Абдурахим из Саситли - Борьба длиною в жизнь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КТО ТЫ, АБДУРАХИМ?

— Кем вас и подобных вам людей можно считать? — спрашиваю я человека, занимающего в дагестанской иерархии религиозных деятелей нашего времени не последнее место и являющегося самой противоречивой фигурой среди них.
— Да известное дело, что меня и, скажем так, моих коллег по призванию в народе называют «гIалимзаби» («ученые»), что в отношении наших скромных знаний есть явное преувеличение. Единственное, как нас можно обозначить, — это назвать «цIаларал чагIи» («люди, которые учились»), и не больше. Конечно, мы когда-то учились, да и сейчас учимся и, естественно, знаем кое-что о нашей религии, но никак не на таком высоком уровне. Ученые ислама в истинном значении этого слова всемирно известны, и смею утверждать, что ни один из них не был и не является выходцем из Дагестана или других республик Кавказа. Только в последние годы некоторые молодые люди, отучившись в известных во всем мире учебных центрах, начали получать степени кандидатов и звания докторов наук. Они пишут книги и преподают в этих центрах. Но и они еще далеко не ученые, — говорит он, без остановки шевеля пальцами рук и впадая в короткие промежутки времени между фразами в глубокое раздумье.
Комната размером примерно три на четыре метра, на первый взгляд, ничем не примечательна. Разве что множеством книг, которые находятся здесь практически везде: и на столе, и в шкафу, и прямо на полу стопками, а также в бумажных коробках. Значительную часть этого пространства занимает и стальная печь с пристроенной вместо дверцы газовой форсункой и дымоходной трубой, вделанной прямо над ней в потолок. У стены, напротив входной двери, стоит невысокий деревянный топчан, застеленный постелью. Насколько я знаю, предназначен он для гостей.
— А моя спальня и кабинет здесь, — улыбается он в седую бороду до груди, отодвигая занавеску в проёме открытой двери, ведущей в соседнее помещение. Там — офисное кресло и стол у окна, заваленный бумагами, с компьютерным монитором посередине. Ширина помещения равна длине кровати, которая стоит слева у стены, а справа — книжный шкаф во всю стену. Больше свободного места в этом помещении практически нет — только узкий проход от кровати к шкафу, да и то лишь когда кресло задвинуто под стол.
В первом помещении, которое мы уже успели описать и определили как гостиную, на одной из стен на уровне груди человека установлена маленькая дверца. Когда, вернувшись после обеденного намаза из небольшой мечети напротив дома, мы с Абдурахимом сели пить чай, в эту дверь постучали.
— Как в тюрьме, — сказал он, улыбаясь, и, открыв её, получил из рук жены поднос с обедом.
— И что, по-вашему, — продолжил я нашу тему, — получается, что те громкие звания и регалии, которые имели раньше и имеют сегодня некоторые наши с вами земляки, — пустышки?
— Если речь идет об истинном значении звания «ученый», конечно, это так. Но утверждать, что среди них не было достойных мужей, заслуживших своими делами на пути религии уважение и почет верующих, а также высокие звания, было бы с нашей стороны несправедливо. Но почет и слава — это одно дело, а глубокие знания — другое. Реальность была такова, что стать настоящими учеными у них не было возможности хотя бы по той простой причине, что получали они знания в условиях нашей тогдашней действительности. И ведь во многих случаях не они сами себе эти звания присваивали — это их ученики и последователи, как всегда, перестарались.
— У меня есть книжка, которая, кстати, была напечатана и распространена вашими стараниями лет двадцать назад. К её содержанию (если я сегодня правильно понимаю ислам) нельзя относиться иначе как к настоящему язычеству. Напомню: состоит она, по объяснению автора, из высказываний известного тарикатского шейха, жившего в XIX веке, которому смело приписываются атрибуты и качества, присущие только Богу. Думаю, даже сегодняшние суфии воспримут это как многобожие. Для меня это является подтверждением вашего взгляда на уровень знаний того времени, но одновременно удивляет: как такое можно было не понимать? Справедливо ли будет предположить, что вы эту книгу, прежде чем отдать в печать, не прочитали?
— Конечно, прочитал. Но дело в том, что даже нам, «известным ученым и просветителям» того времени, всё это казалось чем-то не подлежащим ревизии, а тем более критике. Другого мы просто не знали и не подозревали, что оно может вообще существовать. Те знания, которые мы имели возможность получить, не давали ответов на подобные вопросы. Тогда таких вопросов даже не возникало! Это сегодня все умными стали, — улыбается Абдурахим и добавляет: — Ведь сейчас знания более доступны, чем тогда, и как результат — появились люди, способные отличать истину ото лжи.
 
САСИТЛИ — СЕЛО «ПОД СКАЛОЙ»

Когда мы знакомимся с новым для нас человеком и первым делом узнаем его имя, у нас тут же возникает желание выяснить, откуда он родом. Если не сразу, то позже мы обязательно удовлетворяем эту любознательность. Естественно, что только так мы можем составить хоть какое-то представление об интересующей нас личности. Это, конечно, не аксиома, с которой нельзя поспорить, но то, что судьба любого человека берет свое начало именно там, где он родился и вырос, бесспорно.
Таким местом для нашего героя и его, несомненно, богатой событиями жизни является село Саситли, затерявшееся в одном из многочисленных и глубоких ущелий в горах Дагестана.
В лощине, под уходящей высоко в небо остропикой скалой и на крутых склонах, как бы опираясь на плечи друг друга, расположились дома саситлинцев. Если посмотреть издали, село похоже на птицу с распростертыми крыльями, которая будто только что приземлилась на утес у горной речки. И название села соответствует его расположению: в переводе оно означает «под скалой».
Существуют многочисленные свидетельства того, что его основали два брата, прибывшие сюда из селения Хелетури Ботлихского района. Причиной, вынудившей их обосноваться в этих скалах, называют нехватку воды на прежней родине. Есть и связанное с этим предание: собираясь в путь, братья поклялись остановиться только «между двух вод», что как раз и соответствует расположению их нового села.

Казалось бы, по этой причине состав жителей Саситли должен был быть однородным, но это не так: больше половины из них связывают свое происхождение с другими предками и другими местами. Принято считать таковым село Тидиб Гидатлинского общества.
Сын жителя этого селения Умарил Мухаммада — Шайхилав — убил человека и, спасаясь от кровной мести, вместе с семьей был вынужден покинуть родину. Пробираясь по диким тропам через горные перевалы, он остановился в местности у села Ангида, относящегося ныне к Цумадинскому району. Но ангидинцы не захотели оставлять у себя чужака, и ему вскоре пришлось покинуть их пределы. Так он добрался до земель села Саситли и, выбрав удобную для жизни лощину на одной скальной вершине, обосновался там.
Выгонять его хозяева не стали, но и долго находиться на этом месте, получившем позже название «Кузнецкий холм», не дали.
Ввиду того что он был мастером кузнечного дела, в котором они постоянно нуждались, его пригласили в село, выделив при этом землю. Прошло немного времени, и число членов его семьи и наследников увеличилось, их стало больше по сравнению с количеством их покровителей — хелетуринцев. Рассказывают, что только у одного его сына Мухаммада было 15 детей, а у семи его сыновей в дальнейшем образовались свои тухумы.   

СОВЕТСКОЕ ДЕТСТВО

Голодной и холодной зимой 1943 года в семье человека, относящегося к одному из этих семи тухумов Шайхилава, и родился Абдурахим. В доме председателя колхоза Умарил Мухаммада он был четвертым ребенком. И эта довольно-таки большая семья, по рассказу самого Абдурахима, ютилась в одной небольшой комнате, в которой единственным предметом мебели был топчан. Были там еще печь и несколько досок, закрепленных одна над другой на стене и служивших полкой для кухонной утвари.

Абдурахим:

— Была в нашем доме и еще одна комната. Но использовали мы её как кладовую и частично как прихожую — на новый лад. Размером она была немного больше первой. В одном её углу было углубление наподобие камина, в котором в летнее время мать готовила нам еду, в связи с чем стены помещения и потолок всегда были черными. Другой угол был занят низкой оградой из неотесанных досок и заполнен соломой, которая мне, младшему брату и старшей сестре служила постелью. У нас не было ни матрасов, ни одеял, и не знали мы, что такое постельное белье. Солому застилали покрывалом, сотканным из грубой овечьей шерсти, которое называлось «ц1аха», нас же укрывали старым дырявым тулупом.
По этим и другим причинам эти помещения и условия жизни в них нельзя воспринимать как части современного дома. Нынешние сараи и сеновалы, наверное, выглядят намного комфортнее и лучше тех наших жилищ. Настолько убогим было их убранство, и, естественно, быт самих жильцов соответствовал этой убогости.
Конечно, в селе находились люди, у которых условия были лучше. Но таких было немного, и отличались они от нас малым. Немало было и тех, кто жил еще хуже.
Детство у меня, у моих братьев и единственной сестры, как и у многих наших ровесников, было босоногим. И одежда у нас в основном состояла из двух предметов: штанов и рубашки, цвет которых от долгой носки и разноцветных нашивок нельзя было разобрать. Бывали они чаще грязными, чем чистыми: стирали редко, и то в летнее время. Зимой было нельзя, потому что не во что было переодеться.
Голода мы не видели. Хоть бедно, но всегда имели что-нибудь, чем можно было поживиться. Основной едой была лепешка из кукурузной муки, которую макали в рассол из-под колхозного сыра — его в помощь трудовому народу бесплатно отпускали на складе. Но доставался он не всегда и не всем, а только тогда, когда от сыра, который до последнего килограмма сдавался государству, освобождалась тара.
Иметь свой скот считалось крайне невыгодным делом. На налоги и разные сборы уходило всё или почти всё, что он мог дать. Да и времени на это у людей не было: всё трудоспособное население села круглый год было занято выполнением плана родного колхоза перед государством. А он у нас в те годы был одним из передовых, имел много наград в виде красных знамен и грамот с ликами вождей пролетариата, а название его долгое время не сходило с республиканской доски почета.
В год моего рождения, в связи с тем что было военное время и многие мужчины села ушли на фронт, председателем колхоза был назначен мой отец. А он не умел даже имени своего написать. В помощники ему (бухгалтером) поставили пятнадцатилетнего Исраилил Мухамада, который рассказывал мне, как он читал отцу письма из района и писал с его слов ответы на них. Вместо подписи отец использовал изготовленную для него юным помощником деревянную печать с выведенной на ней фамилией «Омаров».
В начальниках ходить отцу пришлось недолго. Уже скоро на этом посту его сменил вернувшийся с фронта из-за ранения и имевший некоторое образование Саадулал Усман.

А в 1953 году правление колхоза решило сделать его пастухом, и он со стадом колхозного скота был отправлен в Чечню.
В те годы с целью улучшения породы крупного рогатого скота некоторым передовым хозяйствам нашего края правительством были выделены быки породы швиц (швицкой породы). Был такой и в стаде отца. Осенью, когда он возвращался из Чечни, это животное смертельно ранило его, и он умер на носилках по дороге домой.
И нашу семью, едва сводившую концы с концами, смерть отца поставила на грань выживания. Мой старший брат Абдурашид, который мог бы заменить нам кормильца, сидел в тюрьме из-за колхозных овец, и мы, трое детей, старшему из которых было только четырнадцать лет, остались на попечении одной матери.
По совету родственника, будучи еще десятилетним мальчиком, я подал заявление в правление колхоза, чтобы они приняли решение об оказании нам помощи — хотя бы на том основании, что мы дети человека, погибшего при исполнении. Но сделать это они почему-то не осмелились.
Овдовевшая и оставшаяся одна в крайней нужде с маленькими детьми, наша мать стала очень нервной и злилась на нас по поводу и без. Не помню за что, но не забываю, как она однажды избила меня до потери сознания. Также в памяти осталась картина: она зубами грызла спину в чем-то провинившегося моего младшего брата.
Не стерпев бесконечных побоев и непосильной работы — и всё это в атмосфере полного отсутствия родительского тепла и любви, — я решил покинуть отцовский дом. Мысль такая возникла после того, как я услышал о детских домах для сирот. И однажды, не имея с собой ничего, кроме надетой на себя старой одежды, и не поставив в известность никого, я отправился в путь.

                ************               

Двенадцатилетний мальчик, еще ни разу не побывавший за пределами родного села, пешком отправился на поиски лучшей доли. Так как ни один водитель машины, которые тогда в наших горах были большой редкостью, детей такого возраста не подсадил бы к себе, он и не пытался просить их, чтобы они его взяли. И, шагая в пыли по камням и питаясь тем, что Бог пошлет, в конце третьего дня добрался до селения Тлох. Намеревался Абдурахим таким образом добраться и до Махачкалы. Но когда после расспросов у местных жителей о направлении, куда он должен был отправиться, они показали ему на дорогу в сторону Хунзаха, воля, которая до сих пор толкала и помогала ему, окончательно покинула его. Посмотрев на подъемы и многочисленные повороты, зигзагом уходящие далеко в горы, он понял, что ему, обессилевшему и голодному, преодолеть их будет не под силу.
«Как бы ни было плохо, дома лучше», — подумал он и решил вернуться. Но и идти назад было не так-то легко. Изможденный и заметно исхудавший, он только через четыре дня смог добраться туда, откуда неделю назад уходил.
Столько дней Абдурахима не было дома, но мать так и не спросила его, где он был.
— Может быть, она желала избавления от меня, но всё-таки я больше склонен верить тому, что она понимала причину моего поступка, поэтому и промолчала. Об этом не было спрошено и после, и это осталось тайной между мной и моей бедной матерью, — говорит он, тяжело вздыхая.

МОМЕНТ ИСТИНЫ, ИЛИ ЧЕЛОВЕК, НЕ ДОСТОЙНЫЙ ЧИТАТЬ КОРАН

Все в этом мире начинается с одной искры, с одного слова. И момента печальнее, чем минуты похорон близкого нам человека, в нашей жизни вряд ли бывает. В такие именно минуты такой искрой и послужили для молодого Абдурахима слова, брошенные кем-то в его адрес.
Когда в далеком 1967 году он и его три брата хоронили самого родного им человека – мать, он обратился к одному из проводивших обряд похорон сельчан, что прочитает (как принято в таких случаях) определенную суру из Корана, так как не хватало одного читающего из семи положенных. Человек, к которому он обратился, ему вежливо отказал, объяснив это тем, что было бы правильнее, если это сделает кто-нибудь другой, более знающий. А другой, находившийся рядом с ними и услышавший этот диалог, брезгливо бросил: «Коран не та вещь, которую могут читать такие люди, как ты».
— Эти слова поразили меня и запали глубоко в душу, — говорит Абдурахим. — Они заставили меня думать, и понял я, что если сегодня ни один из нас, четырех братьев, не способен проводить в последний путь свою родную мать, то ничего хорошего и в дальнейшей жизни мы не увидим и так же будем всегда нуждаться в чужих нам людях. И в тот же день, попросив у Аллаха отпущения мне прежних моих грехов, я поклялся, что не вернусь к ним, и твердо решил взяться за изучение религиозных наук и делать это до последнего часа считанных мне в жизни дней.

КАК Я ГРЫЗ «ГРАНИТ НАУКИ»

Делить свою жизнь на «до» и «после» у Абдурахима принято именно этим днем. И, по его рассказу, основное место в обеих частях занимает учеба: помимо школы, это и обучение на механизатора, и на врача, и, конечно же, на религиозного проповедника, в роли которого наш герой проявил себя особенно блестяще.

Абдурахим:

— В первый класс я пошел, когда мне еще не исполнилось семи лет, и было это в 1949 году. Школы как таковой в селении не было: учились в домах сельчан, где арендовались одна-две комнаты. Там, иногда вперемешку, ученики разных возрастов изучали всего три-четыре предмета: родной язык, русский язык, литературу и математику. Другие предметы, такие как география, физика и история, начали изучаться только после 1954 года.
Учителями поначалу были наши же сельчане: Пахро, Камил и Килич, которые сами имели образование в 3–4 класса. Помимо преподавания, основным их занятием были игры в карты и постоянные попойки. А позже, когда я уже учился в 5–6 классе, в наше село прибыли учителя из России, и только тогда учеба наша стала походить на настоящую.
В наших книгах в основном содержались рассказы о Ленине, Сталине и о «счастливом» детстве, которое благодаря им мы тогда имели. Несмотря на это, некоторые «неблагородные» дети иногда измывались над их изображениями: выкалывали глаза, подрисовывали рога и закрашивали до неузнаваемости. И я не был исключением, за что один раз моей матери пришлось стоять перед партактивом села. Там ей обещали, что посадят в тюрьму, если подобное с моей стороны повторится. После «экзекуции» палкой, которую она по прибытии домой устроила моей спине, я Ленина и Сталина оставил в покое.

До третьего класса я был неважным учеником. По этой причине в этот класс пришлось ходить два года. А мотивом, изменившим моё отношение к учёбе, стал такой случай.
Когда на уроке родной литературы Камил сказал, что мы сегодня будем читать стихотворение Гамзата Цадасы «Пастух и его коровы», я, вытянув руку как можно выше, изрёк: «Могу рассказать его наизусть». Ещё в прошлом году, поскольку мне понравилось то, как и о чём оно было написано, я выучил его. Камил тут же пригласил меня к доске и после того, как я без единой запинки продекламировал стихотворение, похвалил меня и поставил в журнале напротив моей фамилии большущую пятёрку.
С этого дня я превратился в лучшего ученика нашей семилетней школы и семь классов окончил на «отлично». У меня до сих пор хранится похвальная грамота с изображением советских вождей, которую мне тогда вручили.
В то время нужными и редкими в наших сёлах специалистами были врачи и учителя. Так как я был отличником и это давало мне право без вступительных экзаменов поступить на эти специальности, наша русская учительница уговорила мою мать отпустить меня в город. И я, имея от роду только 14 лет и толком не зная, как и что буду делать в той или иной ситуации, в 1957 году отправился в Махачкалу с намерением учиться на врача.
Хорошо помню: было это 20 августа. Взяв с собой деньги на дорогу и на первое время, натянув на ноги новые резиновые галоши и не имея с собой больше ничего, я отправился в путь.
Преодолев его — где на машине, а где пешком — и добравшись через несколько дней до Махачкалы, я первым делом поискал медучилище и, с трудом найдя его, пошёл в приёмную комиссию. Там я узнал, что по причине превышения количества желающих над имеющимися местами руководство училища решило ввести вступительные экзамены. К моему приезду они уже закончились, и все, кто мог поступить, уже были зачислены.
Я не знал, что мне делать дальше, и от безысходности и сожаления готов был рыдать. Но, собравшись с духом, решил не сдаваться. Нашёл дверь с надписью «Директор», у которой уже стояли 10–15 человек, и встал за ними. По моим немытым уже несколько дней щекам катились слёзы размером с горошину; одежда моя отталкивала окружающих, и по их лицам было видно, как они чурались меня.

