Исповедь бывшего зайца

Поступив в институт, я был счастлив вдвойне. Первое — я
студент медицинского! Второе — Рязань в трех часах езды от
Москвы, и я могу посмотреть своими глазами все интересные
футбольные матчи. Все у меня шло хорошо. Но, как известно,
счастье полным не бывает. Всегда находятся кое-какие поме-
хи. И у меня они были.
Билет от Рязани до Москвы стоил три рубля двадцать копе-
ек. Туда и обратно — шесть сорок. Раз в неделю — зимой хок-
кей, летом футбол. Вход в Лужники — не меньше рубля. Надо
что-то пожевать... Короче, что ни поездка, то десять рублей как
минимум. А стипендия двадцать пять рублей.
Для полного счастья нужно было найти выход. Идея лежала
на поверхности и пришла очень быстро: ездить «зайцем». А
что?! Поезжу «зайцем». В конце концов, это же единственный
выход, а когда стану врачом, верну все долги государству. Ведь
мне нужно бывать в Лужниках? Нужно.
Идея хорошая, однако не новая. Наши студенты на трассе
Рязань — Москва и обратно, особенно обратно, не раз попада-
лись и после подолгу объяснялись в деканате. Стоимость биле-
та высчитывалась из стипендии, а при повторном случае не-
удачника снимали со стипендии вообще.
Однако логические выкладки приводили неумолимо к сле-
дующему:
А. Не ездить в Москву нельзя. Значит, нужно ездить.
Б. Попадаться нельзя. Значит, нужно не попадаться.
Следуя им, я прежде всего изучил расписание поездов,
следовавших через Рязань. Пришлось завести специальную
книжку. Зная, что в случае неудачи книжка послужит ули-
кой, я вел записи специальным шифром (в котором вскоре
сам стал путаться). Через наш город проходили поезда из
Средней Азии, с Урала, с берегов Волги, из средней части
России. И все они после Рязани до Москвы нигде не останав-
ливались.
Была еще и электричка, но я ее не признавал средством пе-
редвижения. Во-первых, сплошные остановки; во-вторых, на
каждый вагон два контролера. Это слишком много для меня,
тем более что я их как-то недолюбливал. То ли дело поезд даль-
него следования! Утомленные после трех-, четырехдневного
пути, пассажиры выходят на перрон в мятых пижамах и спор-
тивных костюмах — поразмяться, подышать воздухом, взять
свежие газеты, которые потом и читать-то не будут, попить во-
дички, ну, и, конечно, купить наши знаменитые грибы, о кото-
рых говорили: «А у нас в Рязани грибы с глазами — их едят, а
они глядят».
Тщательно изучив психологию и внешний вид пассажиров,
я приезжал на вокзал к известному часу, предварительно дня
два не бреясь. Являлся или в спортивном костюме, или прино-
сил с собой пижаму, которую надевал в большом каменном ту-
алете, красующемся посреди перрона. Если я был в спортив-
ном, то ждал, когда тронется поезд, и с легкой небрежностью
прыгал на подножку. Внешний вид и заметная беспечность
гипнотизировали проводника, и он охотно подавал мне руку.
Если же я был в пижаме, то садился не торопясь в любой при-
глянувшийся вагон.
Первым делом я направлялся в вагон-ресторан. Заказывал
бутерброд и холодный кофе с молоком. Трапезу растягивал
ровно на час, до закрытия ресторана. Оставшиеся два часа ни-
чуть не страшили меня. Мужчины в эту пору бреются, женщи-
ны прихорашиваются и одевают детей в красивые наряды, про-
водник собирает постели, а по радио звучат праздничные
песни — всегда и во всех поездах одни и те же. Как бы провод-
ники за долгий путь ни изучили своих пассажиров, в такой су-
толоке тебя не заметят...
Словом, для «зайца» поездка в Москву из Рязани не состав-
ляла особой проблемы. Другое дело — из Москвы. Тут нужна
была высшая степень изобретательности, иначе тебя ждет стыд
и позор, омраченные пребыванием в отделении милиции и
объяснением затем в деканате.
План каждой поездки из Москвы я разрабатывал детально.
...Итак, возвращение домой. Из одного вагона я переходил
в другой. В каждом тамбуре курил до тошноты. Нужно было
переждать, чтобы люди устроились, достали холодных желто-
синих кур, бесчисленное множество яиц, овощей, фруктов.
Один проводник разносил чай и постель, другой проверял би-
леты. Я заглядывал в разные купе. Нужно было найти такое,
чтобы в нем ехали несколько девушек и хотя бы одна старуха.
