Мадагаскар

(Владимир Маканин)


Из цикла "Подробности"

От автора.
Я начинал писать этот цикл - "Подробности",- о том, чему свидетелем был сам, лично.
Сейчас разбираюсь в архиве, готовлю книгу к публикации.
Наиболее интересное отберу для книги.
Что-то опубликую здесь.



По воспоминаниям Катаева, Бунин требовал от начинающего писать рассказы (а чаще – романы) 14-летнего гимназиста некоторой определенности: “Человек должен прийти в ваш рассказ из своей конкретной жизни, а не быть юным гимназистом Валей Катаевым, страдающим от очередной неразделенной любви и замаскированным под чужим именем...”
Владимир Маканин вошел в русскую литературу романом “Прямая линия”, словно начертав свой будущий путь. Математик написал повесть о математиках, что же более конкретно! Это было модно в оттеплевшей литературе шестидесятых - врач о врачах, физик о физиках, математик о математиках. Свое, родное и близкое. Очень конкретное.

В пору встреч моих с Владимиром Семеновичем Маканиным я становился, стал, был и перестал быть театральным режиссером. Математик - о математиках, режиссер - о театре, чего же боле!..

У Маканина в рассказах и повестях всё очень просто - настолько просто, что надолго подкупаешься этой простотой и не замечаешь чего-то большего, чего-то дальнего.
Человек решил менять квартиру, едет по адресу, встречает женщину. Она стюардесса - и в этом слове, почему-то традиционно несущем в себе флирт, уже заключен их будущий роман. Но она меняет квартиру, потому что недавно потеряла мужа, летчика. “Ах ты, черт, без романчика значит!..” И уже неясно, кому принадлежит эта мысль - мне или герою рассказа. Но имя ее - Аля, - все-таки обнадеживает: ведь может состояться роман!.. И роман начинается, - как-то совершенно незаметно, как и всегда в жизни. Оценку происходящему можно дать только по его совершению.
Потом они не подходят друг другу - ну, разные люди. И я это чувствую раньше, чем они. Раньше, чем кто-либо из них. И немного жалко, а, с другой стороны, как-то уже все затянулось - и этот обмен, и этот обман, и этот флирт. Что-то надо делать.
Рассказ кончается так же незаметно, как и начался страниц двадцать назад. Что произошло? Да ничего! Почему же я его помню спустя пятнадцать лет? Не знаю!..

Театральному режиссеру невозможно не полюбить прозу Маканина, - настолько он вскрывает суть происходящего, ни слова, казалось бы, о ней не говоря. И даже боясь, что кто-то заподозрит нечто большее, чем простую-простую историю.
Один человек заметил, что чем больше везет ему в жизни, тем меньше везет другому, живущему рядом, человеку. Все очень конкретно: у одного повышение, другого увольняют с работы. Один выиграл деньги в лотерею, другой потерял. И даже ушедшая от того, другого, жена, начинает заигрывать с нашим героем. И Маканин специально оговаривает в самом начале: такая вот история, одному везет, а другому - нет. И пришел тот, которому везет, к Богу и спросил, почему так, - совестливый был. А Бог ответил - счастья мало, на всех не хватает. Как одеяло - на всех не натянешь. Отшутился Бог у Маканина, и верит ему Маканин - “Вот, собственно, и вся история. Но тут важны  подробности...”
Собственно, из этих самых “подробностей” и состоит этот замечательный рассказ “Ключарев и Алимушкин”,- да и все остальные тоже.
Вот попробуйте угадать: Ключарев и Алимушкин - кому из них везет, а кому нет? Вот видите, никаких загадок, всё с самого начала понятно. Как в притче - сразу знаешь, что и как дальше будет, но слушаешь и слушаешь, вникая в мелочи и подробности.

