14-Кардинал Мазарини и Фронда

14-XIV. ФРАНЦИЯ ОТ СМЕРТИ КАРДИНАЛА РИШЕЛЬЕ ДО СМЕРТИ КАРДИНАЛА МАЗАРИНИ

Кардинал Мазарини и Фронда

Портрет кардинала Мазарини

Ришелье придавил беспокойных вельмож, разнуздавшихся в малолетство Людовика XIII, и лишил политической силы протестантов, которые также служили орудием для честолюбия знати. Сильный духом министр действовал за слабого короля в интересах королевской власти, поддержал и укрепил ее. Ришелье держал в руках и Парижский парламент – верховный суд, стоявший во главе могущественного чиновничества и которому, по старому обычаю, предлагались все законы и распоряжения для внесения в реестр. Парламент присвоил себе право отказываться регистрировать законы, которые по каким-либо причинам казались ему неудобными. Только когда король лично являлся на заседание парламента («лит-де-жюстис») и приказывал внести закон в реестр, парламент не смел ослушаться. Ришелье учреждением чрезвычайных судов сузил сферу парламентской деятельности; введя должности интендантов (областных управителей), подчиненных непосредственно министрам, он сосредоточил власть в руках короля, ослабив областную самостоятельность. Ришелье обратил внимание и на литературное движение, которое не хотел оставлять без руководства: он основал Французскую академию (40 членов), в обязанность которой вменялось наблюдение за чистотой вкуса и языка. Наконец, при нем начала издаваться еженедельная газета («Gazette de France»). Вместе с тем Ришелье придал блеск своему правлению внешней политикой: своей искусной дипломатией он нанес страшный удар Габсбургскому дому в годы Тридцатилетней войны, довершил раздробление и, следовательно, ослабление Германии, дал Франции возможность подчинить эту страну своему влиянию, поднял французское влияние и в Италии.

Таким образом, благодаря Ришелье Франция достигла заветной цели своих стремлений, став первенствующей державой в Европе. Со всех сторон она была окружена слабыми соседями: Испания всё более погружалась в летаргию; раздробленные Италия и Германия не имели сил противиться французскому влиянию; Голландия обладала слишком незначительными сухопутными силами; Австрия была слаба своим пестрым национальным составом и не могла быстро оправиться после Тридцатилетней войны; Англия вступала в долгий период внутренних смут. Во внешнеполитической деятельности Ришелье имел сначала главного помощника в лице ловкого монаха, отца Жозефа («серого кардинала»), а затем – итальянца Джулио Мазарини.

В конце 1642 года умер великий кардинал – предмет удивления, страха и ненависти для короля и народа. В мае 1643 года скончался и король Людовик XIII – человек без больших пороков и без добродетелей, совершенно заслоненный для современников и потомства колоссальной фигурой Ришелье. Сын покойного короля, Людовик XIV, был малолетен, и Франции вновь предстояло испытать регентство с неизбежными смутами. Правительницей была провозглашена мать малолетнего короля, Анна Австрийская, сестра испанского короля Филиппа IV.

На сорок втором году жизни Анна была еще хороша собой; к приятной наружности присоединялись чрезвычайно приличное и привлекательное обращение. Сочувствие к королеве усиливала печальная судьба, выпавшая на ее долю при жизни не любившего ее и не любимого ею мужа. Анна была женщина религиозная, страстная, стойкая в своих привязанностях, порой неразборчивая в средствах для достижения цели (по отсутствию основательного нравственного воспитания при католических дворах), властолюбивая и вместе с тем ленивая, следовательно, нуждавшаяся в человеке, на которого могла бы сложить бремя власти. Ловкий Мазарини сумел завоевать привязанность Анны, и эта привязанность не остывала с годами, но лишь усиливалась. Таким образом, для Мазарини освободилось место Ришелье. Новый правитель Франции обладал большими дипломатическими способностями, его взгляд на внешнюю политику отличался большой ясностью, но он не был мастером в делах внутреннего управления и не сумел восполнить недостаток своего иностранного происхождения глубоким изучением Франции. Он был ловок, хитер, увертлив, способен, если его выгоняли в одни ворота, проложить дорогу в другие, но не обладал и толикой всесокрушающей силы своего предшественника. И если в конце концов он остался победителем, то не сломил препятствия, а обошел их, пользуясь слабостью врагов, не имевших ясно осознанной цели в борьбе.

