб только не чистить, - сказала Вика. – Можно в горчишном соусе.
- Хорошо, - сказал Коля и пошёл за селёдкой. Выйдя из дома (а жили они в центре, снимали комнату у одного дальнего Викиного родственника, который уехал на несколько лет в Израиль по каким-то там интимным вопросам…), Коля носом втянул в себя воздух и что-то почувствовал. Он посмотрел налево, направо и пошёл направо. Проходя мимо областной филармонии, он увидел кучу народа. Но он не остановился, а пошёл дальше, зашёл в гастроном, купил селёдку двух сортов и пошёл домой. Проходя мимо филармонии, он остановился, потом нашёл взглядом афишу и подошёл посмотреть. Афиша представляла джаз.
- Эй, купи билет, - обратилась к нему девушка. – Дешёво продам. Друг вот не пришёл…
Коля купил билет. Сдав в гардероб плащ, он зашёл в зал. Свет начал медленно гаснуть, и Коля, чтоб никого не беспокоить, сел на свободное место с краю.
На сцену вышел саксофонист, он задумчиво подошёл к самому краю сцены и начал играть блюз. Потом на сцену вышел пианист, сел за рояль, закрыл глаза и присоединился к саксофонисту. Они играли, глядя друг на друга и переговариваясь…Потом на сцене появился ведущий и начал что-то говорить, но Коля к этому моменту уже некоторое время смотрел вдоль скалистого берега куда-то вдаль, где в лучах заходящего солнца кружилась парочка, а маленький мальчик, ну года три, не больше, могучим басом попросил и Коли закурить, Коля попытался улыбнуться ему, попытался полезть в карман за сигаретами, которых у него никогда не было, ведь он не курил, но руки были заняты чем-то, и, пока он разбирался со своими руками, откуда-то появилась мать мальчика и «наехала» на бедного Колю: Для пацана папироски пожалел! И Коля вдруг обратил внимание на какую-то необычную красоту женщины. Она говорила, а он видел её всю: и как при этом трясётся ей грудь, и как покачиваются бёдра, и как саксофонист подошёл к ударнику, и началось шептание и скрип их душ…
Потом после концерта, когда в гардеробе Коле подали его плащ, он почему-то сказал: Извините. Это же он сказал парочке при выходе из театра. Потом он сел в какой-то автобус и поехал, где-то вышел и пошёл, заговорил с какой-то толпой, начал их подначивать, и спасся только бегом (Коля хорошо бегал, на соревнованиях в Питере по юношам он получил приз, потом он чуть было не попал в олимпийскую сборную, но неожиданно увлёкся пивом… Это когда появилось миллион сортов пива, одно хуже другого или лучше, он так и не понял…)
Домой Коля вернулся через неделю. Открывая дверь, он несколько раз оглянулся, потом с боязнью вошёл в квартиру и замер.
- Ну, сколько можно ходить! – Из комнаты выскочила Вика. – Я уже и фильм посмотрела, и джаз послушала, и картошка уже остыла, и водка нагрелась, и…
- Что? – Лицо Коли вытянулось как-то по диагонали.
- Ой, как тебе идёт это лицо. – Вика хлопнула в ладоши и захихикала. – Ну, идём ужинать, тут уже Вася, Армен со своим другом из Казани и их подруги. Мы ничего не ели и не пили, всё ждём тебя. Ты понимаешь? Они…
Так Вика полюбила джаз на всю жизнь.



















НОЧЬ (ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ)