Через некоторое время к нам быстрым шагом подошел молодой человек и, посмотрев на меня, спросил, откуда я и кто по национальности. Слезы мои участились, и я с трудом ответил ему. Он на аварском начал меня утешать, говорил, чтобы я не плакал, и, раздвинув людей, стоявших у двери, скрылся за ней. Вскоре, выйдя оттуда, он повел меня в другой кабинет, подвел к женщине, которая сидела за столом, и сказал: «Внесите его в список поступивших».
После мы с ним пошли к нему домой. Меня там накормили, дали умыться и привести себя в порядок. Когда я уходил, он объяснил мне, что делать дальше, и, дав немного денег, сказал: «Сейчас я еду в Москву, а когда вернусь, можешь приходить ко мне в любое время».
Звали этого человека Асадула Салманов, и был он из Дылыма. Он помогал мне потом еще много раз, но однажды, когда я в этой помощи особенно нуждался, я не смог его найти. Просто по своей наивности я не записал адрес дома, где он жил. А случилось вот что.
Деньги, которые у меня были, к первому сентября закончились. А «помог» мне в этом один жулик, который ко мне привязался и не отступил, пока меня не обчистил. Находясь рядом с ним, я подозревал, что подобное может случиться, и предусмотрительно спрятал часть денег в расщелину какой-то стены у моря, местонахождение которой потом безнадежно забыл. Эти и другие обстоятельства оставили меня на несколько недель без единой копейки в кармане, а стипендия ожидалась только в конце месяца.
               
Если я расскажу о том, что мне пришлось перетерпеть в течение этого долгого месяца, люди, наверное, не поверят. Я питался всем, что мне попадалось и казалось съедобным: мог съесть корку от арбуза, копался в гнилых овощах и отходах. Недалеко от нашего училища находилась столовая, куда я иногда заглядывал и, сгорая от стыда, ждал, пока от какого-нибудь посетителя что-нибудь останется, и съедал это. Женщины, которые там работали, делали вид, что меня не замечают. Но однажды одна из них подошла, поставила мне полную тарелку супа и сказала, чтобы я приходил каждый день — она будет меня кормить. «Смотри, только воровать не научись», — добавила она. С того момента я начал так её стесняться, что больше в эту столовую не заходил.
В те дни во всем училище, наверное, не было студента, выглядевшего хуже, чем я.
Наконец-то прошел сентябрь, и мне удалось выжить до первой стипендии. В начале октября приехал старший брат и привез одежду. В дальнейшем он в конце каждого месяца отправлял мне по почте по десять рублей. Худо-бедно, но на жизнь этого хватало. Также к тому времени я снова встретил своего спасителя Асадулу, к которому иногда, когда деньги заканчивались, бежал обедать.
Так я проучился до конца 1959 года, но некоторые обстоятельства вынудили меня оставить учебу и взять академический отпуск, как потом оказалось — навсегда. Я просто не стал туда возвращаться. А в 1963 году поступил в Хасавюртовскую школу механизации и, окончив её, поехал в Ставрополь, где стал работать трактористом.

                ************

А в этой части нашего повествования я — а точнее, сам Абдурахим — расскажу о том, как он учился у разных людей, называемых в Дагестане «алимами». В эпоху «безбожной пятилетки» и господства коммунизма они были единственными в своем роде светочами религиозных знаний. И было их, по его словам, тогда немного — всего несколько десятков человек.
Абдурахим:
— Ровно через неделю после того, как мы проводили в последний путь мать, я достал книгу «Мухтасар» и пошел к человеку, обладавшему в то время необходимыми знаниями. Сказал ему, что хочу учиться, и попросил давать мне уроки. Звали его Исал Махмуд. В то же время в нашем селе жил и преподавал еще один человек по имени Хайбула. У себя дома он обучал 10–15 учеников, и я мог бы без проблем к ним присоединиться. Но я не сделал этого, так как страстно желал быстрого результата. А его, как я тогда думал, можно было добиться, только если всё внимание учителя будет направлено на тебя одного. К тому времени мне уже исполнилось 25 лет, у меня были жена и ребенок, и я понимал: если не вложусь в это дело полностью, ничего не получится — только зря потрачу время.
Махмуд, будто проверяя твердость моих намерений, привел пару пословиц. Видно было, что он с недоверием отнесся к моей затее. Я не обратил на это внимания и, договорившись с ним, пришел через несколько дней. Так я начал изучать «Мухтасар».
В те годы в Хасавюрте жил тарикатский шейх Тажудин из Ашали, имевший разрешение на наставничество от Хосена Саситлинского. Многие наши сельчане, считавшие себя соблюдающими мусульманами, были его мюридами. И я, как человек, уже вступивший на праведный путь, решил, что тоже обязан стать мюридом, и начал искать к нему подход. Задача эта тогда была непростая. Ученые и тарикатские шейхи вели скрытную жизнь, и, чтобы попасть к ним, нужно было преодолеть определенные преграды. Это сейчас к устазу ездят как на праздник — на автобусах и со знаменами.

Мне же это удалось сделать только через месяц, и устаз Тажудин обучил меня вирду Накшубандийского тариката. Я был прилежным учеником, поэтому за три месяца смог выучить наизусть четыре небольшие книги. Задания устаза я также успевал исполнять наилучшим образом.
Через некоторое время я решил продолжить учёбу у своего родственника Сааду, который жил в горах. С этой целью ранней весной 1969 года, оставив дома жену и четырехмесячную дочь, я отправился к нему и начал изучать книгу «Ан-Намузадж».
Многие родственники посчитали мой шаг неправильным. Двоюродный брат матери, Башир, немного знавший арабский язык, ругался и говорил, что нельзя учиться, бросив семью. «Жену нужно содержать или же отпустить к родителям», — твердил он. Думаю, единственной причиной его слов была убежденность, что я не доведу начатое до конца.
Другой мой родственник, Иманшапи из селения Цумада, поддержал меня. Он и сам когда-то поздно начал учиться, но позже бросил. Напутствуя меня, он сказал: «Знай, ты начинаешь очень трудное дело. У того, кто занят подобным, и жена может уйти, и люди его дурным сочтут, и бедность будет преследовать. Но что бы ни случилось, нужно идти до конца».
Всё произошло именно так, как предсказывал Иманшапи. Мне пришлось развестись с женой, несколько лет я влачил нищенское существование, а люди смотрели на меня как на безумца.
У Сааду я проучился неполных три месяца и закончил «Ан-Намузадж». Наступило лето, в сёлах в это время много работы, и учитель часто был занят. Поэтому я вернулся домой, на равнину, и пошёл с книгой «Саади» к Махмуду.
Эту книгу я также закончил за три месяца. Только тогда я начал понимать, что, обучаясь вместе с другими, можно получить больше знаний, чем в одиночку. В связи с этим я решил продолжить учебу у Хайбуладибира. У него я проучился до весны 1972 года, завершив книги «Минхаж» и «Жалал».
Всё то время, пока учился сам, я обучал и других. Это помогало мне лучше разбираться в предмете: я повторял пройденный материал и усваивал гораздо больше информации. Таким образом за короткий срок мне удалось изучить немало книг.

Из-за того, что я не мог мириться с поведением людей, не соответствующим моим религиозным убеждениям, мне всегда было трудно ладить с окружающими. Именно по этой причине пришлось расстаться с женой, несмотря на то, что у нас уже было двое маленьких детей. Когда у Хайбуладибира решался наш вопрос с её отцом и я объяснял, в чём заключается проблема, он меня не понял. Сказал лишь, что Абдурахим «ищет волос в яйце» — то есть пытается найти недостатки там, где их нет.
Простому народу трудно было осознать, что такое Шариат, люди плохо понимали и принимали его порядки. В то время было мало знатоков, способных смело заявить, что мусульманин обязан следовать требованиям закона.
Кроме того, мне не нравился сложившийся порядок преподавания религиозных дисциплин. За день можно было получить лишь один урок, а пятница считалась выходным. Талантливым людям, которые могли бы стать серьезными учеными (если бы обучение строилось иначе), подобный подход явно вредил: большая часть жизни у них проходила «в студентах». Это и становилось причиной того, что многие бросали учебу. Только самые терпеливые могли пробиться в алимы — те, от кого людям была польза и чьими стараниями распространялись знания. Подозреваю, что многие муллы и ученые, обучавшие людей таким образом, не были заинтересованы в том, чтобы ученики их превзошли. Ведь иначе те могли бы за короткий срок окончить курс и стать авторитетами, а учителям пришлось бы делиться с ними своими привилегиями…
Повторюсь: лично мне такое положение дел не нравилось. Я очень старался не пропускать ни дня, чтобы получить свой и без того скудный урок. Поэтому, когда нашему учителю приходилось уезжать куда-либо дольше чем на сутки, я следовал за ним. Помню, как-то раз Хайбуладибир с женой и друзьями поехал к горячему источнику — и я отправился следом. Две недели мы находились там; всё это время я, лежа в какой-то яме, похожей на нору, учил уроки и заодно «кормил комаров». В том месте я впервые встретил Сулеймандибира из Мехельта.

Кажется, это было в 1971 году. Окончив изучение «Жалал», я решил, что прочел уже достаточно книг и нет нужды тратить время на это, как мне тогда казалось, практически никому не нужное дело. Я перестал ходить к учителю: изучал то, что мог, сам и больше времени уделял поклонению Всевышнему. Тогда это казалось мне правильным.
Разумеется, как послушный и добросовестный мюрид, я открыл свои намерения устазу. Тажудин немного задумался и сказал: «Ты учебу продолжай, так для тебя будет лучше».
В правоте Тажудина я убедился очень скоро. Коммунистический строй, враждебный религии, в одночасье рухнул, и все желающие получили возможность открыто исповедовать свою веру и получать знания.
В том же году я продолжил учебу у Хайбуладибира и к осени приступил к «Махали». Когда ему из-за болезни родственника пришлось уехать в горы, я последовал за ним, и мы пробыли там два месяца. Несмотря на то что ему ничего не стоило давать мне по нескольку уроков в день (ведь я был его единственным учеником), Хайбуладибир придерживался старого порядка: один день — один урок, пятница — выходной. По этой причине, вернувшись домой, я больше к нему не пошел. Можно было поступить так и раньше, но Тажудин не разрешал.
Осенью 1973 года, чтобы продолжить изучение «Махали», я пошел к Сайпудину. Прежде чем начать занятия, мы договорились: он будет давать мне столько уроков, сколько я пожелаю.
Тема, с которой мы начали, называлась «Порядок совершения намаза в условиях опасности». Она включает несколько шариатских решений, в том числе запрет для мужчин на ношение шелковой одежды. Когда мы дошли до этого места, я спросил учителя: «Что есть шелк?». Мне ответили: «Шелк есть шелк, дело известное». Такой ответ меня, естественно, не удовлетворил, и я повторил: «Я не знаю, о каком именно шелке идет речь в этом решении. Если вы знаете — объясните мне».
Слово за слово — и на протяжении получаса у нас шел очень неприятный разговор. Один из присутствующих с упреком бросил мне: «Учи, что дают, и не спорь. У тебя, оказывается, вовсе нет уважения к старшим». Конечно, постороннему могло показаться, что я спорю ради спора, но это было не так. Я действительно не знал и хотел разобраться, что именно считается шелком. Своими вопросами я вовсе не проверял знания Сайпудина, как могло показаться несведущим. Подобные ситуации возникали у меня и с другими учителями.

Итогом того разговора стало то, что мой учитель так и не смог объяснить мне определение «шелка» с точки зрения шариатского права, а я из-за своих «неудобных» вопросов прослыл учеником, не уважающим наставников. Положение дел нужно было исправлять, поэтому я решил больше не задавать вопросы, возникающие по ходу учебы. Просто записывал их в тетрадь, а ответы позже находил, так сказать, на стороне.
Не пропуская ни дня, Сайпудин давал мне уроки до тех пор, пока я сам не говорил «хватит», и к весне 1974 года я закончил все четыре тома «Махали». Далее у меня возникло желание изучить «Жамиуль-жавами» и «Силкуль-айн». Говорили, что это очень сложные труды, поэтому, посоветовавшись с Тажудином, я решил найти учителя, который разбирался бы в них лучше.
Я знал, что «Силкуль-айн» — это книга, по которой изучают тарикат. В связи с этим Тажудин порекомендовал мне Умариль Мухамада из Кирпич-кутана, добавив, что он очень ревностный суфий и сможет мне её прочитать.
Село это находилось в двадцати километрах от нас. Я поехал туда, разыскал Мухамада и объяснил цель своего приезда. Мухамад сразу признался, что не может преподавать эти книги и учитель из него выйдет плохой. Я же, приняв эти слова за проявление скромности, продолжал настаивать на своём. Он никак не соглашался, пока его жена, слышавшая наш разговор, не вмешалась. «Он просто дурачится, — сказала она. — Ты приходи». Когда меня вышли провожать, Мухамад, улыбаясь, произнес: «Ладно, приходи со своей книгой. Если у меня ничего не получится, я хотя бы оплачу твой проезд».
На следующий день я приехал, мы сели за книги, но разобраться в них он действительно не смог. Зато от трех рублей, которые он настойчиво пытался засунуть мне в карман, я отбиться так и не сумел.
Мухамад запомнился мне человеком, знавшим множество рассказов и легенд — как достоверных, так и народных — о тарикатских шейхах и их чудесах (караматах). Также он часто держал пост, во время которого по нескольку дней хранил молчание, при необходимости общаясь только жестами.
Мое дело снова застопорилось, и пришлось еще раз обратиться за советом к Тажудину. На этот раз он порекомендовал мне Сулеймандибира из Мехельта: «Если он согласится тебя принять, то сможет решить твой вопрос. Я и сам когда-то брал у него уроки. При моем непростом характере и вечном недовольстве муллами — к нему у меня претензий не было».
Сулеймандибир тогда жил в Эндирее. Когда я приехал, то застал его за столом, заваленным стопками раскрытых книг. Листая одни и заглядывая в другие, он делал в них пометки и что-то увлеченно писал на полях.

Я рассказал ему о цели своего приезда: перечислил названия книг и назвал человека, который меня направил.
— Поселить тебя в этом доме и учить я не смогу, — сказал он. — Живу здесь оттого, что пришлось уехать из родного села из-за агентов КГБ. А они у этой организации есть везде. Если найдешь квартиру поблизости и сможешь приходить ко мне днем, я дам тебе уроки.
На обратном пути в Хасавюрте я зашел к своему кунаку Абдулкадыру из Верхнего Инхело. Рассказав о своих намерениях, я попросил его помочь с жильем. Он сразу же загорелся желанием помочь и предложил выбрать любую комнату в его доме. Добавил, что будет кормить меня, обеспечит постелью и всем необходимым. Я, естественно, обрадовался и выбрал маленькую комнату, в которой на тот момент обитал сам Абдулкадыр. На следующий же день, взяв книги и тетради, я уже был в Эндирее.
Сулеймандибира я застал в том же положении — копающимся в книгах. Когда я спросил, не тяжело ли ему, человеку в летах, так обременять себя этим занятием, он посмотрел на меня поверх опущенных на нос очков и ответил: «У знаний есть такое свойство: даже если мы посвятим им всю жизнь, сможем получить лишь малую их долю».
В первый же день мы начали читать. До обеда смогли разобрать только одну страницу книги «Силкуль-айн», а следующую — лишь к вечеру. Таким образом, за три месяца Сулеймандибир проработал со мной лишь часть этой книги. Он читал, не пропуская ни единой буквы, часто заглядывал в другие фолианты и подолгу размышлял. Иногда у меня заканчивалось терпение; я спрашивал себя, зачем он так долго разбирает одно предложение или фразу. Даже когда он заканчивал формулировать мысль, заложенную в тексте, и доводил ее до моего ума, он еще некоторое время продолжал думать над ней — и это раздражало меня больше всего. Лишь позже я понял причину своего раздражения: мне просто не хватало знаний, чтобы принять мудрость такого глубокого обучения.

В этой книге, по признанию самого Сулеймандибира, было много ошибок. «Этот человек сам не знал, что писал», — говорил он. И однажды посоветовал мне: «На той стороне горы, которую мы отсюда видим, живет человек по имени Вали. В нашем округе нет никого, кто знал бы эту науку так, как он. Поезжай-ка ты к нему и послушай, что он скажет».
Вали в то время жил в Хасавюрте. Его жилище представляло собой низкий, кое-где начавший рушиться саманный дом. Под тахтой, служившей Вали одновременно постелью, столом и книжным шкафом, лежало великое множество книг. Он любил их, читал и перечитывал. В основном это были труды по истории и сборники хадисов Пророка. Была у Вали и своя особенность: он никого не учил и не давал наставлений. Из дома он выходил только по пятницам, и то лишь для того, чтобы совершить джума-намаз в мечети. Некоторые недалекие «алимы» уже тогда поговаривали, что он ваххабит.
Я приехал к нему и объяснил цель визита. Так как нужной книги у него не оказалось, он взял мою и начал в ней разбираться. Было видно, что дается ему это с трудом. В конце концов Вали не выдержал: «То, что пишут эти суфии, с правилами арабской грамматики никогда не сходится». Закрыв книгу, он добавил: «Смысл стиха скрыт в чреве поэта». И посоветовал: «Не трать зря время на такие бесполезные книги и не добавляй себе головной боли».
Учиться в Эндирее, живя при этом в Хасавюрте, было делом не из легких. Тяжело было и из-за семьи, оставленной в селении, которая к тому времени состояла уже из пяти человек. Не дочитав эти книги, я перестал ходить к Сулеймандибиру. Решил по возможности продолжить изучение самостоятельно, передавать другим то, что уже знаю, и вернулся к семье.

ОБРАТНО В ГОРЫ

Абдурахим:

— Это было время, когда я полностью отдавал себя учёбе и служению Богу. Ничто другое не занимало меня так, как чтение книг и поминание Аллаха. Я жил как аскет, но задумывался о том, чтобы в будущем ещё сильнее отдалиться от мирской суеты. Этого я мог бы добиться, только уехав туда, где никто не будет мне мешать. Таким местом я видел родной аул и в конце 1974 года, взяв с собой первый том «Ибн Хаджара», отправился в горы.
По приезде комнату в своём доме мне выделил Сайгисалим, и все три месяца зимы я провёл у него. Эти месяцы были очень плодотворными, помощь Бога сопутствовала мне во всём. Даже на сон я оставлял всего пару часов. Всё остальное время длинных зимних ночей и коротких дней проводил за письмом и чтением.
Там же мне пришла мысль, что будет лучше, если я перевезу в горы и свою семью. Также я намеревался организовать медресе, где желающие могли бы учиться.
Если для осуществления второй и третьей задач я не видел больших преград, то с первой возникли реальные трудности. В то время население горных районов Дагестана массово переселялось на равнину, поэтому мою задумку — вернуться с равнины обратно в горы — люди посчитали очередной глупостью. Это обстоятельство существенно затрудняло получение согласия жены. Понимая, что уговорить её самому будет непросто, я попросил двух уважаемых мусульман помочь мне. Звали их Хаджияв и Зайнулабидил Ниматула. У них это получилось, и весной 1975 года мы с тремя сыновьями перебрались на родину предков, оставив старшую семилетнюю дочь у бабушки. Мы купили дом у Сиражудина и, заселившись там, начали новую жизнь.
В первые же дни в доме Чакарилхажиясул Хажиява я открыл медресе, где начал давать уроки всем желающим. Также стал призывать сельчан оставить греховное и вернуться к чистоте религии. Вскоре большинство жителей вняли моему призыву, хотя оставалось и немало тех, кто не хотел расставаться со старыми привычками.