Портрет Анны Австрийской, королевы Франции. Художник П. Рубенс, 1620-е

Когда сильная рука Ришелье исчезла, сжатое при нем вновь пришло в движение. Вельможи опять выступили со своими претензиями. Но в чем состояли эти претензии? В том, чтобы играть видную, блестящую роль, красоваться, пользоваться настоящим днем, не думая о завтрашнем, руководствуясь личной враждой и личными привязанностями, не имея никаких общих целей и планов для коренного изменения своего положения, для определения своих отношений к королевской власти. Поднялся парламент, поднялось парижское население. В этом движении слышались отрывочно какие-то новые слова, новые желания и требования, но всё это высказывалось бессознательно, бессвязно. Представления из античного мира смешивались с представлениями, заимствованными из событий в соседней Англии. Своего, выросшего на родной почве и потому крепкого, не было ничего. Из всего этого вышла одна суматоха, детская игра, так называемая Фронда – словом, которым и характеризуется смутное время в малолетство Людовика XIV.

Мазарини не чувствовал в себе способности держать всех в руках, подобно Ришелье, и потому, помимо королевы, искал опоры в членах королевского дома, или принцах крови, как их называли во Франции. Первым принцем крови был родной дядя короля, Гастон Орлеанский, – человек ничтожный, заслуживший презрение своими поступками при Ришелье, но по своему положению могший стать опасным орудием в чужих руках. Гастона купили обещаниями дать ему провинцию в управление. Еще легче было купить второго принца – Генриха Конде, у которого корыстолюбие было господствующей страстью. Но у Конде был сын, Людовик Бурбон, герцог Энгиенский (будущий Великий Конде), – молодой человек, с которым правительству предстояло больше всего считаться из-за его блестящих военных дарований.

Положение правительства было опасно: у него не было Ришелье, тогда как недовольное вельможество и парламент могли сплотиться вокруг герцога Энгиенского – героя, какого Ришелье никогда не имел против себя. Можно было опасаться, что сын Конде начнет играть роль Гизов. Но разница состояла в том, что способности герцога Энгиенского были односторонни: на войне это был первоклассный полководец, во всем остальном – посредственность. Так как у Франции в это время продолжалась война с Испанией, то умирающий Людовик XIII поручил командование Фландрской армией герцогу Энгиенскому, который, как мы видели, начал свое военное поприще блестящей победой при Рокруа (май 1643 года); победителю было всего 22 года.

За принцами крови стояла толпа вельмож, поднявших головы после Ришелье, и с ними также нужно было считаться правительству. Мазарини, не имея сил сокрушать, естественно, был склонен подкупать, и вернулись времена правления Марии Медичи: все стали просить, и никому не отказывали. Когда в казне не осталось денег, начали раздавать привилегии, монополии; одной даме дали право собирать пошлины с обеден, служившихся в Париже. Сначала все были довольны, только и слышалось при дворе: «Королева так добра!» Но когда просить и получать стало труднее и когда одновременно заметили, что дают не по доброте, а по болезни и слабости, то начали презрительно обращаться с человеком боязливым и слабым – с Мазарини. Начали показывать итальянцу, что он лишний во дворце, должен уступить место и влияние другим, познатнее его. А когда увидели, что королева упрямится и хочет непременно удержать при себе Мазарини, то и она перестала быть «такою доброй».

Самым видным среди вельмож был герцог Бофор, побочный внук Генриха IV, красивый, но дерзкий и пустой человек. Вскоре он нашел случай достойно выступить на поприще. Две дамы, соперничавшие в красоте, поссорились между собой; королева приняла сторону обиженной и удалила обидчицу в деревню. Бофор, который ухаживал за обидчицей, пришел в ярость и составил заговор с целью убить кардинала Мазарини. Шпионы известили первого министра об опасности; Бофор был заключен в крепость Венсенн, его родные и друзья вынуждены были покинуть Францию.