Наконец я находил подходящее. Усаживался, доставал альбом,
пристраивался поудобнее и начинал рисовать. Натурой служи-
ла какая-нибудь молодая блондинка, которая сначала смея-
лась, затем краснела и наконец переставала есть. Позировала.
Главное, говорил я себе тогда, правильно держать в руках ка-
рандаш, чтобы не вызвать подозрения. А рисовать нынче мо-
жет всякий. Согласитесь, считается позорным, когда художник
добивается портретного сходства: для этого, мол, существует
фотография, а художник должен «передать душу». И вот в тот
момент, когда на бумаге вроде бы прорисовывалась душа блон-
динки, раздавался стальной голос:
— Ваш билет!
Я молчал, продолжал рисовать, притворяясь глухонемым.
Проводник трогал меня за плечо и повторял свое требование. Я
овечьими глазами смотрел ему в лицо, изображал убогую улыб-
ку и свободной рукой показывал, что я не только глухой, но и
немой. Купе молчало. Соседями овладевало сострадание ко
мне.
— Девочки, — нарушала молчание натурщица, — как жал-
ко, такой молодой, такой талантливый... и глухонемой...
— У-у! Немчура! — восклицал обычно проводник, прове-
ряя у других билеты. — И откуда только берутся? То фотогра-
фиями торгуют, а то рисовать начнут.
Купе возражало проводнику. Больше всех усердствовала,
конечно, старуха, сидящая в углу. Всем не нравилась жесто-
кость проводника.
Я делал еще несколько набросков. Девушки охотно позиро-
вали. Они рассматривали «шедевры», никто не говорил, что
непохоже... Искусство...
В Рязани я выходил. У дверей стоял обладатель стального
голоса. Желтый флажок в руках.
— До свидания, — тихо говорил я.
Проводник растерянно смотрел на меня, хлопал глазами.
Теперь немым становился он...
Вскоре мне надоело ремесло живописца. Каждый раз одно
и то же. Рисовать, конечно, нетрудно. Трудно молчать. Безна-
казанность портит всякого и приводит к наглости. Я решил
прыгать в вагон на ходу поезда, едва тот набирал скорость. За-
тем я стоял в тамбуре, курил.
— Ваш билет!
— У меня нет билета!
Моя внешняя наглость бесила проводника. Он ведь не знал,
что у меня на самом деле поджилки тряслись.
— Как это нет? — Голос его суровел.
— Вот так. Нет, и всё.
— Куда едешь? — Он переходил на «ты».
— В Мичуринск.
Я знал, что через несколько часов после Рязани поезд прой-
дет Мичуринск.
— Ах, в Мичуринск! — Он ехидно улыбался.
— Да, в Мичуринск.
Перед моим носом вмиг вырастал кулак размером с чайник,
у которого, казалось, вместо горлышка — фига.
— Доедешь ты у меня до Мичуринска, спекулянт парши-
вый! Вышвырнем в Рязани, как щенка!
Приближалась Рязань. Проводник не отходил от меня ни на
шаг. Злорадствовал. Появлялся его дюжий напарник. Вот и ос-
тановка. Оба хватали меня за руки. Я не сопротивлялся. Меня
выбрасывали, как Паниковского, но я успевал встать па ноги.
— А теперь до Мичуринска добирайся пешком, — слышал
я голос. — До утра — ни одного поезда. Ха! Ха! Ха!
— Может, в гости зайдем? Я здесь живу. Чайком побалуем-
ся, — говорил я.
Щеки у проводников загорались, как красный свет у сема-
фора.
...Теперь все чаще я прыгал в поезд на ходу. Это станови-
лось правилом.
Поезд едва покидал Москву, как уже темнело. В дверях по-
являлся проводник с фонарем. Я чувствовал, что попал ему на
заметку. Прыгать в поезд дальнего следования на ходу, без ве-
щей — это, конечно, лишний повод для подозрения.
Я переходил в другой вагон. Вдруг меня обгоняли несколько
человек с красными повязками. Облава! Красные повязки воз-
никали там и сям. Их становилось все больше. Я пристраивал-
ся у окна, курил, стараясь придать лицу выражение обречен-
ности. Так надо было.
— Ваш билет! — спрашивал обычно один из обладателей
повязки; двое стояли сзади него.
Я молчал, смотрел в темное окно.
— Вы что, не слышите?
Я медленно поворачивал голову. Вздыхал. (Это нужно было
для выражения обреченности, безразличия.)
— Какой билет? — Голос мой едва звучал.
— Какой билет? Обыкновенный. Железнодорожный.
— Эх вы! — вздыхал я и поворачивался к окну.
— Что такое?
— Безобразие!
— Заяц!