Почти ежедневные пьяные вечеринки с песнями и танцами (и обязательным участием в них женщин), чрезмерные и неоправданные расходы на обряды — похороны и свадьбы, — а также полное пренебрежение основными обязанностями мусульманина были главными и повсеместно распространенными пороками моих односельчан. В других сёлах положение было ещё хуже.
Насколько упорно и бескомпромиссно я вёл борьбу с этими пороками, настолько же жёстким было противодействие тех, кто жил в их плену. Они и мне прямо об этом говорили, и властям заявляли о моей деятельности.
Поддавшись на их жалобы, глава сельского совета однажды пришёл ко мне и заявил: «На тебя люди жалуются, о твоих делах известно районным властям. Закрой медресе, иначе это сделаю я сам». Итогом нашего разговора вскоре стал огромный замок на дверях помещения, где горцы учились бояться Бога и оставлять дурное.
Конечно, это не упрёк тем людям и тому главе. Время было такое; положение религии и отношение властей к мусульманам в других местах было намного хуже, чем в нашем селе.
С закрытием медресе я не свернул свою деятельность, а перенёс преподавание к себе домой. Из двух комнат нашего жилища одну я выделил для учеников, а в другой устроился сам с семьёй.
Одной жалобой властям и перекрытием очередного «источника беспокойства советских граждан» дело не закончилось. «Настучали» и моему тестю, жившему на равнине. Ему донесли, будто зять в горах «занимается не тем, чем надо», из-за чего дочь обделена вниманием и, по сравнению с жёнами других мужчин, влачит жалкое существование.
Как и все мы любим своих детей, так и тесть любил свою дочь — он тут же пулей прилетел в горы. Намерения у него были более чем серьёзные: он приехал только для того, чтобы забрать её у меня. Но после того как он выслушал саму дочь и поговорил с людьми, которые меня поддерживали, он успокоился.
Дом, в котором мы тогда жили, я вскоре продал и купил другой — у Хажиясул Хасана. Был он просторнее прежнего, и, что самое главное, там была возможность увеличить количество комнат. Особенно мне понравилась одна комната с окном на крыше: при внешнем осмотре её существование было трудно обнаружить. Она идеально подходила для конспирации, к которой мне часто приходилось прибегать. Её я и выделил под медресе.

Уже скоро количество учеников увеличилось, в связи с чем возникла необходимость расширения. Мы сделали пристройки и добавили 5–6 комнат, где могли разместиться по два-три человека со своими пожитками и книгами. На чердаке дома мы обустроили две маленькие комнаты, куда заселили ещё пару учеников. В итоге, с самого начала открытия в моем медресе постоянно обучалось 10–15 человек, и это не считая местных детей и взрослых, которые также приходили к нам на уроки.
Чтобы наша деятельность была малозаметна и не бросалась в глаза, все необходимые бытовые условия мы организовали прямо в доме, чтобы не было нужды лишний раз выходить наружу.
Какие бы меры безопасности мы ни принимали и как бы осторожны ни были, от карающего меча безбожного государства мы не были полностью застрахованы. Часто приходилось, собрав книги и замаскировав следы проживания, разбегаться в разные стороны и прятаться в горах. Но милость Аллаха не оставляла нас, всё проносилось мимо, не причиняя особого вреда. Это происходило потому, что вокруг нас были как плохие, так и хорошие люди, которые бескорыстно, ради Всевышнего, помогали нашему делу. Их своевременные предупреждения о готовящихся облавах спасали нас от лап КГБ.
Таким образом, в этом далеком горном ауле моё заведение просуществовало больше семи лет. Ученики были из разных мест и разных национальностей. Некоторые, не выдержав суровых условий быта и трудностей учёбы, сдавались и уходили, но большинство держалось до конца. Многие из них сегодня являются признанными алимами и авторитетными руководителями религиозных школ и общин в своих селах и городах.
Эти годы, проведенные в горах, я считаю и самыми трудными в моей жизни. Семья моя за это время выросла до восьми человек. На их содержание приходилось тратить много сил и времени. Поэтому чем только мне ни приходилось заниматься наряду с преподавательской деятельностью! И строительством, и ловлей в горной реке дров с последующей их продажей. Последнее было очень рискованным делом, и со мной согласятся те, кто знает, что такое горные реки, особенно летом.
Вдобавок к этим заботам, из-за которых на отдых мне оставалось всего 4–5 часов в сутки, на меня ложились и некоторые общественные дела. Я был сельским кадием и имамом. Приходилось вмешиваться во многие конфликты между сельчанами.
Ещё в начале 30-х годов советской властью наша мечеть была превращена в колхозный склад. Естественно, там не было возможности проводить никакие обряды и службы. Благо, в те годы община использовала для этого подвальное помещение под складом, и оно было оборудовано соответствующим образом. Там мы проводили все коллективные и таравих-намазы, а также использовали его для собраний.

Каждый раз, когда мы там собирались, на возвышенности оставляли дежурного, который должен был предупредить нас в случае появления на дороге незнакомых людей. Если такое случалось, мы немедленно всё прекращали и быстро расходились. Бывали случаи, когда разбежаться не успевали — тогда людей приходилось запирать там же под замок до тех пор, пока опасность не миновала.

КГБ, АГЕНТЫ И «БУСТАН»

Вот уже два десятка лет мы живем без советского гимна по утрам и генеральных секретарей в вечерних новостях. Столько лет назад тоталитарный строй коммунистов, просуществовавший на трети суши земного шара полных семьдесят лет и безжалостно уничтоживший за это время миллионы людей, канул в Лету.
Вина этих несчастных заключалась лишь в том, что они были более образованными и успешными, чем та темная масса, что слепо верила палачам и беспрерывно им рукоплескала. Под эти аплодисменты рушились храмы, огню предавались горы религиозной литературы, репрессировались ученые, а сама религия была объявлена вне закона только потому, что противоречила идеологии нового строя.
Этим преступлениям есть столько свидетельств, что в их очевидности не может быть сомнений. Тем не менее и сегодня находятся люди, утверждающие, будто в Советском Союзе верующих не преследовали и «кто хотел, тот молился».
Помню, еще юношей в 80-х годах я видел в райцентре Агвали на берегу Андийского Койсу большие плоские камни, на которых мусульмане совершали намаз. В один прекрасный день первый секретарь райкома КПСС Денгаев Расул вместе с другими чиновниками прошелся по этим камням, после чего их сбросили в реку. В будущем этот самый секретарь стал хорошим мусульманином…
Да, на 25 сел района у нас было 2–3 мечети, имевших разрешение на работу. Но существовали и подпольные — вот на них и велась настоящая охота. Их вычисляли, а прихожан ставили на особый учет, обвиняя как минимум в нарушении общественного порядка. Напомню: это происходило не в суровые тридцатые, а буквально вчера, когда перестройка Горбачева была уже на носу.
Истинно верующих это не могло сломать — это их только закаляло. Не сдавшись в 30-х, они не собирались делать этого и теперь. В наших краях религия держалась и поныне держится на таких людях. А те, кто говорит, что проблем не было, думаю, не верили тогда ни в Бога, ни в черта.
У литературы была своя особая история. Она началась с костров «большевистской инквизиции», в которых сгорела большая часть книг, чье содержание так или иначе было связано с религией. Меньшая же часть была спрятана в тайники или закопана в землю, где безвозвратно сгнила.
В связи с этим книг на руках у ищущих знания оставалось крайне мало. Нужную литературу было непросто достать, а иногда и вовсе невозможно. Естественно, в таких условиях они стоили целое состояние. Помню, когда моему старшему брату, обучавшемуся у Абдурахима, понадобилось несколько книг, отец отдал за них быка.

Но на покупке проблемы с книгами не заканчивались. Их обязательно нужно было реставрировать, так как многие представляли собой жалкое зрелище: изъеденные червями, с обвалившимися обложками, без первых или последних страниц. Всё свободное время мой брат резал, шил и клеил: добавлял недостающие листы, дописывал и восстанавливал содержание. Обложки же он находил в сельской библиотеке. Приносил домой подходящую по размеру книгу, освобождал её от переплета и вклеивал туда заранее подготовленный блок на арабском языке. По злой иронии судьбы иногда использовать приходилось труды Ленина и других вождей мирового пролетариата. В библиотеке брата и сейчас хранятся эти книги, на обложках которых значится что-то вроде «В. И. Ленин. Избранное», а внутри — «Шариатское право».
Конечно, этого было бы недостаточно для растущего интереса людей к религии, если бы не другие источники пополнения книжной среды. Ещё в 70-х годах зародился и все последующие годы просуществовал подпольный рынок религиозной литературы, где работали даже свои типографии. Абдурахим принимал в этом активное участие, за что однажды ему довелось попасть в тюрьму.

Абдурахим:

— Книги размножали путём копирования старых на ксероксах. Начали это дело во второй половине 70-х в Ингушетии — я так считаю, потому что люди, привозившие их в Хасавюрт, были в основном оттуда. В самом производстве я не участвовал, был только распространителем, с чего, естественно, имел небольшой доход. Но действовали мы крайне осторожно: власти могли сурово наказать за подобное.
Один раз я чуть не попался с книгами «Бустан» и джузами Корана. В милицию донесли о моей деятельности, и они немедля нагрянули с обыском. Мир не без добрых людей — меня заранее предупредил наш участковый, и коллеги не смогли найти у меня ничего запрещенного.
Но это дело имело продолжение. Руки у КГБ всегда были длиннее, чем у милиции, и там насчёт моих занятий, видимо, сомнений не питали. Вскоре пришла повестка: меня вызывали в военкомат. Я поехал в райцентр Агвали, зашёл в указанный час в контору вызвавшего меня органа. Там мне сказали, что человек, желающий меня видеть, будет к двенадцати часам. Мне ничего не оставалось, кроме как ждать.

Выйдя на улицу, я встретил человека, который неплохо меня знал и был добрым мусульманином. Когда я рассказал, почему здесь нахожусь, он предупредил: вполне возможно, что мной интересуется не военкомат, а КГБ. «Они так делают, чтобы без проблем вызывать нужного им человека», — пояснил он. Это открытие меня не обрадовало. Я был подавлен, но понимал: благодаря предупреждению у меня появилось время подумать. До встречи я мог всё взвесить и подготовить ответы на возможные вопросы. Таким образом, я был хоть как-то вооружен, и никто не смог бы взять меня, как говорится, тёпленьким.
Мой знакомый оказался прав. На встречу пришёл сам начальник районного отдела КГБ — Муртуз. Начал он очень мягко: говорил, что тоже верующий, а его мать — мюридка Хосена из Саситли. Похвалил меня за дела ради религии, призвав при этом любить и родину, которой могут навредить «всякие деструктивные элементы». Добавил также, что каждый гражданин, в том числе и я, обязан бороться с этим и делать всё зависящее для пресечения деятельности подобных людей.
«Про твою торговлю книгами мы знаем», — сказал он, но дал понять, что развивать этот вопрос не намерен и это останется тайной между нами. Таким образом начальник призвал меня к сотрудничеству и на прощание объяснил, куда мне прийти для следующей встречи. Он даже не спросил моего согласия, и я не знаю, что бы я тогда ответил. На этом мы расстались, после чего я почувствовал себя обремененным чем-то чрезвычайно тяжелым.
Не в силах вынести это в одиночку, я решил посоветоваться с людьми, которым доверял. Для этого я поднялся в Хуштада к Мухамадсаиду, а после поехал в Ботлих к Мухамадхабибу. Там же я увиделся и с Ахмадудином. К своему удивлению, я обнаружил, что все они уже испытали на себе КГБшные «тиски».
Итогом этих встреч стало решение не игнорировать вызовы Муртуза — вряд ли это тогда у меня или у кого-то другого получилось бы. Я намеревался сделать вид, что согласен на сотрудничество и искренне этого желаю. На деле же людям и делу, которым я был занят, от этого должна была быть только польза.
С позиции сегодняшнего дня некоторые направления деятельности тогдашних спецслужб выглядят смешными. Казалось, их основная работа заключалась в наблюдении за настроениями граждан путём сбора всяческих сплетен. Для полноты картины, думаю, стоит привести несколько примеров.

«Есть данные, что Магомед из Митрада слушает радио „Голос Америки“ и пересказывает услышанное друзьям на годекане».
«У Ахмеда из Гакко проводился мавлид, и руководил им Абдурашид».
«Председатель колхоза „Красный партизан“ сделал своему сыну обрезание».
«В селе Инхо под видом цеха по вязанию веников действует мечеть, где по пятницам собираются граждане».
«Что говорят люди на годекане? Высказываются ли школьные учителя против власти?»
Вот примерный список вопросов и задач, в которых я, как «молодой агент», проходящий испытание, должен был разобраться. Два года длилось это испытание, превращённое мною в игру. В итоге Муртуз просто перестал со мной связываться — видимо, понял, что агент из меня выйдет никудышный.
Хотя противостояние с местными чекистами разрешилось так неожиданно и мирно, КГБ Азербайджанской ССР играть со мной в «кошки-мышки» не собирался. В 1984 году я с несколькими помощниками поехал в Баку забирать из подпольной типографии заказанные ранее религиозные книги. Там нас взяли, как принято говорить, с поличным и под конвоем препроводили в бакинскую тюрьму.
Ещё двумя годами ранее правоохранительные органы республики задержали троих человек, которые, как и я, занимались книгами. Видимо, они были мелкими сошками в этой «мафии», поэтому их оставили на свободе. Результат этого решения не заставил себя ждать: через мой арест следствие вышло на очень крупного дельца теневого бизнеса, за которым безрезультатно охотились много лет.
Полгода продолжалось следствие по делу, фигурантами которого стали 14 человек из пяти республик СССР. Процесс получился громким, поэтому рассчитывать на снисхождение не приходилось. Распространение религиозной литературы в реалиях того времени считалось серьёзным преступлением, и следствие контролировалось прямиком из Москвы.
После суда, длившегося две недели, 12 человек из нашей группы получили различные тюремные сроки. Двоих из-за преклонного возраста и болезней оставили на свободе. Мне тогда дали три года. Первые шесть месяцев срока я провёл в следственном изоляторе КГБ в Баку.

Хотя тюрьма эта находится в самом центре города, кроме персонала и самих заключенных, мало кто из бакинцев мог наверняка знать о предназначении этого здания. По сравнению с другими тюрьмами, в которых мне довелось сидеть позже, её, пожалуй, можно назвать курортом. Следователи не позволяли себе ни одного грубого слова в адрес арестантов. В просторных и чистых камерах находились всего по два-три человека. Питание, медицина и всё прочее, что положено заключенным, было организовано строго по инструкции.
Тяжелее всего было оставаться в одиночестве, что случалось со мной довольно часто. Сокамерники, которых иногда подселяли ко мне, долго не задерживались. И тогда наступала такая тишина, что сутками нельзя было услышать ничего, кроме приглушенного звука шагов часового, мерно вышагивающего по красной ковровой дорожке в длинном коридоре.
Люди, утверждающие, что в Советском Союзе религия не была под запретом, глубоко ошибаются или намеренно скрывают правду. Если не запретом, то как иначе назвать то, что за чтение или хранение религиозной литературы — не говоря уже о её распространении — людей бросали в тюрьмы, а молиться им приходилось, скрываясь в подвалах?

МЕЧЕТИ И СОВЕТЫ

Невозможно представить, чтобы в сегодняшнем Дагестане нашелся город или какое-нибудь село, где нет мечети и пять раз в сутки не звучит азан. Конечно, так было не всегда. Еще в 2000-х годах действующие мечети можно было пересчитать по пальцам, а сейчас их — тысячи.
Столько же мечетей было в Дагестане и до двадцатых годов прошлого столетия. Но советская власть, воплощая в жизнь планы Ленина по строительству коммунистического рая на земле, разрушила большинство из них. Оставшиеся же здания превратили в склады и музеи, пытаясь вытеснить из голов людей веру в Бога.
Это «строительство» у коммунистов продолжалось семьдесят лет. Но возвести рай на грешной земле еще никому из смертных не удавалось — не вышло и у них. В итоге идеи Ленина были признаны утопией, а людям сказали: «Ладно, возвращайтесь к своей вере и стройте храмы».
И храмы начали строить. В какой-то момент этим так увлеклись, что возводили их даже там, где некому было в них заходить. Помимо простых верующих, в это дело включились и разочаровавшиеся в идеалах ленинизма бывшие коммунисты. Строили мечети и политики новой волны, прокладывавшие себе дорогу во власть. Эта деятельность на какое-то время превратилась в надежное платежное средство, на которое легко покупались голоса избирателей.
Но немногие знают, что строить мечети в Дагестане начали задолго до снятия официального запрета. И одна из первых появилась в горном Саситли.
Еще в конце 70-х Абдурахим, живший тогда там с семьей, советовался с сельчанами: как вернуть колхозному складу его былую функцию мечети? Здание необходимо было полностью перестроить: стены покосились, а крыша вот-вот могла обвалиться. Однако убедить односельчан и заручиться их поддержкой он не смог. Людей можно было понять: память об уничтоженных большевиками верующих была еще свежа, а государство ревностно следило за настроениями граждан.
Не найдя единомышленников в селе, Абдурахим решил рискнуть и поискать их среди районных чиновников. Он нашел поддержку в лице Мухамада из Тинди (заместителя председателя райисполкома по охране природы), который пообещал организовать перестройку. Так как открыто строить мечеть было нельзя, от имени колхоза подготовили документацию на «капитальный ремонт складского помещения» и добились выделения средств.

Основанием для начала ремонта складского помещения колхоза «Мир» (так тогда называлось их хозяйство) стало решение общего собрания колхозников. Весной 1981 года Абдурахим, призвав на помощь своих муталимов, вынес всё колхозное имущество на улицу и, поднявшись на крышу, начал её разбирать.
— Желающих помочь не было, а средств, выделенных государством, явно не хватало. Я даже думал продать дом, если станет совсем плохо с финансами, — вспоминает Абдурахим. — Многие приходили просто посмотреть и молча проходили мимо. Некоторые ворчали: «Вот, начали превращать мечеть в развалины». Но сдаваться мы не собирались.
Разобрав крышу, они снесли большую часть стен. Когда пришло время строить заново, Абдурахим обошел всех каменщиков села, уговаривая их взяться за работу и обещая любую цену, которую они назовут. Но, получив от всех отказ, он был вынужден искать строителей на стороне.
В те годы у него в медресе учился Сулейман, сын Абдурашида из Гакко. Как раз в те дни в селе находился сам Абдурашид, приехавший навестить сына. Видя, в каком сложном положении оказался учитель, он решил помочь и взял возведение стен на себя.
За три месяца работы, к началу месяца Рамадан, они закончили подвальный этаж и подготовили его для таравих-намазов. Когда дело дошло до основного здания, некоторые сельчане всё же начали помогать; со временем их становилось всё больше. К завершению стройки, можно сказать, успело принять участие всё село — помогали кто чем мог. В возведении стен участвовал Абдужалил, сын Саитбега, а крышу крыть металлом помогали Усман, сын Сайпудина, и Абдурахим, сын Абдуразака.
К осени того же года мечеть была готова. Хотя для молитв по-прежнему использовали подвал, возвращать туда склад колхоза саситлинцы не стали. А в 1989 году, когда для совершения религиозных обрядов уже не нужно было прятаться, начали использовать основное помещение, подвал же оставили детям для изучения Корана.
Не менее драматичной была история постройки мечети в селе Новосаситли Хасавюртовского района, куда в 1987 году, после двенадцати лет отсутствия, вернулся Абдурахим. Мечети как таковой в селении к тому времени не было, а двери дома Таиба, сына Али (который верующие использовали как молельный дом), уже три года были закрыты на замок и крест-накрест забиты досками.