Казалось, дело кончилось благополучно. Правительство действовало решительно, проявило свою силу. Но более страшная опасность начала грозить ему с другой стороны – финансовое расстройство. Благодаря войнам и широкой внутренней деятельности Ришелье финансы и при нем находились далеко не в блестящем положении. Доходы отдавались на откуп за несколько лет вперед. Анна Австрийская при вступлении в управление в 1643 году обнаружила, что доходы израсходованы на три года вперед. Расточительность правительницы увеличила расходы: в 1632 году они составляли 99 миллионов ливров, в 1643 году превысили 124 миллиона, а между тем войску платили хуже, чем при Ришелье. Из 124 миллионов 68 уходили бесконтрольно, будучи отнесены к секретным расходам. Виновником зла считали Мазарини: он покровительствовал генеральному контролеру финансов Эмери, пользовавшемуся весьма незавидной репутацией. Крестьяне, обремененные налогами, начали волноваться. Зачинщиков мятежей хватали и вешали, но это не избавляло правительство от финансовых затруднений. Оно увеличило пошлины на вино, учредило и продало 200 новых должностей, заняло 12 миллионов под 25 процентов, наконец, извлекло из архивов старинное предписание, запрещавшее строить дома в парижских предместьях. Владельцы уже построенных домов должны были либо снести их, либо откупиться деньгами. Домовладельцы обратились в парламент, и парламент вступился за них. Правительство вступило в переговоры с парламентом и уступило: взяло один миллион вместо ожидаемых семи-восьми. Но, уступив парламенту и парижанам, правительство усилило налоги с сельского населения.

Тяготы народа, с одной стороны, стали причиной недовольства честных людей, а с другой – люди и целые корпорации, желавшие выдвинуться, в народных тяготах нашли наилучший предлог для сопротивления правительству. В 1647 году налоги достигли небывалой цифры. В начале 1648 года в Париже по ночам слышались выстрелы: горожане, раздраженные новым налогом, пробовали ружья. Чиновники, которым не выплачивалось жалованье, обратились в парламент, и тот вступился за них, постановив, чтобы все судебные и финансовые палаты соединились для защиты общего дела. Государственный совет кассировал это постановление, и членам парламента было велено явиться во дворец. Они пошли туда пешком; по дороге огромная толпа окружила их, и тысячи голосов умоляли соединить свое дело с делом бедного, столь жестоко угнетенного народа. Угрозы, которыми королева встретила членов парламента, не произвели на них никакого действия. Члены соединенных палат продолжали совещаться вместе и произносить зажигательные речи, в которых, по свидетельству современников, слышалось что-то «древнеримское».

Двор испугался и через герцога Орлеанского вступил в переговоры с парламентом, но это лишь усилило его смелость. Раздались крики: «Дело идет не о нашем интересе, но об интересе общем: нужно хлопотать об облегчении народа, нужно уничтожить беспорядки в государстве!» Все злоупотребления были перебраны, не пощадили ни дел, ни лиц, толковали о средствах начать наступательное движение.

Королева склонялась к энергичным мерам против этих «каналий», как она называла членов парламента и других палат, не могла вынести мысли, что эти люди ограничивают королевскую власть. Но Мазарини боялся силы соединенной магистратуры. Само правительство, путем продажи должностей и наследственности их, создало это опасное для себя войско, сделав судебные должности и управление финансами собственностью определенного числа семей. Теперь по всей Франции число таких семей достигало 50 000; они имели важнейшее значение в городах, заправляя остальным населением. Ришелье чувствовал опасность и хотел обуздать одну силу другой, подняв в городах класс торговых и промышленных людей против наследственного чиновничества, но среди войн у него не хватило времени осуществить свои планы. Теперь его преемнику пришлось иметь дело с опасным сословием, которое поддерживалось множеством недовольных, ждавших лишь начала движения, чтобы броситься в него с «французским бешенством» (furia francese).