Была ночь. Я шёл домой. Спешил. Сегодня я проводил Их. Вот теперь-то я высплюсь. О-то-сплюсь!
Ночь была ветреной, и деревья гнулись до самой земли, и шум стоял в голове и над всей Землёй. Во Вселенной! Это хорошо, - подумал я. – Под шум листвы легче уснуть и хорошо спится. Я зевнул. Хорошо зевнул, почти как позёвывал раньше.
Вот и мой дом. Два чёрных окна притягивали меня безмятежностью, и я, уже поднимаясь в лифте, погружался в сладкую бездну сна.
Сон! Никто не знает, что такое сон. Что это такое? Это всё. Сон невозможно ни понять, ни узнать, ни увидеть. Его можно только чувствовать. Спиной - прохладную простыню, головой – мягкую убаюкивающую подушку, и мозги отдыхают.
Дома! Всё в лёгком беспорядке. Нет! Сразу спать! Спать. Спать… Даже таракан не остановил меня. Раздевшись, ложусь спа-а-ать.
Ночь! Надо спать. Надо отоспаться. Поворачиваюсь на левый бок, и в закрытых глазах что-то промелькнуло, а за окном зашумела листва. Тополя что-ли? А ну спи! – И я переворачиваюсь на правый бок. И вижу!.. Через полчаса безуспешной борьбы за сон становится ясно, что именно возможность спать сколько угодно и не даёт уснуть. Но это была не возможность, это…Слабая догадка вдруг кольнула: Без Её тепла, видимо, не уснуть. И без Его дыхания и ворочанья. Вдруг вспомнилось, как поил Его полусонного, и Он тут же падал на подушку и засыпал.
Не спится. Я встал, зашёл в кухню и попил воды. Догадка уже переросла в уверенность. Я уже знал, что это было одиночество. Я чувствовал его. Оно сидит у меня на плече и покусывает меня, грызёт изнутри и не даёт уснуть. В кухне полнейший беспорядок. Вспомнились вчерашние приготовления к отъезду, до полуночи. Потом я поставил на огонь чайник, и пока готовился чай, вспоминал Их. А потом был чай. Но и он не смог вытеснить одиночества. Оно неотступно. Оно как клеймо. Ах, как ты прав, Эрнестушка, что человек одинок по своей сущности. Чай совсем не пился, он даже из чашки не выливался. Из моей любимой чашки.
А ночь уже заканчивалась, и где-то далеко-далеко зарозовел горизонт. И только подумаешь, что через какой-то час, всё проклиная, опять на эту работу, а там совещания, курилка, цех и ожидания конца работы и снова НОЧЬ.








ЛЮБОВЬ

Этот случай произошёл с одним моим знакомым. Он рассказал мне его, как это часто бывает, по пьянке. Это был чистый рассказ, честный, искренний, со многими крепкими словами, непонятными оборотами, с довольно вольным обращением с русским языком. Обычно мужики об этом не рассказывают. Вот его рассказ в литературной обработке от своего имени.

