Голубка

В городе все знали друг друга в лицо, знали по именам.
А старики — даже родословную каждой семьи. Не знали только
родословную милиционера Козлова, который недавно приехал
с двухлетней дочкой Диной. Дядя Козлов — так звали большо-
го добродушного человека в милицейской форме все мальчиш-
ки города. Потом и взрослые стали его так величать. Он с
 дочуркой жил в нашем дворе, отгороженном от городского
бульвара невысоким штакетником.
Большинство мальчишек и девчонок у нас имели клички.
Клички прилипали так цепко, что настоящие имена как-то за-
бывались... В четыре года получила свое прозвище и Дина. Во
всем детском саду ни у кого не было таких больших и голубых
глаз, как у нее. Поэтому и прозвали ее Голубкой. Ну, а меня
судьба помиловала только потому, что имя мое было единс-
твенным в городе и не было надобности давать мне кличку.
С Диной мы быстро сдружились. Если в детском саду кто-
нибудь ее обижал, она называла обидчику мое имя, давая тем
самым знать, что тот будет иметь дело со мной. Вообще ее ред-
ко кто обижал. Все знали, что у Дины папа — милиционер.
А милицией родители стращали ребятишек и в наше время...
Дядя Козлов часто ходил к нам домой, и они подолгу заси-
живались с моим отцом. Наши отцы часто водили нас в лес.
Это счастливое время запомнилось мне особенно крепко пото-
му, что очень скоро все изменилось.
Сначала уехал куда-то мой отец, потом дядя Козлов. Бабушка
Дины кричала на весь двор, обвиняя нас в каком-то несчастье.
Дина ходить к нам перестала, и я к ним тоже. Встретились
мы в школе, когда пошли в первый класс. В классе вскоре все
знали, что мы не разговариваем. Знали и даже привыкли к это-
му. Один я не мог привыкнуть. В пятом классе классная руко-
водительница посадила нас за одну парту.
Мы с мальчишками, собираясь вместе, «делили» между со-
бой наших девчонок. Это было на полном серьезе и с полным
соблюдением конспирации. Никто не имел права влюбляться в
«чужую».
Дина и не подозревала, что она стала «невестой» Рыжего
Робика (в классе у нас было три Роберта). Дина-Голубка, самая
стройная, высокая блондинка, такие большие бездонные гла-
за — и вдруг Рыжий Робик с мириадами грязных веснушек на
скуластом лице.
Из проволоки мы делали перстни со спиралью вместо кам-
ней. Никто, конечно, не осмелился бы отдать своей девочке
перстень, но все же мы тщательно и с волнением крутили спи-
рали вместо камней. У Рыжего Роберта ничего не выходило.
— Хочешь, я сделаю тебе красивый перстень? — сказал я
ему. — У меня есть хорошая проволока, вся блестит.
— Хочу, — обрадовался Рыжий Робик.
— Только с одним условием. — Я отвел его в сторону. — Мы
с тобой поменяемся невестами.
— Как?
— Я тебе — Люшку-Птушку, а ты мне — Голубку.
— Бери, — равнодушно сказал Рыжий Робик. Мне даже
Птушка больше нравится... Да, — спохватился Рыжий Ро-
бик, — вы же с ней в ссоре?
— Ну и что? Ты только никому не говори...
Рыжий Робик оказался честным товарищем. Он никому не
сказал.
Удачный разговор с Рыжим Робиком казался мне победой.
Я осмелел. Во время уроков нарисовал на листочке сердце,
пронзенное мечом и стрелой, — тогда это был модный символ,
он даже был выколот у многих на плече, — и незаметно для
Дины вложил листок в ее тетрадь. После этого всю неделю спе-
циально во время перемены я оставлял свою тетрадь на парте.
Каждый день дома тщательно перелистывал ее — тщетно... Но
однажды, когда надежда почти угасла, я открыл ее и обнаружил
то, чего так долго ждал. На листке бумаги были нарисованы
гроб и береза. Гроб походил на обыкновенный ящик, а береза
вообще ни на что не походила. Но я сразу догадался, что это
такое, — тогда ведь и такой символ был модным. Он означал
«любовь до гроба и до белой березки».
Для меня тот день стал праздником. Шутка ли, так давно я
думаю о Голубке, столько лет она упорно не хочет со мной го-
ворить, и вдруг такое... Я написал целое письмо и вложил в ее
тетрадь. Мы стали писать друг другу ежедневно. И с каждым
днем письма становились все длиннее. Из книг я выписывал
красивые умные слова и, презрев всяческие кавычки, адресо-
вал их Дине. Я бережно хранил все ее письма в погребе на дне
старого чемодана.
В шестом классе я прочел в «Пионерской правде» о приеме
в Нахимовское училище и решил поступить туда. В очередном
письме я написал Дине об этом. Написал, что никогда ее не
забуду, буду учиться хорошо, буду писать каждый день, а потом
мы поженимся.