Двор уступил по настоянию Мазарини, согласился уменьшить налоги, отозвать королевских интендантов из провинций; управление финансами было отнято у Эмери. Но, как обычно бывает в подобных случаях, уступки с одной стороны вели к усилению требований с другой, тем более что победившая сторона, естественно, желала обеспечить достигнутые результаты, не допустить их повторения. А такого обеспечения не было. Пылкая королева, с большой горечью в сердце согласившаяся на уступки, теперь, видя, что они не помогают, упрекала Мазарини в трусости и требовала решительных мер против бунтовщиков. Было решено арестовать нескольких советников парламента, в том числе старика Брусселя, пользовавшегося особой популярностью в Париже. Когда узнали, что «защитник народа» схвачен правительством, в городе вспыхнуло сильное волнение.

В это время на сцену выступает человек, давно уже ждавший случая начать тревожную деятельность главы партии в народных смутах – деятельность, вполне соответствующую его характеру. То был Поль де Гонди, викарий парижского архиепископа, известный в истории под именем кардинала Реца, оставивший знаменитые во французской литературе «Мемуары» о своем времени и своей деятельности. Когда народное восстание за Брусселя разгоралось всё сильнее, Гонди явился к королеве и обрисовал страшную картину возмущения. Анна, заподозрив викария в умышленном преувеличении, рассердилась. «Вам бы хотелось, чтобы я вернула свободу Брусселю, – закричала она с угрожающим жестом, – да я скорее задушу его собственными руками, и всех тех, кто...» Мазарини поспешил остановить ее и успокоить. Министр упросил Гонди пойти к народу и обещать освобождение Брусселя при условии, что народ сложит оружие. С большим трудом викарию удалось выполнить это поручение. Когда он вернулся во дворец и объявил, что Париж успокоился в надежде на исполнение обещания, королева ответила ему с насмешкой: «Ступайте, отдохните после такой работы!» У нее было на уме другое, а не освобождение Брусселя.

На другой день на рассвете войска правительства расположились вокруг Пале-Рояля, где тогда жил король с матерью. Но это не испугало, а только раздразнило народ: мгновенно улицы заполнились вооруженными толпами, в одно мгновение по ним протянулись цепи и выросли баррикады. Королева уступила. Бруссель вернулся и с неслыханным торжеством вступил в парламент, сам удивляясь, за что ему такая честь. Баррикады и вооруженные толпы исчезли.

Бруссель был знаменит в народе как ненавистник налогов, но налоги не уменьшались; началось новое волнение, теперь уже против парламента: зачем медлит с облегчением народа? Парламент уступил мятежу, королева должна была уступить представлениям парламента. Со слезами на глазах она подписала декрет, который называла «умерщвлением королевской власти». Налоги были значительно снижены, на четыре года король отказывался от права вводить новые налоги и учреждать новые должности; было установлено, что впредь каждый может быть наказан только по законным формам, и ни один чиновник не может быть потревожен в своих правах.

Одержали победу, вытребовали уступки. Но надолго ли? Не воспользуется ли двор первым случаем, чтобы «вернуть умерщвленную королевскую власть»? Оскорбили двор, ждали мести и тревожились. При дворе всем заправляет итальянец Мазарини, человек, на которого ни в чем нельзя положиться, человек, который «не уважает никакой добродетели и не ненавидит никакого порока». Значение Мазарини совершенно упало, потому что он оказался слаб, уступчив, на него сыпались насмешки, на нем безнаказанно вымещали всё, что имели против власти. Сам по себе Мазарини подняться не мог, он должен был искать силу, на которую можно опереться. Эту силу представлял молодой герой, герцог Энгиенский, принявший теперь после смерти отца титул принца Конде. Конде наделили богатыми владениями, и он обещал поддержать двор.

В начале 1649 года королева со всем двором внезапно выехала из Парижа в Сен-Жермен, и вскоре в Париже узнали, что вокруг него собирается войско, которое прервет все сообщения со столицей, если парижане не подчинятся полностью королевской власти. Страшное ожесточение охватило Париж при этом известии, и парламент объявил кардинала Мазарини «ведомым заводчиком смуты, врагом короля и государства» и предписал ему немедленно покинуть двор и Францию. Город стал готовиться к защите, начали собирать деньги и жалованье ратным людям. Ратные люди явились, как только появилось жалованье; явились и генералы из недовольных вельмож: герцог Эльбёф, принц Конти (младший брат Конде) со своим зятем (мужем сестры) герцогом Лонгвилем, жена которого принимала деятельное участие в движении, герцог Бульон, маршал Ла-Мотт-Уданкур, герцог Бофор предложили свои шпаги на службу «парламенту и публике». Позже на сторону Фронды перешел и брат герцога Бульонского, знаменитый маршал Тюренн.