Я долго смотрел на себя в зеркало. Сорок пять лет. Красавиц мужчина, можно сказать. Морщины на лбу только украшали. Но за этими морщинами лба во глубине черепной коробки блуждало много разных, но самых простых житейских жизненных и обыденных мыслей. «Блуждало» именно то слово, которое выражало сущность мыслей. Но сонм мыслей никак не сказывался на выражении лица, оно было бесконечно мрачным и … Абсолютно тупым? Нет! Оно, видимо, выражало полную жизненную безысходность. Жизненная безысходность, да ещё полная. Что это? А это значит жена. Жена, которую я когда-то носил на руках, которую я…которую я… Которую я не люблю. Надоела она мне. Привык и надела. А в сорок пять так хочется любви. Чего-то нового. А эта всё одно и тоже: не так то, не так это. Не люблю и всё. А что делать? Ещё Антон Палыч об этом как-то очень метко написал. Как же называется его та вещичка? Да-а. Когда-то любил, теперь нет. А хочется любви. Ах, как хочется любви в сорок пять лет.
- Васёк, может сходим сегодня к Ершовым? – спросила вдруг Верка, моя жена. Я посмотрел на неё. И что она из себя корчит!? Ершовы? Да пошли они твои эти Ершовы. Нет, разводиться не буду. Зачем. Кому это надо. А вот влюблюсь как ещё раз в своей жизни.
- Не пойду я к твоим Ершовым, - сказал я грубо.
- Ну, я сама пойду, - сказала она и тоже грубо.
И, пока я разглядывал себя в зеркало, она ушла. Я привёл себя в порядок, побрился, надел свои любимые джинсы… Свои любимые! Не её! Свои! Чёрную футболку со львом на груди, пиджак и вышел из дома.
Погода была дождливая. Монотонный мелкий дождик. Я вернулся, взял зонт и снова вышел. Посмотрел по сторонам. Никого. Женщина с коляской под зонтом в скверике напротив, молодец, два пацана на скейтах, старуха. Надо  сходить или в кино или в кафешку. Нет, лучше в супермаркет. Там…
В супермаркете я сначала заговорил с одной, потом с другой. Нет, всё не то. Я зашёл в кафе и устроился за столиком. Заказал. Потом за столик подсела девушка. Начали говорить ни о чём. Улыбались.
- Твоя жена, конечно, чучело, - сказала вдруг она. – Ходит, как попало, одета не так, как тебе б хотелось. Причёска там, ну и…Всё скушно, обыденно и однообразно. А? – Она улыбнулась.
А ведь точно, - подумал я. – Одежда, причёска, походка. Всё одинаково. – Я посмотрел на девушку. Она смотрела на меня в упор и улыбалась. Нет, чего - то в ней нет, всё это не то, - подумал я, расплатился и, сославшись на страшные дела, ушёл.
Прошлялся по городу до самого вечера. Попытался поприставать к нескольким женщинам, но одна меня сразу послала, другая вроде и согласилась, но я, пока она соглашалась, сам передумал, с остальными были просто жесты отчаянья: такой большой город и ни одной для души. 
Уже вечерело. А не сходить ли в театр! – ударило вдруг в голову. Билетик нашёлся. Пройдясь по фойе и глядя по сторонам, я как-то сразу обратил внимание на то, что ни одна женщина не в моём вкусе. - Хотя вон та с подружкой… -  Подошёл поближе, прислушался к их разговору. Кошмар. - Не-ет. А вон та толстушка? А хороша! Хороша… – Пока я не спеша «подкрадывался» к толстушке, к ней подошёл толстячок, и они направились в зал. Если б понравилась по-настоящему, то толстячку б тяжело пришлось со мной, - подумал я и тоже направился в зал.
Я вошёл в зал, сел на своё место и… увидел впереди себя сбоку женщину. Я пристально посмотрел на неё, потом ещё. Её было видно плохо. Даже не в профиль. Но причёска, форма той части лица, которая была открыта мне, фигурка, когда она встала, пропуская других посетителей на свои места! В её движениях было что-то такое! Такое!
Во время концерта я изредка поглядывал в её сторону. Концерт как-то вдруг отошёл на второй план. А может ты влюбчивый? – спросил я себя. – Нет, если б эту не увидел, то уже ушёл бы домой спать или к кому-нибудь в гости пить водку. – Я посмотрел в её сторону и вдруг понял, что и она смотрит на меня… Ну, не смотрит, а видит, что я за ней наблюдаю. Каким-то боковым зрением. Для неё концерт тоже…Что-то внутри меня перевернулось. И я вдруг испугался этого уже давно забытого чувства. Старик, успокойся! – Я посмеялся над собой.
Но в антракте я всё-таки решил заговорить с ней. Она вышла из зала первой. Повернулась ко мне спиной и пошла. Интересное розовое платье. И ноги красивые. Прическа! Я за ней. В фойе было многолюдно, и я не сразу её увидел. Она рассматривала вывешенные на стене портреты артистов театра. Я подошёл незаметно и стал сбоку рядом и тоже начал рассматривать портреты: Красивый брюнет с ехидной улыбкой, старик с сигаретой у лица, женское лицо с волевым выражением.
- Хорошо быть артистом, - вдруг заговорил я и посмотрел на  неё. Она посмотрела на меня и застенчиво улыбнулась:
-Наверно, неплохо. А впрочем… - Она не договорила, или я не дослушал. Во мне внутри всё как будто перевернулось. Такое было только один раз.
- Вера? Ты что здесь делаешь? – Я осмотрел её с ног до головы.
- Я театр смотрю, - улыбнулась она. – А ты что?
- А я… - Я рассмеялся. – Я? – И обнял её. – Поехали домой.
- Ну, нет дорогой, досмотрим театр до конца.
- Как тогда?
- Как тогда.
Так я вновь полюбил свою жену.
А вы говорите - любо-о-овь!










;;;;;;;•