После ареста Абдурахима спецслужбами Баку в 1984 году в Новосаситли нагрянул весь личный состав Хасавюртовского РОВД в сопровождении руководства райкома КПСС. Некоторых саситлинцев они застали за совершением коллективного намаза в той самой мечети. Все прихожане были внесены в специальные списки, а некоторых вызвали в город и заставили заплатить штраф. Люди были так напуганы, что закапывали религиозную литературу в землю и больше не осмеливались собираться для молитвы.
Оставлять дело в таком положении было нельзя, ведь обязанность мусульман собираться раз в неделю на джума-намаз никем не была отменена. Даже запрет коммунистов не являлся достаточным оправданием. Абдурахим поговорил с наиболее ревностными верующими-односельчанами и добился их поддержки. Вскоре дом Таиба, сына Али, был отремонтирован и снова начал служить своему предназначению.
Но останавливаться на этом Абдурахим не собирался. Селу была необходима настоящая мечеть, и добиться её возведения нужно было в ближайшее время. Дело это тогда было деликатное и в какой-то мере опасное. Опасность была очевидна, а вот «деликатность» стоит пояснить: судя по тому, в каком упадке находилась вера и как запуганы были люди, даже саму идею строительства многие приняли бы в штыки. Поэтому необходимо было подготовить почву и до поры до времени держать всё в секрете.
Соблюдая осторожность, агитируя и убеждая людей, за короткий срок он смог объединить вокруг себя 10–15 человек. Заручившись их поддержкой, в один прекрасный день он представил идею публично.
Эффект был подобен взрыву бомбы. Как и ожидалось, подавляющее большинство сельчан выступило против. Главным аргументом было то, что это бесполезные затеи, так как власть всё равно не разрешит. Но за этим крылся нескрываемый страх перед возможными санкциями советского государства, и людей можно было понять. Даже Сайпудин, бывший в то время муллой, оказался среди противников. «У нас уже есть достаточная мечеть. Люди, которые намереваются строить другую, зная, какой бедой это может обернуться для села, будут отвечать в день Суда перед Аллахом», — говорил он.
Пробить эту стену простыми уговорами было невозможно, и возникла необходимость взять её хитростью. Задумка состояла в том, чтобы провести опрос всех совершеннолетних мужчин села с единственным вопросом: согласны они на постройку мечети или нет. Организаторы были уверены в успехе: они знали, что в открытую мало кто из сельчан решится ответить «нет» на такой вопрос.

Так и получилось. Две трети мужского населения села выразили согласие, и Исламбег, взявшийся за это дело, отмечал ответ каждого. Что особенно интересно: в числе противников оказались люди, считавшиеся знатоками религии.
Поскольку мечеть как главное здание должна была находиться в центре села, предстояло найти подходящий участок. Рассматривались разные варианты, но самым удобным казалось место у дома Мухамадрасула, сына Исал Махмуда. Уговаривать его долго не пришлось, и мать его также дала согласие.
Когда приготовления завершились, оставалось назначить руководителя стройки и организовать сбор средств. За сбор денег снова взялся Исламбег, а вот с первым возникли затруднения. Стать бригадиром даже за высокую плату никто не захотел. И Абдурахиму, несмотря на огромную загруженность (в то время у него дома училось 15 человек, а сам он содержал десятерых детей), пришлось взять эту роль на себя.
Наконец, в декабре 1988 года при большом стечении народа саситлинцы начали копать фундамент. Хотя поначалу не все горели желанием помогать, к моменту завершения стройки противников и безразличных не осталось. В апреле 1989 года сельчане вместе праздновали открытие. Помимо самих жителей, на торжество приехало много гостей. «Такого радостного дня в моей жизни больше не было», — говорит об этом Абдурахим.
Люди приходили на открытие с коврами, и в тот же день весь пол мечети засиял их разноцветными красками. И Сайпудин с нескрываемой радостью на лице приступил к своим обязанностям имама.
Еще за год до начала работ, понимая, что власти не дадут строить просто так, Абдурахим с единомышленниками пытались узаконить дело. С документами они ездили в Махачкалу и несколько раз в Москву. Но всюду получали отказ. «Мы знаем, что наши требования законны, а ваш отказ — нет», — говорили они чиновникам, предъявляя справки.
Когда же строительство началось самовольно, в село тут же приехали первый секретарь райкома, прокурор и начальник милиции. Они потребовали прекратить работы и назвать имя руководителя, а также пытались помешать разгрузке кирпича, перекрыв путь машинам. Тогда Исламбег подошел к ним и сказал: «Вы здесь не мешайте нам работать и езжайте с миром туда, откуда прибыли». Так ничего и не добившись, чиновники уехали, напоследок пригрозив саситлинцам карой.

Второй раз чиновники приехали в день открытия. На этот раз они были намного мягче и обратились с просьбой оставить мечеть закрытой до принятия какого-либо официального решения. Но слушать их никто не стал, и им опять пришлось уехать ни с чем.
Впрочем, ненадолго. Они вернулись на следующий день, ближе к предвечерней молитве, и, видя, что люди собираются на намаз, сказали, что подождут, пока верующие закончат. Так как возглавить молитву на этот раз никто не вышел, пришлось это сделать Абдурахиму.
После намаза чиновники обратились к людям, заметно волнуясь от неизвестности, но явно решительно настроенным идти до конца. Они объявили: «Мы решили регистрировать вашу мечеть как законно открывшуюся. Единственная просьба — препятствуйте посещению её лицами, не достигшими 18 лет».
Это было так неожиданно, что многие не смогли сдержать слез. Естественно, возражать против последней просьбы властей никто не стал. В тот момент это было уже не так важно — они одержали победу. И в Саситли такая проблема, как отсутствие желающих возглавить коллективный намаз, никогда больше не возникала.
Возвращаясь еще раз к теме победы, которую, несомненно, одержали саситлинцы и лично Абдурахим в борьбе против системы: без преувеличения можно сказать, что это было уникальное и редкое на тот момент событие. Никому из верующих, по крайней мере, в Дагестане, не удавалось добиться подобного за семьдесят лет советской власти. Поэтому праздник открытия мечети по масштабу тех времен получился грандиозным. Было много гостей, и все искренне радовались успеху и не скрывали своего восхищения. Что показательно, сама власть признавала этот случай, приводя его в пример своим нерадивым чиновникам, мол, посмотрите: маленькое село в таких условиях и за три месяца такое здание построило, а вы...

МЕДРЕСЕ И ОППОЗИЦИЯ

Останавливаться на достигнутом Абдурахим и его единомышленники не собирались. В следующем, 1990 году прямо напротив мечети, на части огорода Сахратулы (который отдал её безвозмездно), они построили двухэтажное здание для медресе. Хотя явных противников, как в начале стройки мечети, не было, находились люди, возражавшие против второго этажа. Так как предназначался он для приезжих муталимов, эти люди говорили, что для своих учеников хватит и одного этажа, а принимать иногородних они не согласны. «Ничего хорошего от них ждать не стоит», — таков был их главный аргумент.
Абдурахим же настаивал, что у мусульман не должно быть деления на «своих» и «чужих», все имеют равные права на это медресе, и мы обязаны помогать каждому, кто ищет знания.
Какие бы доводы в пользу приезжих он ни приводил, убедить оппонентов не удавалось. Дело пришлось вынести на суд устаза Тажудина, мюридами которого были обе стороны. Он постановил: «Медресе должно быть по размеру больше, чем любая светская школа, и учиться там должны все желающие».
Здание возвели таким, каким и планировали. За последующие годы через него прошли сотни учеников из разных уголков не только Дагестана, но и всего Кавказа. Однако время показало, что этого недостаточно: спрос на религиозные знания, возникший у верующих, во много раз превышал возможности таких школ. Это обстоятельство побудило Абдурахима задуматься о более масштабном проекте, который был осуществлён к концу 90-х годов. Недалеко от въезда в село появилось большое двухэтажное здание с пристройками — новое медресе, способное одновременно принять в своих стенах 60–70 учеников.
На этот раз явных противников в селе не нашлось, да и политика государства в те годы благоволила подобным начинаниям. Но, как оказалось, это длилось недолго. Времена изменились, и последовавшие события не позволили Абдурахиму продолжить работу в этом медресе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПЕРЕВОД КОРАНА

«Если бы враги ислама не боялись возмущения мусульман всего мира, то они давным-давно объявили бы Коран экстремистской и, соответственно, запрещенной книгой. Но так как сделать этого нельзя, они пошли другим, более безопасным и действенным путем — заставили самих мусульман ополчиться против Корана и их же руками добились своей цели. А целью их было скрыть от приверженцев ислама истинное содержание Книги Аллаха».
Смысл этих слов, взятых мною из статьи, посвященной данной проблеме, наиболее близок к истине и объясняет то, что произошло с Кораном и мусульманами. Об этом же красноречиво свидетельствует история Абдурахима и его перевода Корана на аварский язык. Эту работу он начал еще в бакинской тюрьме в 1985 году, а закончил уже дома, выпустив в тираж в начале 90-х.
Черновики перевода были написаны с использованием арабского алфавита (аджам). Первый выпуск также был на арабской графике; его переписал от руки ученик Абдурахима — Амирхамзал Мухамад из селения Кеди, владевший красивым каллиграфическим почерком.
Вот что пишет в предисловии к своему переводу Абдурахим:
«Работая над этим переводом, я основывался на трудах известных ученых ислама. Вот их перечень:
"Ат-Табари", "Аль-Кашшаф", "Аль-Алуси", "Ибн Касир", "Джалалайн", "Сафвату тафасир", "Авзаху тафасир", "Зубдату тафасир".
Все шариатские правовые нормы, приведенные мною здесь, изложены в рамках мазхаба имама аш-Шафии, так как большинство мусульман Дагестана следует именно его решениям.
Просьба ко всем тем, кто будет читать эту работу и пользоваться ею: не спешите обвинять автора за упущения и ошибки, которые здесь могут встретиться. Для всего содержания книги мною даны ссылки на источники, которые, несомненно, соответствуют шариату. Я очень старался, чтобы смысл каждого переводимого слова строго соответствовал оригиналу. Мною двигало огромное желание сделать эту работу полезной для земляков, но человек не застрахован от промахов. Надеюсь, Аллах простит меня за них, ибо я не совершал их намеренно».

Абдурахим:

— Самое интересное в истории моего перевода — это то, что почти весь первый и несколько последующих тиражей были приобретены людьми, многие из которых в дальнейшем объявили войну мне и моей работе. Это порядка 7–8 тысяч экземпляров. Ввиду того, что с выпуском были трудности, книг всем желающим не хватало. Также находились люди, которые хотели выкупить у меня саму работу, чтобы организовать её издание от своего имени.
Случилось это, если не ошибаюсь, в 1991 году. Ко мне домой приехали два молодых человека. Одного из них я знал — это был наш известный Курамухамад Рамазанов. Отправил их ко мне Саадухаджиясул Мухамад из Батлуха, который в то время жил в Буйнакске и являлся известным в Дагестане тарикатским шейхом. Целью их визита было предложить мне продать ему мою работу.
Я, конечно, обрадовался: моим трудом заинтересовался такой уважаемый человек. В условленный день я поехал в Буйнакск к Мухамаду-хаджи. Он был уже ослабшим от старости и болезней стариком лет под восемьдесят. Сказав, что плохо слышит, он усадил меня рядом и, расспрашивая, кто я и откуда, внимательно слушал. Похвалил мою работу и добавил: «Думал, ко мне приедет старый человек, а ты, оказывается, ещё молодой — много полезного успеешь сделать для ислама».
Я не видел его раньше, но слышал много хорошего. Еще я знал, что этот Мухамад был свидетелем очень важного для меня события, о чем и попросил его рассказать. Я спросил: правда ли он присутствовал, когда устаз Хумайд-афанди давал Хосену из Саситли разрешение на наставничество (иджазу)? Вокруг этого вопроса среди суфиев тогда ходили разные толки. Поскольку этим особенно грешили мюриды Меселасул Мухамада из Нечаевки, утверждавшие, будто у Хосена разрешение было отобрано, я спросил шейха и об этом.
Он подтвердил своё свидетельство, похвалил Хосена и, настаивая на несостоятельности подобных разговоров, рассказал мне такую историю: «Хотя после моей женитьбы прошло много времени, детей у нас не было. Жена однажды сказала: „Я вижу, этот Хосен — хороший человек, попроси его, чтобы он сделал дуа и вымолил нам ребёнка“».
Так как Хосен был моим кунаком и часто останавливался у меня по пути к Хумайду-афанди и обратно, я так и сделал. Вскоре моя жена забеременела и родила сына. В день, когда мы собрались дать младенцу имя, я сильно переживал, что с нами нет Хосена и нет возможности его известить. Но не успели мы начать, как он тут же появился и, по воле Аллаха, сам дал имя моему сыну.

Весь последний тираж — порядка трех тысяч экземпляров — по наставлению Мухамада был приобретен его мюридами. Но время идет, и люди меняются. Прошло несколько лет, и моему переводу объявили войну. Как ни странно, возглавил её внук того самого тарикатского шейха из Батлуха, которого к тому времени уже не было в живых…
(Документы)
В первых двух опубликованных выше документах выражена позиция организации, призванной вроде бы поддерживать религию, а в последних — позиция органов, созданных для контроля над ней. Судя по их содержанию, роли этих структур удивительным образом поменялись. В этом, думаю, и заключается весь трагизм того, что происходило вчера и происходит сегодня вокруг ислама в Дагестане.
Это случилось спустя тринадцать долгих лет, прошедших со дня первой публикации работы Абдурахима. Те годы были насыщены трагическими и порой судьбоносными событиями, имевшими значение для всех мусульман Северного Кавказа, и в них Абдурахим принимал непосредственное участие.

ДУМСК И ПЕРВЫЕ РОСТКИ ПРОБУЖДАЮЩЕГОСЯ САМОСОЗНАНИЯ ВЕРУЮЩИХ

Первые трещины в стене империи коммунистов, которую прежде казалось невозможным сломать или разрушить, начали появляться в 1989 году. Но предположить, что она вот-вот рухнет, тогда, наверное, не мог никто. Тем не менее всё шло к этому. Верующие, не имевшие раньше возможности проявить инициативу в самоорганизации, попытались сделать первые робкие шаги. Самым значительным из них стало вмешательство в дела Духовного управления мусульман Северного Кавказа (ДУМСК).
Эта организация, ведавшая делами мусульман всего региона, юридически располагалась в Буйнакске. Являясь одной из четырех подобных структур, функционировавших на территории СССР, она входила в объединяющий их мусульманский центр в Москве. Работа этого центра поддерживалась за их счет, а управление осуществлялось муфтиями поочередно. Общий государственный надзор за всеми религиозными структурами осуществлял Комитет по делам религий при Совете Министров каждого региона.
До описываемого нами периода этим комитетом руководил человек по фамилии Дарбишгаджиев, который под давлением мусульман был вынужден оставить свой пост. Одновременно с ним с насиженного места пришлось уйти и муфтию Махмуду Геккиеву.

Для осуществления этой первой религиозной «революции» нового времени (которых в последующие годы было несколько) в мае 1989 года в городской мечети Буйнакска мусульмане организовали конференцию. Её основные цели и задачи знал лишь узкий круг лиц. Представительство на ней было самым широким, если оценивать мероприятие исходя из тогдашних реалий.

Абдурахим:

— Когда в Хасавюрт к Тажудину и имаму мечети Мухамадсаиду пришло приглашение принять участие в конференции и они узнали, что среди организаторов значится Багавдин из Сантлада, они решили: это дело ваххабитов и нужно во что бы то ни стало остановить их. С этой целью Тажудин собрал своих мюридов, в числе которых был и я, и мы отправились в Буйнакск. По прибытии я встретил своего давнего товарища — Мухамада Абдулаева из Хуштада. Он-то и рассказал мне об истинной цели сбора, главной задачей которого было изгнание муфтия и создание временного комитета для управления делами мусульман.
Причиной таких мер называли поведение муфтия, не соответствующее его положению: употребление спиртного и посещение девиц легкого поведения. Когда я спросил, почему всё нужно организовывать в такой спешке и без приглашения мусульман из других республик Северного Кавказа, мне объяснили, что это сделано из опасения перед вмешательством властей. «В противном случае власть не позволит нам сделать то, что мы задумали, потому что он — их человек», — говорил Мухамад. Наши опасения относительно организаторов-ваххабитов он начисто опроверг. Но нас это не убедило: намерение до конца держать линию, намеченную устазом, оставалось неизменным.
Однако, какие бы меры мы ни принимали, повлиять на ход собрания не удалось. Организаторы осуществили всё, что задумали, а мы с того дня превратились в глазах многих «в агентов КГБ и защитников интересов властей».
В итоге абсолютное большинство участников конференции решило, что Геккиев должен освободить пост муфтия и в последующем предстать перед судом. Сразу после форума часть участников во главе группы молодежи поехала в Махачкалу и захватила здание ДУМСК. Будучи заранее предупрежден о происходящем, Геккиев ещё до их прибытия скрылся и под охраной милиции заперся у себя дома. Довольно долго после этого, боясь расправы, он не появлялся на людях и не снимал охрану.

Расправившись таким образом с муфтием, через несколько дней эта же группа мусульман организовала митинг и добилась снятия со своего поста председателя правительственного Комитета по делам религий Дарбишгаджиева. Вместо него назначили другого человека, ногайца по национальности, который из-за своего добродушия не выдержал постоянного давления разных сил, игравших на этом поле, и вскоре сам ушел. После него этот пост занял даргинец Магомед Сулейманов.
В это же самое время, организовав еще несколько подобных акций, они добились выделения земельного участка в центре Махачкалы, где теперь стоят центральная джума-мечеть и исламский университет.
Таким образом, эти люди добивались результатов, несомненно, имевших большое значение для закрепления позиций ислама, утраченных в республике за советские годы. А наш джамаат тем временем встречался с представителями власти и вместе с ними критиковал действия своих оппонентов. Мы называли их поступки не соответствующими шариату, ратовали за созыв всеобщего мусульманского съезда, на котором и должен был решиться вопрос муфтия. С нами были сторонники Ильяса Ильясова из Махачкалы и небольшое число других активистов.
Тем не менее, несмотря на козни и протесты несогласных, дела наших противников шли неплохо. В здании ДУМСК на осадном положении работал созданный ими временный комитет, членами которого, помимо прочих, были внук Али-хаджи из Акуша, Абдулла, и брат Багавдина из Сантлада, Аббас. Так как Абдулла был среди них старшим и, на наш взгляд, наиболее значимой фигурой, Тажудин направил к нему делегацию (в которую входил и я) с предупреждением: Багавдин с братом Аббасом, а также их соратники являются ваххабитами, с которыми нельзя иметь дел.
Абдулла ответил, что не нам определять, кто есть кто среди его соратников. Они разберутся сами, и если подозрения подтвердятся, то поступят соответственно.
Власть, видя, что у лояльных ей мусульман ничего не получается, решила вмешаться напрямую. По инициативе председателя правительства Дагестана Шихсаидова было созвано совещание, на которое пригласили всех известных верующих со всей республики. В их числе были Тажудин, Мухамадсаид, Мухамад из Костека, Ильяс-хаджи и другие. Присутствовать там довелось и мне.
Нам всем задали один-единственный вопрос: что нужно сделать, чтобы исправить сложившееся положение?
На этом совещании слово дали многим, и почти все сошлись на том, что без прямого вмешательства власти ничего изменить нельзя. «Всё, что делают эти люди, неправильно и направлено против ислама. Их обманули, они идут на поводу у ваххабитов», — таков был основной смысл наших выступлений.