Конти был провозглашен генералиссимусом с подчинением парламенту. Парламент распоряжался деятельно: укреплял предместья, запретил под страхом смерти покидать столицу. Города Прованса и Нормандии поддержали парижан. Вместе с тем началась война памфлетами и стихами, но в этих произведениях заметна большая разница с подобными произведениями эпохи религиозной борьбы (Лиги). Тогда религиозное одушевление, с одной стороны, опасность гибельной усобицы и вмешательства иностранцев – с другой, вообще сильно разгоревшиеся страсти выразились и в литературных произведениях – серьезных и страстных. Памфлеты же и песенки Фронды своей легкостью соответствуют характеру движения, не имевшего серьезного политического исхода. В этих произведениях (так называемых мазаринадах) чаще говорится об итальянском произношении Мазарини, чем о народных бедствиях.

Но война велась не только перьями. Между парламентскими и королевскими войсками происходили частые стычки в окрестностях Парижа. Многочисленность парламентского войска перевешивалась тем, что на стороне королевской был Великий Конде, с которым генералы Фронды не решались вступать в серьезное дело. Но они решились вступить в переговоры с исконными врагами Франции – испанцами – и заключили с ними тайный договор, по которому испанские войска должны были вступить в пределы Франции. Парламент с отвращением смотрел на это и желал как можно скорее примириться с двором, тем более что известие о казни английского короля Карла I произвело самое неблагоприятное впечатление на континенте. Представители среднего сословия во Франции боялись вести дело, которое уподобляло бы их английским цареубийцам.

В марте 1649 года в Рюэле состоялось примирение между парламентом и двором, который признал действительными все меры, принятые в 1648 году. Фрондеры в парламенте, фрондеры-генералы и фрондеры из других слоев общества были очень недовольны тем, что депутаты парламента поспешили с примирением. Но первый президент парламента, Матвей Моле (Большая Борода, как его обычно звали в народе), неустрашимо выдержал бурю, не смущаясь никакими криками и угрозами. Среди криков слышалось слово «республика».

Республика осталась на словах, но и Рюэльское примирение не могло быть долговечным. У королевской власти были отняты прежние средства пополнения казны и не заменены новыми; деятели Фронды остались нетронутыми и не были удовлетворены, поэтому и не думали успокаиваться. А между тем испанцы, пользуясь смутой, перешли в успешное наступление. Войско, выставленное против них Мазарини на последние деньги, не могло сделать ничего важного, потому что Конде отказался им командовать. После Рюэльского мира он подпал под влияние своей сестры, герцогини Лонгвиль, которая незаметно приучила его отзываться о Мазарини с таким же презрением, как и фрондеры. Кардиналу наскучила зависимость от такого тяжелого человека, как Конде, и он сблизился с враждебными последнему герцогами Вандомами, выдав свою племянницу за одного из них (герцога Меркёра). Конде, упрекая Мазарини в неблагодарности, удалился от двора.

Людовик Конде Великий. Портрет работы Д. Тенирса-младшего, 1653

Франция находилась в самом плачевном состоянии в 1649 году. Прежнее самодержавное правительство было подорвано, а новый порядок вещей не установлен. Анархия сменила прежнее фискальное тиранство. За 20 лье от Парижа не платили никаких налогов и пошлин, сборщики не смели показываться в деревнях. Правительство, доведенное до крайности, не могло выплачивать жалованье войску, ни содержать двор, так что пажей разослали по родственникам, не имея чем их кормить. Провинции волновались, требуя прежних прав, прежней независимости. В Париже публично только и говорили, что о республике и свободе, ссылаясь на пример Англии, утверждали, что монархия слишком устарела и пора с ней покончить. Памфлеты вышли за всякие рамки приличия.