Они говорили хором. Подходили еще двое с повязками,
одна из них совсем еще юная.
— Пройдемте.
Меня брали за руку. Я шел молча. В купе проводников пол-
но людей с повязками. У всех радостные лица. Еще бы, перед
ними живой заяц, да вдобавок стреляный.
— Ваши документы?
— Мне все равно, — едва слышно произносил я.
— Что «все равно»? Я спрашиваю документы.
— Мне все равно, — уныло повторял я.
— Нет, вы посмотрите на этого типа. Еще издевается. —
Повязка замелькала вверх-вниз. Это он жестикулировал.
— Надо его арестовать, — говорил другой.
— Мне все равно. — Я старался сохранить маску обречен-
ности.
— Ребята, а может, у него что-нибудь случилось? — Моло-
денькая девушка оказывалась догадливее всех.
Мне предлагали сесть.
— Ну, вы хоть можете сказать, куда едете?
— Мне все равно.
— Опять двадцать пять. Да что вы заладили: «Мне все рав-
но, мне все равно...»?
— У меня рак, — выпаливал я, вздыхая.
— Что-о?! — Это хором.
Все усаживались. Проводник куда-то исчезал и вскоре воз-
вращался с чаем.
— Пейте, — ласково предлагал он. Вопросы сыпались со
всех сторон.
— Рак. Был я сегодня у профессора Юрия Ивановича Ухова
(такого профессора нет, а есть мой однокашник), он у меня
признал рак. Бродил, бродил я по Москве и сел в первый по-
павшийся поезд. Мне все равно.
Боже мой, до чего все люди добрые, отзывчивые, хорошие!
Это они случайно на улице хамят, а так — очень хорошие. Как
они меня успокаивали! Каждый вспоминал по нескольку слу-
чаев, когда врачи ошибались. Да и вообще, говорили они, что
знают эти врачи?.. Заставляли меня пить чай. Успокаивали,
аргументируя свои доводы наличием моих толстых щек. Доб-
рота трогала меня, брала за душу. Мне было очень стыдно, и
однажды я решил никогда больше не использовать этот жесто-
кий вариант.
Как-то у Дворца спорта в Лужниках я встретил однокаш-
ника.
— Ты что здесь делаешь? — спросил я.
— Как что? Первенство мира тебе не шутка... Ты тоже на
волейбол?
— А как же... Слушай, ты на чем приехал?
— На электричке. А что?
— У тебя сохранился билет?
— Не знаю, сейчас посмотрю... Вот он. А зачем тебе?
— Да так. Коллекционирую.
Вечером я сидел в купе и читал журнал, держа его на коле-
нях. Грыз билет, тщательно следя, чтобы не съесть отметку о
дате. Мусор сыпался на страницы журнала.
— Ваш билет.
— Ой! — Стараясь выглядеть рассеянным и даже жалким, я
показывал контролеру огрызок билета. — Простите. Вы пони-
маете... Я... У меня... Я, честное слово... Дурная привычка с
детства.
— С детства, говоришь? А ну дай мне! Меня не прове-
дешь. — Он взял огрызок, поднес к глазам, пробурчал: — Да,
число сегодняшнее. Вы что это, молодой человек, грызун?..
В купе смеялись.
— У меня дурная привычка. С детства. Вот посмотрите, — я
достал записную книжку с обгрызенными углами (это я еще во
Дворце спорта старался), — однажды паспорт сгрыз, еле сме-
нили. Не хотели менять. Ходи, говорят, без паспорта.
— Лечиться надо.
Смех не утихал.
Контролер погладил пятерней мои волосы, довольный тем,
что рассмешил пассажиров.
Если рассказывать, так всё. Расскажу и еще об одной улов-
ке. Вечером я поджидал отправления поезда. Наконец эта ми-
нута наступала... Поезд трогался с места и набирал скорость.
Пять метров, пятнадцать. Я всё на перроне. Двадцать метров.
И тогда я срывался с места, как спринтер. Через минуту дого-
нял последний вагон. Проводник помогал взобраться. Стоя
рядом, я все хотел, чтобы он заметил, как мне трудно перевес-
ти дыхание.
— Вовремя надо из дому выходить, — говорил он, закрывая
дверцу, — поезд не городской автобус: пропустил один, сел на
другой. У нас железная дорога.
Я открывал рот, но тут же закрывал его: я должен молчать, у
меня ведь одышка.
— А у вас какой вагон? Где ваш билет? — спрашивал он без
тени подозрения.
Я лез в карман. Не вынимая руки, спрашивал, забыв об
одышке:
— Когда будем в Пензе?
— В какой еще Пензе? Пензенский стоял рядом с нами, он
отошел через минуту после нас.