— Позвольте, — возражали нам чиновники, — если они неправы, то почему большинство верующих и их предводители на их стороне? А вы почему людям не объясняете, что они заблуждаются и методы их — не из религии?
На это Тажудин ответил, что те более организованны, митингуют и много шумят — вот дела их и продвигаются. «Вы тоже организуйтесь, шумите и митингуйте», — сказали ему. «Если такое случится, то это будет лишь эхом на их шум», — ответил он, что произвело на слушателей большое впечатление.
На том собрании присутствовал и Магомед Сулейманов, который после завершения встречи пригласил меня и даргинца Мухамада на разговор. Мы отошли, и Сулейманов сказал нам: «Вы тоже организуйте митинг. Я вам в помощь и милицию подниму, и рабочих из разных организаций для массовки добавлю». Договорившись провернуть это дело в ближайшее воскресенье, мы расстались.
До воскресенья оставалось три дня. Из-за огромного объема работы мы почти не спали. Нужно было организовать людей отовсюду, где мы имели хоть малейшее влияние.
Наконец, когда наступило утро воскресенья, я заполнил автобус своими сельчанами и поехал в Махачкалу. Там мы застали много молодежи из Костека и Хасавюрта, но больше всего было незнакомых нам людей. Милиционеров тоже было немало — видно было, что Сулейманов сдержал слово. Вскоре с мегафоном появился и он сам.
Прибыла туда и большая группа бородатых мужчин. Многие из них были нам знакомы — это были сторонники людей, засевших в здании Духовного управления.
Устроив в подходящем месте трибуну, туда поднялся я, Мухамадхабиб из Ботлиха, даргинец Мухамад и еще пара человек. Мы начали выступать. Смысл нашей речи сводился к тому, что мусульмане Дагестана и всего Северного Кавказа едины в вопросе работы ДУМСК: оно должно работать как прежде, выбрав главой богобоязненного и знающего человека и создав вокруг него Шуру алимов.
Следующим выступил Мухамад. Он начал с резкой критики ваххабитов, что привело наших оппонентов в замешательство. Они попытались пробиться к трибуне, но сделать это было непросто: наши сторонники окружили нас в три кольца и не дали им приблизиться. Поняв, что выступить с нашей трибуны им не позволят, оппоненты сгруппировались ближе к зданию ДУ, пригнали откуда-то грузовик и, поднявшись в кузов, начали свои речи.

Выступивший следом за Мухамадом Мухамадхабиб тоже жестко раскритиковал оппонентов — возможно, именно за это он позже и был избит у своего дома в Ботлихе.
Пока мы таким образом митинговали, Тажудин, Мухамадсаид и Мухамад из Костека сидели в квартире пятиэтажного дома напротив и, попивая чай, изредка заглядывали в окно.
Мероприятие продолжалось до полудня и завершилось компромиссом. С согласия всех присутствовавших религиозных групп ДУМСКу предписывалось работать в прежнем формате. Однако возвращать опального муфтия Геккиева на место никто не стал — это и не входило в чьи-либо планы. Вместо него назначили Мухамадмухтара Бабатова, которому поручили организовать Шуру алимов Дагестана.

ПЕРВЫЙ СЪЕЗД МУСУЛЬМАН ДАГЕСТАНА. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДУМД

Если анализировать весь путь формирования Духовного управления мусульман Дагестана от его истоков до нынешнего состояния, можно увидеть: мусульмане редко могли пойти на уступки друг другу в вопросах организации. Случай с Мухамадмухтаром Бабатовым был одним из таких редких исключений. Хотя он был руководителем из другой эпохи, единение мусульман, проявившееся тогда и так недостающее нам сегодня, было налицо.
Тем не менее продержался он на этой должности всего неделю и ушел по собственному желанию.

Абдурахим:

— После того как Мухамадмухтар отказался от поста муфтия, всю работу по организации управления приняли на себя председатель временного комитета Абдулла (внук Али-хаджи из Акуша) и его окружение. Брата Багавдина, Аббаса Кебедова, на которого Тажудин «точил зуб», они вывели из комитета и оставили не у дел. В течение всего времени, пока Абдулла возглавлял комитет, он готовился к проведению съезда мусульман Северного Кавказа.
Но довести дело до конца он не смог: ссылаясь на болезнь и преклонный возраст, Абдулла назначил вместо себя Ахмада Мухамадова из Нового Хушета. Тот и продолжил работу.
Видя, как грызутся между собой дагестанцы, мусульмане Чечни, Ингушетии и других регионов не спешили поддерживать наши инициативы. Судя по всему, они уже готовились открывать собственные духовные организации.
Когда в марте 1990 года (согласно исторической хронологии — прим. ред.) пришло время проведения съезда, мусульмане других республик, как и ожидалось, делегатов не прислали. Форум получился сугубо дагестанским. Поскольку основным в повестке был вопрос избрания муфтия, к началу съезда уже были известны имена кандидатов. Одним был сам руководитель временного комитета Ахмад, другим — Абулхасан из Гертма.
Про первого я уже немного рассказал. Добавлю лишь, что был он еще молод и, судя по делам и разговорам, имел лишь начальное религиозное образование.

А второй кандидат уже был в наших религиозных кругах известной личностью и по меркам своего времени имел блестящее образование. Бывший в свое время имамом Хасавюртовской мечети, он, помимо знаний, полученных у местных богословов, окончил Бухарское медресе, учился в Ташкенте и в дополнение к этому продолжал обучение в Иордании.
Из-за того, что Абулхасан в описываемое время был в добрых отношениях с мюридами Меселасул Мухамада и с джамаатом Багавдина, Тажудин распорядился помешать его намерениям стать муфтием, считая, что его бывший мюрид «стал ваххабитом».
«В селе Улу-Ая есть человек, который очень подходит для этой должности, вот его и нужно поддержать», — говорил он нам. Звали этого человека Умаргаджи, и он был близким товарищем Таха из Миарсо, который активно занимался его продвижением.
Таким образом, он стал третьим кандидатом. Был и четвертый, выдвинутый кумыками, по имени Багавдин.
К самому дню проведения съезда у делегатов от мусульман-даргинцев не было единого мнения насчет своих кандидатов, и это обстоятельство разделило их: одни были за Ахмада, другие — за Умаргаджи. Так же были разобщены и аварцы: одни выступали за Абулхасана, другие — против. Мы также не знали, кого именно из кандидатов хотела бы видеть муфтием власть, чей интерес к этому вопросу нельзя было исключать.
С утра на площади перед зданием, где должен был состояться съезд, собралось много народу. Поскольку существовала опасность возникновения конфликта, власти приняли соответствующие меры для его предотвращения.
Такая обстановка не способствовала конструктивной работе съезда. Понимая это, часть делегатов из числа аварцев и даргинцев (среди которых был и я) решила пригласить в Махачкалу Султанмухамада из Тлоха — авторитетного ученого, к чьему мнению в то время многие прислушивались. Мы намеревались попросить его самого стать муфтием или же назначить кого-нибудь по его усмотрению, чтобы снять необходимость проведения выборов.
Султанмухамад в Махачкалу приехал. Не могу сказать, что на него повлияло больше: частые визиты высокопоставленных чиновников (в числе которых была и тогдашний куратор религии при Совете Министров Хаписат Гамзатова) или полярность мнений различных групп. Однако он не сделал ничего, что могло бы решающе повлиять на исход дела. Думаю, он предпочел не вмешиваться в эти до крайней степени запутанные и сомнительные дела.

Время шло, и вместе с ним нарастало напряжение. Долгие переговоры и консультации были направлены лишь на то, чтобы прийти к консенсусу, не прибегая к голосованию. Однако итогом стали лишь потраченное впустую время и испорченные нервы. В результате все вернулись к решению провести выборы, где вопрос муфтия должен был решиться простым большинством голосов.
Когда даргинцы поняли, к чему всё идет, они уговорили Ахмада снять свою кандидатуру в пользу Умаргаджи из Улу-Ая. Ахмад же, в свою очередь, втайне от них убедил часть своих сторонников отдать голоса кандидату от кумыков — Багавдину, который неожиданно для всех (и для самого себя) выиграл. Вторым в этой гонке стал Абулхасан. Его просили стать заместителем муфтия, но он отказался.
Багавдину на тот момент было шестьдесят, и по уровню образования он заметно уступал своему основному сопернику.
Исходя из того, что я лично знал о каждом из кандидатов, думаю, что и по знаниям, и по возрасту Абулхасан больше подходил на должность муфтия. Если бы мы смогли избрать его, то всё то плохое, что случилось с Дагестаном позже, могло бы и не произойти.
После съезда и избрания главы мусульмане успокоились. ДУМСК прекратил свое существование, а вместо него создали ДУМД — Духовное управление мусульман Дагестана. На пост заместителя муфтия, от которого отказался Абулхасан, вскоре пришел Саидмухамад Абубакаров.

ТАЖУДИН И ЕГО ВОЙНА С «ВАХХАБИТАМИ» И НЕ ТОЛЬКО

В апреле 2012 года муфтий Дагестана выступил с обращением, имеющим, пожалуй, для нас историческое значение. Это не только моя оценка. Так его оценили люди, несомненно, понимающие ценность этого шага для республики и имеющие прямое отношение к событиям, описываемым в этой книге, а также к проблемам, затронутым в обращении.
Можно сказать, что впервые за двадцать лет, полных трагических событий, организация под названием ДУМД призвала мусульман к примирению. Ответ на очевидный вопрос, почему этого не было сделано раньше, думаю, читатель найдет в моем дальнейшем повествовании. А вот попробовать объяснить, почему это случилось именно тогда, стоит.
На мой взгляд, если подойти к этому событию с позиции «проигрыш — выигрыш», то никакой сдачи позиций или признания прав оппонентов со стороны ДУМД я не вижу. Лаврам победы, которые уже столько лет принадлежат этой организации, ничто не угрожало. Просто на нашем религиозном поле выросла и дала всходы новая культура, с которой все эти годы боролись как с сорняком. И муфтий косвенно это признал.
Но всё это было потом, через двадцать лет. А пока, в самом начале 90-х, в религиозной жизни мусульман происходили процессы, разгребать последствия которых придется нескольким поколениям дагестанцев. Именно в этот период началось жесткое разделение верующих на партии и формирование непримиримых позиций.

Абдурахим:

— После организованного нами митинга, итогом которого стало упразднение ДУМСК и создание Временного комитета, Багавдин из Сантлада и его соратники начали считать Тажудина, Мухамадсаида и их окружение пособниками властей и противниками распространения религии.
Объединившись с враждовавшими тогда с нами сторонниками Меселасул Мухамада, они начали работу, направленную на ослабление позиций Тажудина в Хасавюртовском регионе. С этой целью было предпринято несколько попыток снять Мухамадсаида с поста имама Хасавюртовской мечети, но сделать им этого не удалось. Без преувеличения, основным препятствием, помешавшим им, стал саситлинский джамаат. Это был один из редких успехов мюридов Тажудина в той бескомпромиссной борьбе.

Ещё одним их успехом был разгон, устроенный членам «Двадцатки» города Кизилюрта. Мухамадрасул из Хварши, схватив руководителя этой организации Аббаса Кебедова за плечо, вытолкнул его с трибуны со словами: «Иди отсюда, ты нам не нужен!» Остальные члены «Двадцатки» также были оставлены не у дел. Вместо них туда вошли мюриды Тажудина, которые в дальнейшем повернули работу против создателей организации — «ваххабитов».
Такая «наглость» сторонников Тажудина и публичные обвинения в ваххабизме вынудили Багавдина подать в суд на Мухамадсаида за клевету. Но благодаря посредникам, убеждавшим обоих, что негоже двум уважаемым людям стоять перед светским судьёй, делу не дали ход, и инцидент был исчерпан.
Этот шаг Багавдина, который с самого начала был непримиримым противником всего светского и не отрицал, что он и его сторонники следуют идеям Абдул-Ваххаба (утверждая, что через десять лет они будут контролировать весь Дагестан), в дальнейшем служил его оппонентам козырной картой против него же самого.
Наряду с успехами, если их можно так назвать, у мюридов Тажудина случались и неудачи, которые серьёзно ударили по авторитету шейха и в последующие годы оставили их самих не у дел. Одной из таких попыток было назначение меня имамом мечети Кизилюрта. В этой должности я пробыл всего несколько дней: в одну пятницу меня утвердили, а до наступления следующей — сняли.
Этого и следовало ожидать, так как в Кизилюрте позиции Меселасул Мухамада в то время были сильнее, чем у его конкурента. Когда его люди поняли, что Тажудин покусился на «их место», они устроили «забастовку», идти против которой шейх не стал.
Помимо того, что мюридов Тажудина было меньше численно, их уязвимым местом была слабая организованность. В отличие от противника, любой ценой стремившегося к цели, они часто оставляли дела незавершёнными. Причиной тому могла стать как незначительная преграда, так и банальное нежелание некоторых доводить начатое до конца. Именно поэтому я и ещё несколько активистов в самые ответственные моменты не раз оставались без необходимой поддержки.

                ************   
 
Такое явление, как повальное обвинение части верующих в ваххабизме (отправной точкой которого можно считать и несостоявшийся в Кизилюрте суд над Мухамадсаидом), всё шире распространялось и вскоре стало своего рода клеймом в умах мусульман. Попавшие под это определение обвинялись во всех мыслимых и немыслимых грехах и объявлялись разрушителями веры. По этой причине авторитет джамаата Багавдина был существенно подорван, и мусульман, готовых примкнуть к ним, становилось всё меньше. Понимая, что открытые дискуссии им только вредят, к концу 1989 года они перешли в полуподпольное положение.
Таким образом, эти люди лишь сменили тактику и сдали некоторые позиции, но не ослабили призыв. Они продолжили открывать школы в населенных пунктах, отправляли желающих учиться в зарубежные центры и искали спонсоров среди иностранных мусульман и организаций. Результат не заставил себя ждать: за короткое время число их сторонников выросло, и они снова заявили о себе в полную силу.
Идеи Багавдина подхватывала в основном молодежь, только начавшая приходить к вере и видевшая, как дискредитируют себя своим поведением лидеры других направлений. Это были прежде всего приверженцы суфизма, которых Багавдин и его соратники называли мушриками (многобожниками). Правда, в будущем они смягчили свои взгляды и отказались от прямого обвинения оппонентов в ширке.
Для многих была очевидна привлекательность такого призыва и его соответствие духу единобожия, но сознание большинства простых мусульман с укоренившимися вековыми традициями отказывалось принимать его. Этому мешало прямое и бездоказательное обвинение народа в многобожии и, как следствие, — в выходе из ислама.

Абдурахим:

— Таким образом, Багавдин и его поверхностный, лишенный глубины понимания природы вещей призыв раскололи мусульман Дагестана на враждующие группы. Конечно, несправедливо винить в произошедшем одного Багавдина. Хотя всё это выросло на поле, первоначально вспаханном им, вся остальная работа по выращиванию и сбору «урожая» выполнялась уже руками его оппонентов и различных проходимцев. Многие из них и сегодня не прочь разжечь пламя и погреть руки на угасающем в последнее время огне вражды.

НАГОРНЫЙ КАЗИЯТ ДАГЕСТАНА

В одной из предыдущих глав я упоминал о том, как одна группа мусульман работала над упразднением созданной ещё при советах организации ДУМСК, а другая делала всё возможное, чтобы её сохранить. Хотя в обществе принято считать, будто основу расколу мусульман в Дагестане положили «ваххабиты», упомянутый факт говорит о разногласиях, существовавших задолго до их появления. Эти противоречия были столь значительны, что появление общего «врага» не помогло их сгладить: градус накала в отношениях между течениями и группами разных шейхов оставался прежним.
Это небольшое отступление не будет лишним — оно поможет лучше понять ситуацию, складывавшуюся в те годы в религиозной жизни дагестанцев. В самый разгар скандала вокруг ДУМСК, когда муфтий Геккиев находился в опале, а здание организации удерживала оппозиция, в Комитете по делам религий при правительстве Дагестана Абдурахиму советуют создать новую религиозную структуру.

Абдурахим:

— Было это в феврале 1990 года. Так как наблюдением за всеми процессами и взаимодействием с правительством от лица мюридов Тажудина из Ашали в тот период занимался я, мне часто приходилось заходить в кабинеты разных хакимов. Бывал в основном у Магомеда Сулейманова в Комитете по делам религий. Не могу судить о его убеждениях, но человеком он был порядочным и, в отличие от многих тогдашних чиновников, к верующим относился уважительно.
Когда я в очередной раз был у него на приёме, то застал там ещё одного гостя. Магомед представил его как работника Центрального комитета при правительстве СССР, который курировал дела религий и прибыл для изучения ситуации.
Познакомив меня с ним, Сулейманов сказал буквально следующее: «Мы знаем, что ДУМСКа больше нет и у нас нет другой должным образом зарегистрированной организации. Если ты сумеешь за короткое время, пока наш гость не улетел в Москву, решить вопрос с её созданием и представишь необходимые документы, мы их примем и вашему делу посодействуем».
Несомненно, это было хорошее предложение, открывавшее широкие возможности для исламского призыва. Нужно было действовать немедля. Я понимал, что в Хасавюртовском регионе такую организацию создать невозможно: там, помимо национальных противоречий, мусульмане враждовали на почве религиозных взглядов, будучи разделены на группы сторонников Тажудина, Месейлава и других.