Между тем Конде торговался с Мазарини: он требовал для своего зятя, герцога Лонгвиля, губернаторства в Пон-де-Л'Арш – месте чрезвычайно важном в стратегическом отношении. Мазарини счел крайне неблагоразумным отдавать такое место фрондеру и лично отказал Конде. Тот вышел из себя, сделал рукой жест, будто хотел ударить кардинала по носу, и удалился, крикнув ему: «Прощай, Марс!» Фрондеры пришли в восторг при вести об этом разрыве и поспешили предложить свои услуги Конде. Мазарини был почти всеми оставлен, ибо никто не считал возможным, чтобы кардинал восторжествовал в борьбе с Конде. Мазарини испугался и помирился с принцем на тяжелых для себя условиях: обязался не предпринимать ничего важного, не раздавать никаких значительных должностей и не удалять никого от двора, не женить своего племянника и не выдавать замуж племянниц без согласия Конде.

Здесь в полной мере проявился характер Конде. Он не был способен стоять во главе партии, тем более – во главе управления. Это был совершенный образец старинного дворянина, способного только воевать и считавшего всякое другое занятие ниже своего достоинства. Для любого другого дела годились такие мелкие люди, как Мазарини с товарищами: пусть они работают, но чтобы не смели поднимать нос и делать что-нибудь без его согласия. Взгляд Конде на Мазарини – человека, не умеющего владеть оружием и осмеливающегося перечить ему, принцу и герою, – вполне выразился в презрительном восклицании «Прощай, Марс!». Желая не управлять, а господствовать, желая, чтобы все безусловно подчинялось его прихотям, Конде стал невыносимым деспотом для всех – как для врагов, так и для друзей. Один из самых пустых людей при дворе, маркиз Жарзе, вздумал ухаживать за королевой, и Конде решил содействовать успеху маркиза. Когда королева прогнала Жарзе, Конде поднял шум и заставил ее простить Жарзе и вновь допустить его во дворец.

Королева и Мазарини до времени затаили свои чувства к тирану, но фрондеры не желали ждать и подняли волнение на улицах. Мазарини уверял, что движение направлено против Конде. Тот для проверки отправил свою карету и слуг, раздались выстрелы, и один из лакеев принца был ранен. Разгневанный Конде подал жалобу в парламент. Тогда вожди Фронды, преследуемые за покушение на жизнь принца, решили сблизиться с двором против общего врага. Гонди, переодетый, ночью явился во дворец для переговоров с королевой и Мазарини, и дело было улажено. Викарий поручился, что Париж не шелохнется, если правительство арестует Конде, Конти и Лонгвиля. И действительно, когда в Париже разнеслась весть, что эти трое схвачены во дворце и отведены в крепость Венсенн, улицы иллюминировали: город праздновал заточение своего героя как великую победу. В парламенте не было и речи о том, что захваченные принцы должны быть судимы по закону. Гонди и Бофор объявили, что они полностью примирились с двором, и в народе говорили: «Значит, не нужно больше ненавидеть кардинала, если он перестал быть Мазарином» (1650).

Но поднялась новая Фронда. За Конде выступили герцог Бульон, маршал Тюренн и другие друзья принца; энергичная красавица герцогиня Лонгвиль, сестра Конде, была душой движения. Не одна, впрочем, герцогиня Лонгвиль внесла свое имя в летопись Фронды: многие другие знатные дамы прославились своими похождениями и активным участием в интригах и волнениях эпохи. Характер движения как нельзя более соответствовал женскому характеру, взятому не с лучшей его стороны; и мужчины Фронды действовали большей частью как ветреные женщины. Измена казалась делом позволительным. Знаменитый Тюренн вместе с герцогиней Лонгвиль заключили договор с испанцами: обязались взаимно не вступать в переговоры с французским правительством без освобождения принцев и без заключения выгодного для Испании мира. Тюренн соединил свои войска с испанскими, захватывал города и намеревался ударить на Венсенн, чтобы освободить Конде. Гонди потребовал у Мазарини, чтобы тот выхлопотал ему кардинальскую шапку; Мазарини отказал. Тогда Гонди объединился с партией Конде, увлекая за собой и бесхарактерного герцога Орлеанского.

Победа правительственных войск над Тюренном не спасла Мазарини от беды, когда против него соединились теперь старая и новая Фронды. В парламенте снова заговорили против правительства, раздались голоса