Однажды Дина опоздала на первый урок. Она вошла в класс,
и я сразу заметил, что на ней лица нет. Бледная-бледная. Села
рядом. Глаза испуганные, широко раскрыты и смотрят куда-то
в пустоту. Мне очень хотелось спросить, в чем дело, и впервые
по-настоящему я пожалел, что мы не разговариваем, а только
переписываемся. Иногда мне казалось, что если я ее спрошу о
чем-нибудь вслух, то не поверю собственному голосу... В тот
день была ее очередь отдавать письмо. Несмотря на загадочное
Голубкино состояние, я привычно подвинул ей тетрадь, чтобы
после перемены взять письмо, — так мы делали всегда. Письма
не было. Я несколько раз собирался было спросить, что случи-
лось, но так и не решился.
Перед последним уроком в класс вошел старший пионерво-
жатый Самокритик и сказал, чтобы после занятий мы не расхо-
дились — будет пионерское собрание отряда.
Самокритик был не только старшим пионервожатым, он
еще преподавал в первом классе. Маленького, толстого, с уз-
ким лбом и всегда красными щеками, его в школе не любили.
Особенно мальчики. Не любили за то, что он всегда стыдил
при всех. Очень быстро к нему прилипла кличка Самокритик.
В каждом классе он проводил собрания, заставлял пионеров
выступать с критикой и самокритикой.
Собрание началось сразу после последнего урока. Мне всег-
да нравились классные собрания. Как-то свободно и легко на
душе оттого, что все сидят на своих местах, а спрашивать урок
никого не будут.
Голубка сидела рядом все такая же испуганная и бледная. В
класс вошел старший пионервожатый и с ходу объявил о по-
вестке дня:
— Сегодня мы должны разобрать поведение пионерки Коз-
ловой Дины.
Я вздрогнул, когда посмотрел на старшего пионервожатого,
потом на Дину, и сразу понял, в чем дело. Не знаю почему, но
в голове вырисовывалась картина: Дина нечаянно выронила
письмо. Кто-то подобрал и отдал его Самокритику: все знали,
что такие вещи он любит. Я мгновенно развил мысль дальше и
уже ясно видел, как Самокритик в учительской, смеясь, читает
вслух письмо, адресованное мне.
Только потом я узнал, что все именно так и было. Самокри-
тик читал письмо. Парты ходили ходуном. Ребята визжали так,
словно смотрели чаплинский фильм. Молчал только я. Худые
плечи Дины вздрагивали всякий раз, когда она всхлипывала.
Прочитав письмо до конца, Самокритик с трудом успокоил
класс и потом долго говорил, что это великий позор, когда пи-
онерка пишет пионеру такое письмо. А наши традиционные
гроб с березой он назвал тяжелым и непонятным словом «ме-
щанство».
На следующий день Голубка не пришла в школу. Она не хо-
дила целую неделю. Удивительным было то, что класс, кото-
рый хохотал от удовольствия на собрании, после с чуткостью и
пониманием относился к Голубкиной трагедии. Трагедия была
также и моей, но никто, кроме Рыжего Робика, об этом не знал.
Я ходил злой от беспомощности, оттого, что я не смог ничего
сделать на собрании, чтобы спасти Дину-Голубку от позора.
О случившемся узнали родители и учителя. И вскоре Самокри-
тика выгнали из школы.
Дина вернулась в класс. Девчонки ее встретили так, будто
она стала олимпийской чемпионкой. Дина подошла к нашей
парте, назвала меня по имени и поздоровалась...
Я не был в родном городе много лет. После Нахимовского
училища окончил военную академию. Судьба сложилась так,
что я ни разу не смог приехать к своим. Город стал неузнаваем.
Остался неизменным только наш старый бульвар. Знакомых и
друзей почему-то не было видно. Я сидел на длиннющей дере-
вянной скамейке и уныло смотрел на прохожих. Шумели и гал-
дели дети, катаясь на велосипедах и самокатах. Вдруг я услы-
шал свое имя. Я вздрогнул и посмотрел в сторону, откуда
доносился голос. В конце аллеи на скамейке сидела женщина.
Я смог только заметить, что она довольно полная. Женщина
еще раз протяжно назвала мое имя и добавила: «Не езди так
далеко».
Я никогда не встречал человека с моим именем. И даже
свыкся с мыслью, что ни у кого больше такого имени нет.
Я посмотрел на ребенка, который был моим тезкой. Пухлый
рыжеволосый мальчуган с большими голубыми глазами, в ко-
ротких штанишках пыхтел на старом трехколесном велосипеде. Прижавшись к рулю, он старательно работал ногами, но
велосипед, казалось, стоял на месте. Я позвал мальчишку, и он
тотчас повернул ко мне, слез с велосипеда, оставив его посреди
аллеи.
— Как зовут твою маму? — спросил я.
— Моя мама — доктор, — сказал он, еще не отдышавшись.
— Доктором она работает. А как ее зовут?
— Мою маму зовут Дина.
Я посмотрел на блондинку.
— Вон моя мама, — мальчик показал пятерней. — А папу
зовут Роберт. Он тоже доктор, только зубы лечит.
Я продолжал смотреть на блондинку. Она читала книгу.
— А еще мою маму зовут Голубка, а папу — Рыжий Робик.
— Как ты сказал?
— Когда к нам приходят папины друзья, они папу называ-
ют Рыжим Робиком, а маму — Голубкой. А мне мама сказала,
что у меня никогда не будет клички, потому что ни у кого нет
такого имени, как у меня.