Тем более не имея времени на консультации и обсуждение этого вопроса с идейными товарищами, рано утром следующего дня на машине Асланбега (сына Изудина), который согласился возить меня, мы поехали в горы.
Я намеревался обратиться с этим предложением к религиозным активистам Гумбетовского, Ахвахского, Ботлихского и Цумадинского районов. Они, в отличие от других, не имели заметных разногласий и были более едины во взглядах. Сначала мы отправились в Ботлих. Одним из первых деятелей, у кого мы остановились, был имам мечети селения Аргвани — Расул из Митрада. Он сразу согласился с моим предложением, и мы взяли его с собой. Затем мы прибыли в Мехельта, где, встретившись с местным имамом, объяснили ситуацию. Уговаривать его не пришлось. Условившись, что на следующий день он приедет в Ботлих, мы двинулись дальше.
Таким образом, где-то побывав лично, а где-то договорившись по телефону, к полуденной молитве следующего дня мы собрали в мечети селения Ботлих почти всех известных в народе религиозных активистов из четырех перечисленных районов. Ими единогласно было принято моё предложение создать организацию, которую назвали «Казият Нагорного Дагестана». Председателем избрали имама Ботлихского района Мухамадхабиба, а секретарем назначили меня. Собрание завершило работу к предвечерней молитве. Подписав и подготовив нужные документы, к вечеру мы уже были в пути и к ночной молитве прибыли домой, в Хасавюрт.
Я был рад результатам поездки и тут же решил увидеться с друзьями, чтобы поделиться новостями, но застал дома лишь некоторых. От них я узнал, что Тажудин уже в курсе моих дел и крайне недоволен, а наши товарищи — Ганбулат, Абдужалил, Хасмухамад, Мухамад (сын Шарапудина) и Ахмад (сын Хизбулы) — еще днем уехали к нему.
Как бы мы ни были уставшими, мы с Асланбегом собрались ехать в Хасавюрт. К нам присоединились Али (сын Сааду), Аббас (сын Махмуда) и Мухтар. У Тажудина мы застали всех вышеперечисленных людей. Устаз с ходу обвинил меня в самоуправстве. Стал упрекать, что меня использует КГБ, а все мои инициативы направлены на упразднение ДУМСК.
Разговор получился очень напряженным, на повышенных тонах. Хотя я и раньше бывал недоволен некоторыми его решениями, до этой ночи я не позволял себе ничего, что дало бы повод для обвинения меня в неуважении к шейху. Но в ту ночь это случилось. Я начал понимать, что Тажудина не интересует мнение других и он единолично распоряжается всем. С его подачи присутствующие причислили меня к агентам КГБ, и для этого им не потребовалось никаких доказательств.

Как и следовало ожидать, итогом нашей встречи стало решение Тажудина завтра же поехать вместе с ним в Махачкалу на встречу с тем самым чиновником из Москвы. Устаз собирался предупредить его о необходимости сохранения ДУМСК и недопустимости создания вместо него какой бы то ни было другой организации.
Хотя домой я вернулся поздно, а две предыдущие ночи мне не удавалось сомкнуть глаз, уснуть я не смог. Случившееся закрепило во мне мысль, что уровень сознания большинства людей, несмотря на их человеческий облик, не особо отличается от животного. Подобные люди беспрекословно исполняют чужую волю, даже не задумываясь над своими поступками.
В Махачкалу мы отправились многочисленной делегацией во главе с Тажудином. Когда утром я присоединился к остальным, ко мне подошел Саидмухамад и попросил зайти в дом Абдусалама «на пару слов». Как только мы вошли, он сказал: «Бумаги, которые ты привёз из Ботлиха, должны быть порваны сейчас же, на виду у всех».
Я спросил: «Почему же они должны быть порваны?» Мне ответили, что так будет лучше для меня: это покажет, насколько я послушен своему устазу. В это же время к нам зашли ещё несколько человек и тоже стали настаивать на уничтожении бумаг. Слово за слово — между нами завязался очень неприятный разговор. Как выяснилось позже, авторами этой затеи были совсем другие люди.
Бумаги остались при мне, и вскоре наша группа уже была в здании ДУМСК в Махачкале. По нашей просьбе туда прибыли Магомед Сулейманов и гость из Москвы. В своём обращении к ним Тажудин выразил озабоченность положением дел в ДУМСК и заявил о недопустимости создания каких-либо иных организаций. Он также настойчиво просил посодействовать ему в борьбе с ваххабитами и другими деструктивными, по его мнению, элементами, работающими на разрушение религии и единства мусульман Дагестана.
Когда мы остались одни, я рассказал Сулейманову о результатах поездки в горы. Но сложившиеся обстоятельства не позволили ему предпринять по этому делу какие-либо шаги. Таким образом, нашему Казияту суждено было остаться только на бумаге.

ВНЕОЧЕРЕДНОЙ СЪЕЗД И РАСКОЛ МУСУЛЬМАН ДАГЕСТАНА ПО НАЦИОНАЛЬНОМУ ПРИЗНАКУ

Про Дагестан говорят, что это не только горы, но и гора языков и национальностей. Как известно, их здесь больше тридцати. Не знаю, благо это для республики или беда, но то, что многочисленность народов время от времени создает определенные проблемы — неоспоримый факт.

Абдурахим:

— В январе 1992 года ко мне домой в Новосаситли приехали два человека. Один из них — Лабазанил Ахмад из Инхо, с которым я был знаком, а другой — Хажиясул Мухамаднур из Мехельта. Этого молодого человека я тогда видел впервые.
Суть их длинного рассказа сводилась к обеспокоенности делами Духовного управления и лично муфтия Багавдина, который, по их словам, плохо справлялся со своими обязанностями. «Чтобы изменить положение, нужно созвать внеочередной съезд, на котором мусульмане могли бы решить эту проблему: избрать нового, более энергичного и знающего муфтия, а также совет алимов при нем», — говорили они.
Конечно, это была не их личная инициатива. Единственной причиной, заставившей этих людей обратиться к своим давним оппонентам — то есть ко мне и моим сторонникам, — была уверенность: если мы не примем их сторону, в тот момент у них ничего не получится.
Я ответил, что приму решение только после согласования с товарищами, для чего гостям необходимо было подождать. До их второго визита я посоветовался с джамаатом своего села, который в то время занимал особое место в продвижении исламских инициатив в масштабах всей республики. Также я говорил с Мухамадсаидом из Хуштада. Он сразу выразил недоверие к зачинщикам, но понимал: при сложившемся положении мы обязаны предпринять хоть какие-то шаги. Вместе мы сформулировали несколько условий нашего участия, в числе которых было требование об обязательном вхождении наших алимов в будущий совет. Также мы настаивали на участии в съезде представителей всех национальностей республики с последующим включением их ученых в состав совета.
В третий раз эти товарищи пришли уже с официальным приглашением для меня принять участие в Совете алимов Дагестана. В документе указывалось, что совет созывается для обсуждения ситуации в ДУМД и принятия мер по улучшению его работы.

По прибытии в Махачкалу мы застали в здании ДУМД около 25–30 человек, среди которых были как ученые, так и простые верующие. Самого муфтия в связи с его поездкой в Турцию на месте не оказалось. Невооруженным глазом можно было определить, что мероприятие проводится по заранее составленному сценарию. Одним из основных итогов стало решение о незамедлительном созыве внеочередного съезда мусульман Дагестана, датой проведения которого назначили 28 февраля 1992 года. На вопрос о необходимости присутствия муфтия Багавдина председательствовавший на совете Алил Мухамад ответил, что к этому дню муфтий уже вернется. На этом Совет алимов свою работу завершил.
Как и планировалось ранее, съезд начал работу 28 февраля в Махачкале. Власти выделили для этого здание кинотеатра, а обеспечение порядка поручили милиции. Хотя муфтий Багавдин в тот день был дома, в Махачкале, на съезд он так и не пришел. В знак солидарности с ним представители кумыкской национальности отказались от участия в форуме. Вняв их призыву, съезд покинули и делегаты-даргинцы.
Никакие уговоры на этих людей не подействовали, и после долгого напряженного разговора съезд принял следующие решения:
Избрать новый Совет алимов.
Убедить представителей даргинцев и кумыков делегировать в этот совет своих ученых.
Поручить новому совету избрание муфтия.
От нашего джамаата в Совет алимов были зачислены 7 человек: Ганбулат из Митрада, Таха из Миарсо, Идрис из Эчеда и другие. Мухамадсаид из Хуштада от участия отказался, а Даргин Мухамад из Костека присоединился к группе, бойкотировавшей съезд.
В таких условиях работа завершилась только поздно ночью. Делегатов разместили в гостинице «Ленинград».
На следующий день в здании Духовного управления собрался вновь избранный Совет алимов. Для обеспечения безопасности организаторы выставили вокруг здания вооруженных людей. Параллельно продолжались переговоры с даргинцами и кумыками, но когда стало ясно, что уговоры на них не действуют, совет приступил к процедуре избрания. Муфтием единогласно стал сын Сулеймандибира из Мехельта — Саидахмад.

АБДУРАХИМ — ЗАМЕСТИТЕЛЬ МУФТИЯ И ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА АЛИМОВ ДАГЕСТАНА

Абдурахим:

— После того как муфтием избрали Сайидахмада, на том же собрании меня назначили его заместителем и председателем обновленного Совета алимов. Но сделано это было с приставкой «временно». Причина заключалась в том, чтобы в будущем, когда представители бойкотировавших съезд национальностей примут участие в совете, организовать моё переизбрание.
В том, что Сайидахмад станет муфтием и что этому в тот момент ничто не помешает, я не сомневался. Иначе и быть не могло: он был кандидатом от группы мусульман, организовавшей все эти мероприятия. О том, что на этот раз они свой шанс не упустят, свидетельствовали многие обстоятельства тех дней.
«Наши» настаивали на том, чтобы наряду с Сайидахмадом выдвинули и кандидатуру Тахи из Миарсо. Но в связи с вышеизложенным этого сделано не было, что впоследствии долгое время служило поводом для обвинений в мой адрес со стороны соратников. «Ты помешал Тахе стать муфтием», — часто говорили они мне. Однако сам Таха недовольства в отношении меня никоим образом не выражал. Возможно, его сдерживало то, что он долгое время был моим учеником.
С момента моего избрания на этот пост и в течение последующих семи-восьми дней у меня не было возможности даже выйти за пределы здания ДУМД. Все это время площадь перед ним занимали мусульмане кумыкской национальности, выражавшие таким образом протест против последних событий. Со мной же внутри здания находились вооруженные молодые люди и некоторые работники управления.
Один раз к митингующим приехал сам Багавдин. Узнав об этом, я подошел к нему и пригласил зайти в здание, чтобы поговорить.
— Я зайду туда только с одним условием: если того, кто незаконно занимает мой кабинет, выбросят оттуда! — сказал он мне.
— В таком случае ты туда никогда больше не зайдешь: кабинет этот не его и не твой, — ответил я.
Даргинцы тоже однажды приходили. Я просил их зайти и поговорить, но и они отказались.
Все это время я спал на полу в общей комнате, питался «сухим пайком» и целыми днями спорил с посетителями. Спустя неделю я окончательно понял: вся эта «операция» была осуществлена под руководством Хасмухамада и его приближённых. Новый муфтий как их ставленник должен был делать то, что скажут они, а моими услугами пользовались временно, пока их дело не встанет на рельсы.
После такого прозрения я пошел к нему домой и сказал: «Создайте условия, иначе я ухожу».
На следующий же день у председателя Совета алимов появился свой кабинет и машина с водителем, на которой он мог каждую неделю ездить домой.
В первое время Хасмухамад был у нас частым гостем, но скоро ситуация изменилась: надолго исчез и он, и другие люди, поддерживавшие Сайидахмада. В итоге муфтий остался один, а причиной всему этому послужили мои полномочия, которые в тот момент были шире, чем его.
Скоро кумыкская оппозиция успокоилась, и даргинцы перестали бастовать. В структуру управления зачислили четырех человек: по два от каждой из этих национальностей. Это, на мой взгляд, было слабой попыткой авторов идеи повысить легитимность руководства ДУМД в глазах дагестанцев.

ОТСТАВКА И ПРИЧИНЫ, ПОСЛУЖИВШИЕ ЕЙ

Процессы, шедшие в Дагестане и за его пределами в описываемый период, имели непростой характер. Всюду происходила ломка привычного уклада жизни, установившегося на протяжении семидесяти советских лет. Она затрагивала не только быт и взаимоотношения людей, но и их сознание.
Наряду с этим открылся широкий круг возможностей для накопления богатства, чего раньше не было и перед соблазном чего не каждый мог устоять. Такие же возможности открылись и для тех, кто жаждал власти, чем немедленно воспользовались многие.
Но на Абдурахима всё это не повлияло. Вопреки сложившемуся у части мусульман-дагестанцев мнению о его «вечном стремлении к богатству, славе и высокому положению», реальные плоды деятельности этого человека говорят об обратном. О том, что он всю свою сознательную жизнь только и делал, что возвышал слово Аллаха и возрождал на нашей земле ислам. Это не преувеличение и не попытка выдать черное за белое. Искренность его намерений и то, как много раз он проходил мимо богатства и власти, видны в каждом его шаге. Вот что важно. А ошибки в словах и делах, допущенные непреднамеренно, не способны омрачить даже малую часть благородных деяний.

Абдурахим:

— Через много лет после моей отставки, во время следствия по уголовному делу в 1999 году (в основу которого легло обвинение в организации вооруженного мятежа), в полученном следователем из Духовного управления письме было указано: «Причиной ухода Абдурахима с работы стало его недовольство размером заработной платы». Это было единственное, в чем организация смогла обвинить «врага народа», потому что другого просто не смогли ни придумать, ни найти.
Даже если допустить подобное, людям, объяснившим следствию мой уход таким образом, следовало бы быть честными до конца и перечислить остальные причины. Но раз они этого не сделали и сделать не смогли, придется взяться за это мне.

Сначала попробую развеять миф о «заработной плате» и объяснить, откуда он мог взяться. Разговор об этом действительно состоялся ещё в начале моего председательства в Совете алимов. Так как моя семья к тому времени состояла из десяти человек и у нас не было иного источника дохода, я был вынужден поднять вопрос о зарплате на одном из очередных заседаний Совета. Речь шла не о её размере: я говорил о том, что в этом деле нужно навести порядок и зафиксировать за каждым работником определенную сумму, которую он должен получать в конце месяца.
Это было справедливо. Нельзя было и дальше молчать, видя, как среди наших сотрудников разворачивается всякого рода деятельность по извлечению доходов — законная и не очень. Тогда один из таких «деятелей» бросил мне упрёк: «Абдурахим пришел сюда ради зарплаты, и ничто другое его не волнует».
Говоря о других причинах, из-за которых я был вынужден уйти, следует начать с главного: я пошел в Духовное управление не за славой или должностью. Мной двигало лишь одно желание, которому я следую всегда и везде, — служение исламу и распространение Истины на нашей земле. Однако атмосфера, царившая в те годы внутри и вокруг этой организации, моим стремлениям не способствовала. Всё там было зациклено на выявлении и борьбе с мусульманами, мыслящими «не так, как нужно», на бесконечных интригах и поиске новых источников дохода. К ним относились и богатые зарубежные мусульмане, которые охотно помогали деньгами, и набиравшая обороты организация хаджа, на которой неплохо зарабатывали некоторые коллеги. Всё это притягивало нечистых на руку личностей, которые ранее не имели к ДУМ отношения, но разными ухищрениями были зачислены в штат.
Так как некоторые из них являлись мюридами Саида-афанди Чиркейского, я дважды ездил к нему с просьбой повлиять на них. Оба раза он принимал меня хорошо, но отвечал: «Я, конечно, им скажу, но вряд ли эти люди меня послушают». Не сомневаюсь, что так оно и было.
Муфтию Сайидахмаду я говорил, что необходимо немедленно возобновить переговоры с представителями кумыкских и даргинских джамаатов, чтобы привлечь их к совместной работе и тем самым остановить углубляющийся раскол среди мусульман республики. Но он не слушал меня — думаю, он был больше увлечен своим статусом, чем чаяниями верующих.

Однажды муфтий согласился с моим предложением собрать хотя бы лояльных к ДУМД имамов и авторитетных алимов, чтобы посоветоваться о дальнейших шагах. Он отправил меня в горные районы, а сам на день раньше намеченного срока провел другое собрание, отменив наше совместное. Успевшие на него уважаемые люди, приглашенные мною, сидели там с краю и чувствовали себя так, будто попали на чужую свадьбу без приглашения.
С того дня я сложил с себя полномочия и вернулся в село к семье. Начал преподавать в медресе и заниматься другими, более полезными для ислама и мусульман делами. А Сайидахмад, который вскоре был смещен с поста муфтия своими же друзьями, приезжал ко мне и в присутствии всего джамаата нашего села просил вернуться, на что, естественно, получил отказ.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ АБДУРАХИМУ ПОСТА МУФТИЯ ДАГЕСТАНА И ЧЕМ ЭТО ЗАКОНЧИЛОСЬ

Абдурахим:

— После моего ухода вокруг муфтия Сайидахмада сгустились тучи, и вероятность его досрочной отставки становилась всё более очевидной. Как я уже говорил, над этим упорно работали его же вчерашние друзья и кураторы, которые в оценках личности и деятельности муфтия не брезговали ничем. Это обстоятельство вынуждало определенные круги, заинтересованные в процессе, предпринять ответные шаги. Одним из таких «заинтересованных» лиц был Комитет по делам религий при правительстве Дагестана.
Как я уже отмечал, руководил этим комитетом в то время Ахмед Магомедов. Осенью 1993 года мне передали, что Ахмед хочет меня видеть и просит приехать в Махачкалу. Вскоре я был у него. Он рассказал, что правительство в курсе дел, происходящих вокруг муфтия и Духовного управления, и знает, что нынешнего главу вот-вот отправят в отставку. Он спросил, как я смотрю на то, если они выдвинут кандидатом на эту должность меня.
Я ответил так: «Одни ваши пожелания меня муфтием не сделают. Вот если кумыкские и даргинские джамааты будут в этом солидарны и с вами, и с моими сторонниками, я, возможно, соглашусь». На что Ахмед сказал: «Вопрос даргинцев и кумыков я беру на себя, вы же разберитесь со своими». Еще он спросил, какие у меня отношения с Мухаммадом Дарбишевым из Гако. Они были неплохими, о чем я и поведал. «Передайте ему, что мы просим его приехать к нам», — сказал он, и на этом мы расстались.
По пути домой, в Хасавюрте, я зашел к Мухаммаду, рассказал о просьбе Ахмеда и сделанном мне предложении. Так как Мухаммад был мюридом Саида-афанди из Чиркея, следовало ожидать несогласия с его стороны, но он его никак не проявил, а напротив — сказал, что это очень хорошо.

Возможно, в тот момент он не до конца поверил услышанному от меня, но когда в Комитете по делам религии ему это подтвердили, он поехал в Чиркей и в экстренном порядке организовал там сход мюридов. Естественно, всех их беспокоила возможность увода ДУМД из их сферы влияния в случае моего избрания руководителем, чего они допустить не могли.
Нужно было предпринять срочные меры. Одним из вариантов, который помешал бы подобному развитию событий, было решение отложить вопрос снятия действующего муфтия с должности до лучших времен. Что ими и было сделано. А «лучшие времена» наступили ровно через три месяца. Не афишируя и срочно собрав нужных людей, они освободили Сайидахмада от поста муфтия, а на его место поставили… Мухаммада Дарбишева из Гако.
Но и Мухаммаду, человеку с характером, недолго суждено было там сидеть. «Работать с этими людьми — то же самое, что с медведем дружить», — с таким объяснением он сложил с себя полномочия и вернулся к себе в Хасавюрт.
Таким образом «святое место» оказалось вакантным, и в связи с отсутствием явных претендентов дело назначения муфтия целиком легло на плечи устаза Саида из Чиркея, к тому времени уже легендарного, мюридами которого являлись почти все действующие функционеры от ДУМД. «Думаю, человеком более подходящим для этого поста является Али из Колецма», — сказал он. И этого было достаточно для возведения его следующим муфтием.
Он пробыл им дольше, чем Мухаммад, но тоже не полный срок. Ушел добровольно, и муфтием в 1995 году стал Саидмухамад Абубакаров, его заместитель, который также успел побывать замом у трех предыдущих муфтиев. Ссылаясь на то, что ему тяжело, Али просто взял и передал ему печать.
Всё это стало возможным только благодаря характеру закрытости и независимости функционирования этой организации от воли основной части мусульман Дагестана. Она приобрела эти черты к тому времени и продолжает следовать им и сегодня. Не нужны уже были ни съезды, ни совещания — всё протекало само собой, без лишних хлопот.
НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ СОБЫТИЙ 90-Х И ИХ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ МУСУЛЬМАН
Несомненно, самым большим событием 90-х для нас является развал СССР и возникновение в его границах пятнадцати новых независимых государств. Просуществовав семь десятков лет, страна коммунистов рухнула, похоронив под собой и всю свою безбожную идеологию. Рухнула и умерла, но оставила столько проблем, что для их решения, наверное, понадобится не меньше времени.
Наиболее болезненно эти процессы отразились на кавказском регионе, где с последствиями борются уже два десятка лет. Одних только войн за это время на этой территории случилось не меньше восьми, и жертвами их стали сотни тысяч человек. А проблемы как были, так и остались.