— Да вы что, шутите, что ли? — принимался кричать я, вы-
нимая пустую руку, и рвался к двери.
Проводник хватал меня на лету:
— Вам что, жить надоело? На такой-то скорости!
— Пустите меня! Мне нужно срочно в Пензу. Меня обма-
нули, сказали, что этот поезд идет в Пензу... Пустите меня!
— Да замолчи же ты, наконец, и не рыпайся, все равно
уже поздно. До Рязани ни одной остановки. Приедем в Ря-
зань, оттуда вернешься в Москву, а может, из Рязани что-ни-
будь будет.
— Какая еще Рязань?
А минут через пять мы сидели у него в купе и пили чай. Он
рассказывал байки о «зайцах», которых, как он говорил, мог
определить сразу из сотни пассажиров. Рассказывал, как од-
нажды разоблачил одного одетого в медицинский халат, — суб-
чик выдавал себя за санитарного врача.
На следующей неделе я уже ехал в белом халате.
...Давно прошли студенческие годы. Я работал на Камчатке.
Зарплата была раз в десять больше стипендии студента-меди-
ка... И вот однажды, получив отпуск, я оказался в столице.
Москва. Милый, родной, дорогой моему сердцу многолюдный
Казанский вокзал. Здесь, кажется, все знаешь не хуже архитек-
тора Щусева. Впрочем, как выяснилось, я не знал, где теперь
находились кассы пригородных поездов. Нашел их не сразу.
Подошел к одной из них.
— Послушайте, — обратился я к пожилой кассирше, — вы
понимаете, я...
— Вам куда?
— Мне в Рязань. Но выслушайте, я еще студентом много-
много раз ездил «зайцем» и сейчас хочу заплатить за... все...
— Гражданин, вы что, издеваетесь, да? Постеснялись бы
моих седин. — Кассирша побледнела, а народ в очереди за-
галдел. — Вот билет до Рязани, три рубля двадцать копеек, а
шутить...
Я взял билет.
В тот же вечер я ехал в Рязань. Долго стоял в тамбуре. Отвык
от стука колес. Столько лет я совсем не ездил в поезде. Камчат-
ка, наверное, единственное место, где нет рельсов. Смотрел в
окно на знакомые огни. Изредка нащупывал в кармане билет.
Мой билет.
У противоположной двери стоял высокий парень в очках.
Он лихорадочно курил, как курят школьники в туалете, погля-
дывал то в окно, то в сторону двери.
Открылась дверь. Грохот от стука колес ворвался в тамбур.
Вошли два контролера: мужчина и женщина.
— Ну ладно, Виктор Иванович, — улыбаясь произнесла
женщина, — потом поговорим.
Мужчина прошел в вагон. Женщина подошла к парню:
— Ваш билет.
— Что? Сейчас. — Парень явно не знал, что делать с окур-
ком, который он держал в руке. Вид у него был такой, будто,
найди он, куда деть окурок, — и все станет на свое место.
— Ваш билет, — повторила женщина.
Парень, держа в приподнятой руке окурок, свободной при-
нялся шарить по карманам брюк, пиджака, плаща.
Сразу видно — заяц. Видать, не стреляный. Мне его было
жалко. Я незаметно для них обоих подбросил ближе к нему
свой билет. И тут же закричал:
— Да вон твой билет, на полу!
Оба повернулись ко мне, потом посмотрели под ноги. Кон-
тролер подняла билет.
— Куда едете? — спросила женщина, глядя на билет.
— В Рязань. — Парень машинально продолжал шарить по
карманам. — Я студент, учусь в медицинском.
— Правильно. И здесь написано «Рязань». На! Терять не
надо, студент с улицы Бассейной.
Женщина подошла ко мне. Едва она открыла рот, чтобы
спросить у меня билет, я вежливо произнес:
— Вы всегда работаете с Виктором Ивановичем?
— Да, но я что-то вас не знаю.
— Пойдемте в купе проводников. У меня к вам есть дело.
— Пойдемте. — Она в недоумении пожала плечами.
Минут через пять я вышел из купе, держа в кулаке квитан-
цию на тридцать два рубля. Штраф в десятикратном размере.
Подошел к студенту и, не скрывая самодовольной маски
спасителя, произнес голосом почтенного профессора:
— Что ж это вы, коллега, «зайцем-то»? Нехорошо. Непри-
лично. Вы же позорите славную армию медицинских работ-
ников.
— Никого я не позорю... Вот мой билет. Нашелся. А этот, я
не знаю, откуда взялся. Наверное, кто-то выронил...
Меня сильно качнуло, хотя поезд шел плавно и не дергался
даже на стыках.