 

Сколько я ни встречался с Маканиным, я никак не мог представить себе, что этот высокий, сутуловатый и прихрамывающий человек, с бородой геолога и спрятанными глубоко глазами - писатель. Каждый раз ловил себя на его полном несходстве и с его ремеслом, и с его произведениями.
Он пишет очередную повесть – я читаю ее название, и разочарование посещает меня. Ну, что это за название?! Насколько прежние вещи лучше и точнее назывались, - ах, до чего жаль!..
Начинаю читать – и опять то же разочарование: ах, как жаль, насколько это хуже и слабее всего, что он писал раньше!..
И абсолютно неопределимо, когда же все меняется – и ты уже ходишь под впечатлением новой повести этого странного человека, похожего больше на геолога, чем на всю пишущую братию…

Каждый писатель, вводя в литературу новые слова, понятия, имена – собственные и нарицательные, - какие-то слова забирает навсегда: они означают и могут значить только то, что они значили у Автора…
Не может появиться, без обязательного сопоставления с хозяйкой арбатского подвала, в русской литературе Маргарита. Котлован – это не просто строительный термин, это – место, время, образ действия и способ осмысления одновременно… Привередливые кони могут мчать только по тому – одному-единственному – краю, - по-над пропастью, а где же еще?!
Слава Богу, наша литература ввела (или «забронировала»?) много слов и понятий, - слава Богу, нашим детям будет что читать…
Разве можно себе представить других героев с именами Настасья Филипповна, Наташа Ростова, Гринев, Хлестаков, Порфирий Петрович, Лопахин и Тузенбах?.. Ближе брать по времени? Хорошо, давайте: Беня Крик, Суок и Тибул, Лариосик и Григорий Мелехов, Петя и Гаврик, Абросимов и Юрий Живаго…

…Когда Ключарев заставляет подругу жены перестать его мучить – тем, что она постоянно рассказывает жене о несчастиях Алимушкина, нарушая его покой – покой счастливого и довольного человека, вполне заслужившего и этот покой и это счастье, - он говорит ей примерно следующее: «Скажите, что Алимушкин выздоровел, что он бодр и весел. Что все хорошо. И что Алимушкин уезжает… ну хоть на Мадагаскар в длительную командировку»
Откуда, из каких закоулков памяти вылезает этот Мадагаскар, - угадать невозможно, но степень отчаяния сей далекий остров передает достаточно точно. Не хочется пересказывать несовершенным языком этот простой замечательный рассказ, - но его финал остается в памяти любого, кто его прочитал хоть раз:
- К Алимушкину можешь больше не ходить. Звонила подруга – он улетел на Мадагаскар.
- Уже улетел?
- Да.
- Когда?
- Она сказала, в десять часов утра. Она сказала, передай мужу, что Алимушкин уже улетел. И что его провожала мать.


Этот добрейший человек с геологической бородой сумел выстроить в своих рассказах такую правдивую простоту, что ее было почти невозможно сыграть на сцене. Я помню, как мучились мои актеры, пытаясь собой оживить этот – казалось! – самый простой текст. Самые простые слова: любишь – не любишь, сказал – спросил, забыл – полюбил, пришел – ушел… Актеры были замечательные, я ручаюсь в этом, - но текст «не шел», если выражаться театральным языком. Надо было пройти внутри что-то более тонкое, более глубокое, чтобы эти слова вдруг заиграли, зажили…
Мы мучились на репетициях, бились над каждым поворотом в роли, в поведении персонажей, но все выходило неестественно, напыщенно… И только потом, как-то неожиданно для всех нас, наступил прорыв – и вдруг появились на сцене самые что ни на есть обыкновенные люди, заговорили самым простым языком – о каких-то пустяках, мелочах, - а за всем этим встала Судьба – во весь свой огромный, космический рост. И хотелось только одного – следить, не отрываясь, за этими людьми и что-то понимать, приближаться к какому-то высшему пониманию…
- Зачем вы все-таки решились ставить мои рассказы, Андрюша?..
И я никак не мог объяснить ему, почему это необходимо. Необходимо мне, актерам, зрителям…

А потом – спектакль не смог состояться, поскольку эта простота, несущая в себе потрясение открытия, никак не вписывалась в утонченную эстетику Главного режиссера… Хотя – и это мне потом говорили многие актеры, - Главный просто с завистью смотрел на горящие глаза актеров после наших репетиций. К несчастью для спектакля, он воспринял эти горящие глаза как улику, что молодой режиссер его в чем-то превосходит, - хотя все дело было в Маканине, в его сумасшедшей простой прозе.
Потом, сколько-то лет спустя, переболев и остыв, мы так и говорили: «Спектакль улетел на Мадагаскар. Провожали его несколько актеров…»
- Как на Мадагаскар?
- Надолго… И просил больше не беспокоиться…