Абдурахим:

— Когда в сентябре 2004 года в школе осетинского города Беслан вместе с захватившими её боевиками были убиты и многие заложники — сотни детей и взрослых, — я невольно сравнивал это событие с тем, что происходило в ингушских сёлах в 1992 году. Тогда из-за разразившегося между этими двумя народами вооруженного конфликта, в котором с обеих сторон погибло много людей, под видом наведения порядка в ингушских селениях орудовала российская армия, разрушая танками дома. Казалось бы, что общего между этими двумя трагедиями? Для меня оно очевидно: для Москвы мы никогда не представляли никакой ценности. Только лишняя обуза, избавиться от которой — дорогого стоит, но и сохранение которой приносит много головной боли. Отсюда и соответствующее отношение: нас держат за «мальчиков для битья». Так же «били» чеченцев в обеих войнах, так же били и нас, дагестанцев, в 1999-м, да и сегодня — в ежедневных спецоперациях. Повод всегда был ничтожным и никакой целостности государства никогда не грозил, поэтому использование чрезмерной силы и только оружия, приводящее к гибели большого количества людей, изначально неправильно. Это, несомненно, подтверждает мою мысль о нашей «цене».
В 1992 году мы, работники Духовного управления Дагестана, всем составом ездили в Ингушетию и на месте знакомились с причинами, приведшими к столь трагическим последствиям. Встретились с президентом Ингушетии (отделившейся в том году от Чечни) генералом Аушевым, которому и выразили соболезнования от имени всех мусульман Дагестана.
Проблем с землями, похожих на ингушско-осетинские, и в Дагестане тогда было немало. Наследство, оставленное уходящим режимом, стало тяжёлой ношей для многонациональной республики. Казалось: если в короткие сроки размотать этот клубок не удастся, войны всех со всеми нам не избежать.
И как обычно бывает в таких ситуациях, нашлось много провокаторов, работавших на усиление напряжения. Им не уступали и появившиеся, как паразиты в благоприятной среде, лидеры различных фронтов и движений, образованных по национальному признаку. В последующем некоторые из них были убиты, а оставшиеся в живых, как только получили желаемое, забыли о народе и его проблемах. Сегодня мы видим, что они живут не тужат за высокими заборами.
В те годы в Хасавюрте убивать друг друга за земли готовы были кумыки с аварцами, в Казбековском районе уже два-три года продолжалось вооруженное противостояние между чеченцами и аварцами, а в Новолакском — между чеченцами и лакцами.

На поля Кумторкалинского района вышли кумыки из Тарков, Кяхулая и Альбурикента, недовольные решением правительства заселить на эти территории лакцев из Новолакского района. Проживающие в Старом Костеке даргинцы и кумыки тоже готовы были схватиться друг с другом насмерть.
В таких условиях руководивший тогда республикой Магомедали Магомедов созвал совещание, куда были приглашены муфтий Сайидахмад и я. Он просил нас встретиться с конфликтующими сторонами и склонить их к маслихату (примирению), что и было нами сделано. В нашей миссии принимали участие и другие признанные в народе религиозные лидеры. Немалыми совместными усилиями, после нескольких встреч и консультаций, без драк и кровопролития все эти конфликты удалось замять. Наши люди поняли, что выбранный ими путь поиска справедливости ни к чему хорошему не приведёт, и разошлись по домам.
Конфликты, связанные с землёй, тогда случались и внутри самих этносов. Подобное противостояние возникло в Цумадинском районе, где между нашим селом Саситли, с одной стороны, и соседними Кеди и Силди — с другой, случился спор. Суть его заключалась в том, что наши соседи начали требовать возврата пастбищных земель в местностях Игадах и Майдан, которые ещё в сороковых годах решением государства были закреплены за нашим хозяйством.
В течение двух-трех лет напряжение в отношениях то спадало, то усиливалось, и всё это время каждый из участников конфликта с оружием в руках готов был отстаивать свои интересы. Были случаи стрельбы в сторону позиций друг друга, перекрытия автодорог и питьевой воды, обрыва линий электропередачи. Этакая экономическая блокада с целью вынудить противника уступить. Но уступать никто не хотел, и в дело пришлось вмешаться людям, чей авторитет мог повлиять на ситуацию. В итоге их усилиями был найден компромисс, и затянувшийся, порядком надоевший всем сторонам спор закончился маслихатом. Нужно отметить, что особую роль в этом сыграл Султанмухаммад из Тлоха, чьему непререкаемому авторитету люди доверились полностью.               

                ************

Здесь к рассказу Абдурахима, думаю, уместно будет сделать некоторые дополнения от себя, так как я сам являюсь очевидцем этого конфликта и принимал непосредственное участие в некоторых мероприятиях, связанных с ним. Сделать это необходимо еще и потому, что данная тема для многих жителей тех мест актуальна и сегодня, а новое поколение молодых людей, знающее о ней только понаслышке, проявляет к ней всё больший интерес.
Прежде чем приступить к разъяснению основных деталей этих событий, пожалуй, стоит начать с некоторых мифов. Один из них связан с именем Абдурахима и благодаря стараниям его «друзей» уже стал классикой — они любят упоминать о нем и не упускают ни единого случая.
Речь идет о рассказе, будто он во время тех событий дал заведомо ложную, по их мнению, клятву на Коране, утверждая, что земля, из-за которой спорили жители Кеди и Саситли, является законной собственностью последних. И это притом, что ни тогда, ни сейчас особых разногласий по факту принадлежности земли кому-либо из них не было и нет. Спор шел исключительно вокруг использования земли, принадлежащей кединцам, саситлинцами, при этом последние делали упор на решение правительства, которым эта земля когда-то была закреплена за их хозяйством. Конечно, как и следовало ожидать в подобных случаях, не желавшие расстаться с удобным пастбищем саситлинцы выдвигали разные версии о своем праве на эту землю, ссылаясь на услышанные от предков предания о владении ею и последующем захвате соседями.
— Да, в нашем селе есть такое предание, и мы слышали об этом от своих родителей, — сказал Абдурахим, когда я обратился к нему за разъяснением, — но это только предание. Категорически утверждать достоверность чего-либо, основываясь только на легендах, ни один нормальный человек не станет. На той встрече разговор шел именно о самом факте существования подобного предания. Когда мои оппоненты стали требовать подтверждения, я выразил готовность клятвенно заверить на Коране лишь то, что такое предание действительно существует. И только.
Что касается конфликта между селами Саситли и Силди, можно сказать, что повод, из-за которого он разразился, был ничтожным. По мнению даже самих саситлинцев, земля, на которую претендовали силдинцы, изначально принадлежала другим их соседям — кединцам. Это подтверждают и жители остальных сел, расположенных рядом. Также существуют многочисленные исторические свидетельства, основным из которых является широко известный факт конфискации этих земель Шамилем у кединских беков в отместку за их противодействие газавату. Это отражено и в сохранившихся в архивах письмах, адресованных этими беками наместникам русского царя на Кавказе с просьбой вернуть земли.

ЛИХИЕ 90-е: ЛЮДИ И ДЕЛА В ОЦЕНКАХ АБДУРАХИМА

В период после ухода из Духовного управления и до 1998 года Абдурахим больше всего был занят воспитанием подрастающего поколения и в политические дела старался не вмешиваться. Однако это давалось ему с трудом. Время было богато событиями, имевшими огромное значение для будущего Дагестана, и людям с таким складом характера, как у него, не удавалось оставаться в стороне. Наряду с преподаванием в медресе, заботами об исламском институте, которым он тогда руководил, и обеспечением большой семьи, ему часто приходилось встречаться с людьми, обращавшимися к нему с самыми разными вопросами.
Вопросов было немало, и касались они в основном религии. Возрастающий интерес дагестанцев к исламу и их стремление организовать жизнь в соответствии с нормами шариата поддерживали потребность общества в таких людях на самом высоком уровне.
Под непосредственным руководством Абдурахима в его селе была создана комиссия из двадцати уважаемых людей, призванная устанавливать порядок и следить за его соблюдением. Оценивая деятельность этой комиссии и то положительное влияние, которое она оказала на жизнь общества (пусть и в рамках одного села), достаточно сказать, что её опыт был перенят многими соседями и не только ими.

Абдурахим:

— Именно посредством этой комиссии были урегулированы вопросы похорон и поминовения усопших, создания семьи и многое другое в соответствии с нормами ислама и уровнем достатка большинства сельчан. Также регулировались вопросы морали и взаимоотношений: людям предписывалось придерживаться поведения, подобающего мусульманам. К непокорным применялись санкции в виде штрафов или «изгнания» из общества. Это означало, что нарушителей порядка в радости и в горе игнорировали всем селом, что являлось самой действенной мерой воздействия. Параллельно было организовано обучение, в которое вовлекли людей всех возрастов. И результат не заставил себя ждать: вскоре моральный облик сельчан изменился до неузнаваемости.
Еще тогда, по сравнению с другими селами Дагестана, в нашем селе было значительное количество знатоков религиозных наук. Я несколько раз собирал их и говорил: «В Дагестане есть села, где большинство жителей занимаются определенным ремеслом и из-за этого получают прибавку к названию в соответствии с видом этого ремесла...»

— Например, село Рахата славится своими бурками, Унцукуль — обработкой дерева, Кубачи — ювелирами и так далее. У нас тоже есть возможность прославить свое село вашими знаниями — сделать его селом алимов. Для этого нужно всего лишь перебраться в те населенные пункты нашего края, где религиозные знания слабы, стать там имамами, организовать школы и начать призывать людей.
Единственным, кто внял этому обращению, был Сайпулал Усман. По указанию устаза Тажудина он поехал в Ахвах и, пробыв там несколько лет имамом мечети, провел среди ахвахцев большую работу.
Подобно тому как каждый мусульманин обязан знать свою религию, он обязан и распространять имеющиеся знания. Но моими односельчанами — знатоками религии — эта сторона науки, видимо, была освоена плохо: они посвятили себя скорее торговле, нежели призыву.
Помимо забот в медресе родного села, где постоянно обучалось несколько десятков учеников, на мне лежали обязанности руководителя Исламского института в городе Хасавюрте. Взяться за это дело меня попросил Мухаммад Дарбишев, который являлся его организатором и спонсором.
На первый взгляд, в этом факте нет ничего примечательного — подобное уже было обычной практикой для Дагестана тех лет. Но «изюминка» в том, что сам Мухаммад являлся мюридом Саида Чиркеевского, а я — человеком из лагеря его конкурента. Это указывает на то, что, как бы ни были обострены конфессиональные разногласия, в Дагестане еще оставались люди, ставящие интересы ислама выше личных предпочтений. Их в то время было немного, и одним из них, несомненно, являлся Мухаммад из Гарко.
На мой взгляд, самым заметным событием после моего ухода из ДУМД стал приход на пост муфтия Саидмухаммада Абубакарова. Какие бы заслуги этот человек ни имел в деле распространения слова Аллаха на нашей земле, бесспорным было то, что он не обладал глубокими религиозными знаниями. Он и сам отмечал это, говоря: «Моя роль похожа на роль тракториста, прокладывающего дороги в труднодоступных горах. Как только путь будет готов, на это место придет тот, кто на самом деле владеет знаниями». Среди достижений Саидмухаммада — значительный рост эффективности деятельности организации: появилось много печатных изданий об исламе, увеличилось время вещания на телевидении и радио. Он активно участвовал и в политике, благодаря чему достиг немалого влияния.

Конечно, список его достижений будет неполным, если не упомянуть о значительно активизировавшейся при его руководстве борьбе ДУМД с так называемым «ваххабизмом», что в конечном итоге вылилось в принятие парламентом республики специального закона против приверженцев этого течения.
Этого и стоило ожидать, так как и они сложа руки не сидели. Благодаря курсу на демократию, которого неуклонно придерживалась Россия в те годы, в рамках закона можно было достичь многого — того, что ещё несколько лет назад было невозможно. Немногие в Дагестане тогда воспользовались этой возможностью. Одними из таких людей были Багавудин из Сантлады и его брат Аббас.
Их стараниями в городе Кизилюрте был открыт Исламский центр, в рамках которого существовало несколько подразделений, занимавшихся обучением, призывом и налаживанием связей с мусульманами зарубежья.
Хотя успехи были во всех направлениях, особенно ярко они проявили себя именно в последнем. За короткое время их центр наладил контакты с влиятельными людьми и организациями в нескольких мусульманских странах, прежде всего в Саудовской Аравии.
Вероятно, благодаря схожести взглядов, именно оттуда Багавудин получал наибольшую поддержку. Казалось, саудовцы только его одного считали достойным помощи, так как остальным в тот период путь туда был заказан. На мой взгляд, именно это исключительное отношение и стало причиной, под влиянием которой Багавудин совершил больше всего ошибок.
Деньги и ресурсы, полученные таким путем, доставались только мусульманам со схожими взглядами. Из-за доверчивости Багавудина некоторые его помощники быстро обзавелись немалыми средствами, что выразилось в строительстве ими роскошных домов и покупке дорогих автомобилей.
Единомышленником Багавудина, но избравшим несколько иной путь возвышения ислама на земле Дагестана, был Ахмадкади Ахтаев из Кудали. Особенностью его деятельности было расширение исламского призыва через политику — путем проникновения во властные органы. Для этой цели группой мусульман была создана «Исламская партия возрождения», руководить которой попросили Ахмадкади. В народе эту партию тогда называли «ваххабитской».
Помимо этого, в движении прослеживалась ещё одна ветвь...

Бывший ученик Багавудина, Ангута из Кванады (в будущем известный как Аюб), вскоре превзошел своего учителя в знаниях, но попал под влияние взглядов так называемых «такфиристов». Количество таких людей в общей массе мусульман незначительно, а их убеждения порицаются всеми известными учеными ислама. Само название «такфиристы» (буквально — «выводящие из ислама») говорит за себя: за некоторые незначительные прегрешения они объявляли мусульман кяфирами. Вскоре эта участь постигла и самого Багавудина.

Когда в результате многочисленных контактов с исламскими учеными Багавудин осознал свои ошибки и смягчил отношение к тарикатистам (суфиям), Ангута воспринял это как отклонение от верного пути. Объявив своего учителя вероотступником, он окончательно порвал с ним. «Человек, отказывающийся называть мушрика мушриком, сам является мушриком», — таков был его окончательный вердикт.
Весьма показательно и то, как Ангута и его сторонники делали первые шаги в призыве. В селении Кванада Цумадинского района они построили мечеть и каждый день объявляли по громкоговорителю: «Люди, слушайте! Вы совершаете ширк, и поэтому вы мушрики!» Кванадинцы долго терпеть этого не стали и однажды ночью разрушили их храм под самый фундамент. В завязавшейся на следующий день потасовке сторонников Ангуты избили, а автомобиль одного из них сбросили в пропасть.
На фоне драматических событий тех лет на Кавказе, где роль религии была существенной, интересно отношение этой группы к войне в Чечне. В то время как большинство известных исламских ученых назвали те события джихадом, Ангута и его приверженцы это отвергли. Они заявили, что никакого джихада в Чечне нет, так как «с русскими кяфирами воюют чеченские мушрики».
Таким образом, часть мусульман Дагестана, которых местные суфии называли «ваххабитами», по признакам вероубеждения и методам призыва можно было разделить на три группы:
Сторонники Ахмадкади. Они считали неприемлемым обвинение кого бы то ни было из мусульман в куфре. На первое место они ставили призыв и принцип просвещения: объясняли людям, что вера должна основываться только на предписаниях Книги Аллаха и Сунны Пророка.
Последователи Багавудина. Хотя они и называли суфиев мушриками, выводить их из ислама не спешили. Это объяснялось отсутствием у людей знаний, что, по их мнению, и было главной причиной ошибок в убеждениях. Они считали, что сначала до людей нужно донести истину, и только если после этого они не оставят свои воззрения, их можно будет считать настоящими мушриками.

Третья группа — это те, кого в народе принято называть «такфиристами-аюбовцами». Они немногочисленны и считают суфиев мушриками со всеми вытекающими последствиями. В основном это выражается в следующем:
— отказ от совершения намаза за имамом-суфием;
— запрет на употребление мяса животного, заколотого суфием;
— отказ вступать с ними в брачные созы и так далее.
Особенно они преуспели в век интернета и мобильной связи, посредством которых убеждают девушек: если их родители — суфии, значит, они кяфиры. Из этого, по их мнению, следует, что родители теряют права на своих детей, а дочери могут выходить замуж без их благословения.
Хотя в том, как была организована работа в медресе села Саситли, не было ничего ни «ваххабитского», ни «суфийского» в тогдашнем понимании, наша «неопределенность» часто служила поводом для причисления нас то к первым, то ко вторым. Думаю, это происходило потому, что наше желание держаться подальше от этих страстей и судить о делах мусульман только через призму шариатских решений четырех имамов многим тогда было непонятно.
Однажды (это было в начале 1996 года) нашему молодому преподавателю Махмудилу Аббасу через Айзатила Мухаммада из села Силди передали, что его хочет видеть Багавудин. Мы решили навестить его вдвоем.
Прибыв в Кизилюрт, тот же Мухаммад повел нас к школе Багавудина. Там, в довольно большой комнате без мебели, сидели, образовав круг, молодые люди с большими бородами. Так состоялась наша первая встреча подобного рода. Насколько я помню, когда мы вошли, никто не поднялся со своего места. Поздоровавшись, мы сели в круг напротив Багавудина.
Хотя предварительно согласованной темы разговора не было, все понимали, о чем пойдет речь. Начать сразу не решились и некоторое время обменивались дежурными фразами, словно единоборцы перед схваткой, испытывая друг друга. Наконец мы перешли к сути. Начав первым, Багавудин спросил меня:
— Зачем мусульманину нужен устаз?
— Он мой учитель, которого я спрашиваю о том, чего сам не знаю, и чьих советов слушаюсь, — ответил я.
Было видно, что мой ответ озадачил его. Выдержав паузу, он снова начал:
— Но он вас, своих учеников, учит рабите и другим сомнительным вещам.
— Лично я, не взвесив на весах Шариата, ничего не делаю — даже того, что велит мой устаз.

— Ты, может быть, и не делаешь, потому что знаешь, — возразил Багавудин, — а вот для простых верующих он становится причиной совершения ширка.
— Мы с тобой знаем, что хотя не искать знания о своей религии — грех, само их отсутствие для мусульманина простительно, ведь не каждый может знать всё. Поэтому, если человек делает что-то с уверенностью, что это и есть поклонение Всевышнему, то Аллах, проявив безграничную милость, простит ему ошибки. Мы надеемся на это.
— Как бы там ни было, религию человек обязан брать из Корана и Сунны Пророка, где о ваших устазах и их методах обучения ничего не сказано. Мусульманин, если он боится своего Господа, должен оставить всё сомнительное и встать на ясный путь праведных предков — путь Корана и Сунны без поздних примесей. Из чего следует, что никакой устаз мусульманину не нужен.
— Хорошо, если он не нужен — притом что верующий постоянно в ком-то нуждается, так как обязан приобретать знания, — то хочу тебя спросить: что эти люди делают здесь рядом с тобой? Если они не ученики твои и ты для них не учитель, пусть самостоятельно ищут и находят правильный путь.
Багавудин немного задумался, но опровергать мои аргументы не стал. Итогом разговора стало наше общее согласие с тем, что мусульмане друг другу братья и им нельзя разделяться по ничтожным поводам. Мы должны жалеть друг друга, а ошибки и упущения в поклонении списывать на элементарное незнание и человеческую слабость. При расставании он, шутя, сказал: «На этот раз вы победили».
Подобные встречи с суфиями у них случались и раньше, но заканчивались они чуть ли не драками и взаимными оскорблениями. Наша же беседа завершилась мирно — призывом стремиться к согласию.
К тому времени количество сторонников Багавудина увеличилось в разы, они представляли собой внушительную силу. Это позволило им предпринять шаги политического характера: вскоре было принято решение созвать съезд единомышленников с единственной на тот момент повесткой — выборами амира. Съезд состоялся в том же году близ Махачкалы. Участие в нем принимали делегаты от отдельных джамаатов: кумык Юсуф Бураганов, даргинец Хаспулат Хаспулатов, Ахмадкади из Кудали, Мухтар из Карамахи, Шахрурамазан из Цумада и другие.

Кандидатур на должность амира было две — Багавудин и Юсуф. Ещё до начала мероприятия Ахмадкади поднял вопрос о деньгах, которые его стараниями были получены от спонсоров, но, по его словам, расходовались окружением Багавудина не на нужды мусульман, а на личные цели. Он прямо назвал имена этих людей и потребовал, чтобы на съезде по этому вопросу вынесли шариатское решение. Однако, не встретив понимания и не найдя среди присутствующих человека, способного рассудить этот спор, Ахмадкади отказался от участия в голосовании. В знак солидарности с ним от голосования отказались его товарищ Мурад, а также Хаспулат.
Итогом голосования пяти оставшихся делегатов стало то, что Багавудин, получив три голоса против двух, отданных за Юсуфа, был объявлен амиром Дагестана.
Позже в мечети 5-го посёлка Махачкалы во время пятничной хутбы Абусалих обратился к верующим с призывом принести баят (присягу) Багавудину как амиру, на что откликнулось большинство присутствующих.
С этого времени джамааты Багавудина и Ахмадкади окончательно разделились и в дальнейшем действовали как независимые группы. Сам Ахмадкади Ахтаев скоропостижно скончался в 1998 году, что породило в народе массу слухов. Основной версией, объясняющей его внезапную смерть, было отравление. В то время он являлся депутатом дагестанского парламента, в стенах которого могло произойти что угодно.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПРИНЯТИЕ ПАРЛАМЕНТОМ ДАГЕСТАНА ЗАКОНА ПРОТИВ «ВАХХАБИТОВ» И ВЛИЯНИЕ ЭТОГО ШАГА НА ПОЛИТИЧЕСКУЮ И РЕЛИГИОЗНУЮ ЖИЗНЬ РЕСПУБЛИКИ

Война, начавшаяся в 1999 году в результате вторжения боевиков с территории Чечни и поддержанная некоторыми местными джамаатами «ваххабитов», окончательно дискредитировала последних в глазах дагестанцев. Это резко усилило позиции суфиев и ДУМД.
Еще в ходе военных действий Народное Собрание РД под воздействием ДУМД и политических лидеров, придерживающихся тарикатского направления, срочно подготовило законопроект, который в последующие годы серьезно преобразил политическую картину Дагестана. Основным лоббистом этого документа выступил председатель Исламской партии Дагестана Суракат Асиятилов, который в то время возглавлял парламентский Комитет по делам общественных объединений и религиозных организаций и полностью разделял позиции ДУМД.
16 сентября 1999 года, сразу после ликвидации «ваххабитской» зоны в Кадарском анклаве и вытеснения чеченских бандформирований, парламент на внеочередной сессии единогласно принял закон, запрещающий ваххабизм в Дагестане.
Окончательную оценку этому шагу и его последствиям еще даст история, но предварительные выводы сделать можно. На сегодняшний день (2026 год) этому закону исполнилось уже более четверти века.
Анализируя содержание закона, можно отметить, что в нем не было принципиальных новшеств по сравнению, например, с законом «О свободе совести и религиозных организациях», статьи которого уже содержали запрет на религиозный экстремизм. Однако некоторые положения принятого акта заслуживают особого внимания.
Во-первых, ваххабизм — религиозное направление, которое само по себе не обязательно предполагает экстремистские действия, — был поставлен вне закона. При этом оставалось неясным, кто именно наделяется полномочиями определять, что является «ваххабизмом», а что нет.
Во-вторых, принятый закон фактически провозглашал доминирующее значение одной организации — Духовного управления мусульман Дагестана. По сути, ДУМД превращалось в государственный орган, ведающий всеми духовными делами мусульман республики.
Новый закон состоял из семи статей. Первая из них повторяла ранее принятые положения о запрете противоправной экстремистской деятельности, но теперь этот запрет был напрямую распространен на ваххабизм.

Во второй статье вводится понятие «республиканская религиозная организация». В ней говорится, что обучение граждан в религиозных учебных заведениях за пределами Дагестана и России «допускается только по направлению органа управления республиканской религиозной организации, согласованному с государственным органом по делам религий РД». Нет сомнений, что под этим термином подразумевается ДУМД.
Таким образом, закон устанавливает конкретную негосударственную структуру, через которую государство намерено решать все религиозные вопросы. С одной стороны, власть напрямую вмешивается в духовную жизнь граждан, а с другой — возводит одну из общественных организаций в разряд официального органа власти над верующими. Передаточным звеном между мусульманами и властью становится Госкомитет РД по делам религий, в связке с которым ДУМД определяет судьбу своей паствы.
Под полный контроль ДУМД и госорганов подпадает духовное образование дагестанцев не только внутри республики, но и за её пределами. Согласно ст. 3, обучение в местных религиозных учебных заведениях должно проводиться по программам, утвержденным руководством ДУМД. Преподаватели в них могут работать также лишь с разрешения этой организации.
В ст. 4 устанавливается, что все религиозные объединения на территории Дагестана подлежат перерегистрации в трехмесячный срок с момента вступления закона в силу. Причем регистрация осуществляется Минюстом РД только при наличии положительного заключения экспертного совета ДУМД.
Статья 5 гласит, что нарушители статей 1–4 данного закона, если их действия не влекут уголовной ответственности, привлекаются к административному аресту на 15 суток или штрафу в размере от 100 до 500 минимальных размеров оплаты труда (МРОТ). Таким образом, неподчинение структурам ДУМД — даже без нарушения иных гражданских законов — влечет за собой реальное тюремное заключение или крупный штраф.
Согласно ст. 6, производство по этим делам осуществляется в порядке, установленном Кодексом об административных правонарушениях. Протоколы составляются должностными лицами местных администраций и органов внутренних дел. А для «своевременной и качественной подготовки материалов» при администрациях создаются экспертные советы из представителей власти и местных религиозных организаций — то есть низовых подразделений ДУМД (ст. 7).

Таким образом, ДУМД во главе с муфтием Дагестана начинало следить за правильностью религиозной жизни верующих и в случае необходимости — через органы государственной власти — наказывать тех, кто, по мнению управления, «неправильно» обучал или трактовал Священное Писание. Для этого ДУМД было вынуждено выстроить иерархическую структуру снизу доверху, подобно партийной системе, что и было реализовано в последующие годы.
Ваххабиты были сломлены: их лидеры либо арестованы, либо скрылись. Многие рядовые члены джамаатов стали скрывать свою оппозиционность, так как отныне любое несогласие с ДУМД могло быть подведено под «антиваххабитский» закон.
По признанию многих экспертов и правозащитников, принятие этого явно антиконституционного акта имело для Дагестана катастрофические последствия. Репрессии поставили вне закона многих законопослушных граждан. Получив в руки подобную «дубину», правоохранители, имевшие к ваххабитам старые счеты, нередко проявляли излишнюю жестокость. Можно сказать, что многолетнее противостояние между приверженцами этого течения и силовыми структурами, унесшее множество жизней, стало прямым последствием событий тех дней.

Абдурахим:

— Конечно, преследования мусульман начались задолго до этого. Но принятие такого правового акта узаконило действия всех тех, кто был вовлечен в «борьбу с тенями», как называли происходящее сторонние наблюдатели. Сотрудники органов внутренних дел нередко ловили на улицах городов и сел бородатых мужчин и, применяя насилие, насильно стригли их, словно овец. Поддавшись всеобщей истерии, некоторые граждане тоже не отставали от милиции, нападая на мусульманок в шариатских одеждах: их оскорбляли, в них бросали мусор.
Зимой 1998 года поздно ночью ко мне пришли двое нежданных гостей: Шарурамазан из Тлондода и Абдулал Мухаммад из Хуштады. Они соблюдали строжайшие меры предосторожности. Когда я спросил о причинах такой таинственности, они ответили: «Чтобы на вас не пало подозрение в связях с нами», то есть с «ваххабитами». Но их старания оказались тщетны. Кто-то заметил двух бородатых людей, зашедших ко мне ночью, и в народе поползли слухи, будто меня навещали Хаттаб и Шамиль Басаев.
Своих гостей я знал без малого двадцать лет. Оба были из семей потомственных суфиев. Долгое время они успешно изучали религиозные науки мазхаба имама аш-Шафии, но в последние годы примкнули к джамаату Багавудина.

Одной из основных причин, вынудивших этих людей посетить меня, по их словам, были начавшиеся преследования со стороны госорганов и некоторых групп мусульман. Им было важно разъяснить суть происходящего мне, а через меня — моим единомышленникам.
«Мы терпим это, потому что знаем: некоторые наши противники в лице госчиновников ждут не дождутся ответных шагов с нашей стороны. Им нужен повод, чтобы окончательно с нами расправиться. Если такое продолжится, нет гарантии, что кто-то не сорвется — не все смогут долго терпеть, кого-нибудь они обязательно выведут из себя. Но даже не это главное. Страшно то, что может начаться после. Как некоторые из нас думают, быстро это не закончится и успеет коснуться всех мусульман без разбора, кто прав, а кто виноват. Ведь все эти козни — не что иное, как война врагов ислама против всех нас. Поэтому мы считаем противодействие им нашей общей задачей и должны сегодня совместными усилиями сделать всё, чтобы это остановить», — таков был основной смысл их повествования.
Я ответил, что прежде чем дать ответ, должен посоветоваться со своими товарищами. Они согласились, и, условившись о новой встрече, мы расстались.

ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ОБЪЕДИНЕНИЯ МУСУЛЬМАН

В дни, когда пишутся эти строки, организация «Духовное управление мусульман Дагестана» предпринимает беспрецедентные, по признанию многих наблюдателей, шаги, напрямую способствующие примирению разных групп мусульман, на протяжении двух десятков лет враждовавших между собой. Это и организованные встречи лидеров различных течений, и совместный призыв относиться ко всем мусульманам как к братьям, невзирая на их взгляды. Это и закрытие печально известного в народе экспертного отдела при ДУМД, посредством которого заинтересованные лица делали всё, чтобы помешать распространению религиозных знаний.
Мало кто в Дагестане знает, что схожие шаги с такими же благородными целями предпринимались и раньше, в далеком 1998 году. Инициатором того, к общему прискорбию, неудавшегося начинания был Абдурахим. Прежде чем дать ему слово, будет уместно привести здесь фрагмент речи муфтия Ахмада Абдулаева, произнесённой им на одной из знаковых встреч, посвященных единству.

ОБРАЩЕНИЕ МУФТИЯ

«Дорогие братья и сёстры! Сегодня наша умма переживает нелёгкое время. Мы видим, какие потрясения происходят по всему миру именно там, где живут мусульмане. Сегодня как никогда мы ответственны за каждый свой поступок, за каждое сказанное слово. Нам необходимо взвешивать на весах Шариата любое высказывание, ибо оно может стать решающим в судьбе даже одного человека! Я призываю вас: не клевещите друг на друга, относитесь друг к другу с сочувствием и пониманием.
Руководство ДУМД и прежде не раз обращалось к населению с призывом: будьте осторожны в высказываниях и обвинениях, ибо ярлык повесить на человека легко, а снять намного труднее. И сегодня я ещё раз хочу донести до вас всех этот призыв: видя мусульман с длинной бородой или мусульманок в платках (неважно — в чёрных или белых), не называйте их ваххабитами, не оскорбляйте друг друга даже взглядом! Не является мусульманином тот, кто не чувствует боль своего брата, даже если один находится на Западе, а другой — на Востоке.
В народе ходят слухи, будто имамы сдают списки "ваххабитов" работникам правоохранительных органов. Нам слышать об этом неприятно, более того — такие разговоры оскорбительны. Тем не менее, раз слухи распространяются, мой долг — предупредить каждого: не занимайтесь сплетнями и доносами.

Имам обязан призывать людей к исламу, распространять слово Аллаха на земле. В работу имама не входит слежка за прихожанами; напротив, он должен предупреждать других о недопустимости таких деяний. Для имама каждый прихожанин является человеком, вверенным ему Аллахом, и наставлять его на путь истины надлежит лишь благим увещеванием!
По Шариату нельзя ни доносить, ни сплетничать. В хадисе Пророка (мир ему и благословение) сказано: "Сплетник (доносчик) не войдет в Рай!"
Обращаюсь и к работникам правоохранительных органов. Вы всегда находитесь в зоне риска. Сегодня, чтобы работать в органах — даже обычным автоинспектором, — нужны мужество и стойкость. Чувство, что смерть всегда рядом, должно особенно укреплять иман человека. Вы работаете ради спокойной жизни мирных граждан. По закону Аллаха кто-то должен следить за порядком: Всевышний создал одних врачами, других — учителями. И каждый обязан выполнять свой долг с честью и ответственностью перед Творцом!
Наверное, среди вас немало тех, кто потерял друзей и близких, однако злость и агрессия — не выход из сложившейся ситуации. По Шариату, чтобы наказать человека, нужны веские доказательства его вины. Если наказание справедливо, то судью ждет вознаграждение от Аллаха. Но если оно несправедливо, если, пользуясь властью, пытками выбивать из людей признания и применять к ним насилие, то Аллах непременно покарает насильника. Если кто-то избежит возмездия в этом мире, то в мире ином оно неизбежно для всех. Смерть существует для каждого: и для уверовавших, и для неверующих, и для тех, кто лицемерит!»

А ЭТО РЕЗОЛЮЦИЯ, ПРИНЯТАЯ НА СОВМЕСТНОЙ ВСТРЕЧЕ АССОЦИАЦИИ УЧЕНЫХ АХЛЮ-СУННА И ДУХОВНОГО УПРАВЛЕНИЯ МУСУЛЬМАН ДАГЕСТАНА

По результатам совместной встречи Ассоциации ученых ахлю-сунна в Дагестане и Духовного управления мусульман Дагестана были выработаны следующие основы взаимодействия:
Полное следование аятам Корана.
Следование Сунне пророка Мухаммада, мир ему и благословение Аллаха.
Опора на четырех имамов этой уммы — Абу Ханифу, Малика, аш-Шафии и Ахмада ибн Ханбаля — в фикхе и их вероубеждении.
Необходимость строго следовать словам Аллаха: «Держитесь все за вервь Аллаха и не разделяйтесь», то есть придерживаться Корана и Сунны пророка Мухаммада (мир ему и благословение Аллаха) согласно вероубеждениям и фикху четырех имамов, а также словам Аллаха: «Воистину, уверовавшие мусульмане — братья, так примиряйте же ваших братьев, может быть, вы будете помилованы».
Запрет на поношение мусульманами друг друга согласно словам Аллаха: «Не обижайте самих себя (друг друга) и не называйте друг друга оскорбительными прозвищами», что включает использование любых оскорблений в адрес ученых прошлых и нынешних времен, а также простых мусульман.
Все участники единодушно заявляют о запрещенности выслеживания и доносительства на мусульман, несмотря на приверженность различным направлениям в религии, а также о том, что это является тяжким грехом.
Решение всех возникающих спорных вопросов путем научного диспута, для чего создается совместный орган, состоящий из равного количества участников с обеих сторон и собирающийся раз в месяц.
Осуждение действий любых лиц, препятствующих призыву к исламу, а также совместная поддержка призывающих к исламу, которым мешают в их деятельности.
Стороны согласились, что недопустимо препятствовать выезду дагестанцев за рубеж для обучения в исламских высших учебных заведениях.

Абдурахим:

— На следующий же день после ночного визита ко мне представителей джамаата Багавудина я поехал в Хасавюрт, где намеревался встретиться с Мухаммадсаидом и поговорить с ним об услышанном. Хотя я примерно знал, что он скажет, для выполнения взятой на себя миссии сделать это было необходимо.
Ему я не должен был открывать, кто именно приходил ко мне. Эти ребята когда-то были его учениками, с которыми он враждовал из-за их перехода в лагерь Багавудина.

При разговоре с ним мы затронули немало беспокоящих нас проблем, в понимании которых оба были единодушны. Но когда речь зашла о «ваххабитах» и я упомянул закон, изданный против них, Мухаммадсаид сказал: «Вот и правильно. Иначе бы они не успокоились».
— Ничего хорошего я лично в этом законе не вижу, ведь направлен он против мусульман, — возразил я. — Если сегодня его приняли против них, то завтра могут принять и против нас. Я беспокоюсь, что многие из этого джамаата посчитают это ущемлением своих прав и могут взяться за оружие.
— Ну и пусть. Близко к Хасавюрту эти «ваххабисты» не подойдут. Я скажу Сагидпаше, чтобы поставил вокруг города ОМОН! — ответил Мухаммадсаид.
После я увиделся с Абульхасаном из Гертма, от которого не стал скрывать имена людей, приходивших ко мне. Выслушав мой рассказ о них и о разговоре в Хасавюрте, он сказал: «Врагов ислама не на шутку пугает возрождение нашей религии, наблюдаемое в последнее время. А "ваххабиты", на мой взгляд, находятся в авангарде этого возрождения, за что и попали в немилость различным силам. Если наши суфии завтра начнут делать вещи, на самом деле полезные для распространения ислама, их будут ненавидеть еще сильнее, чем "ваххабитов"». И, на мой взгляд, это суждение было верным.
Как бы там ни было, положение нужно было исправлять. Я предложил организовать группу из четырех-пяти известных в народе религиозных деятелей и, встретившись с властями, попытаться объяснить им непредсказуемость последствий такой политики в отношении верующих. Абульхасану эта идея не понравилась: «Нам нельзя делать это сегодня, потому что в таком случае власти и нас могут причислить к "ваххабитам". Будет лучше, если с такой инициативой выступят представители самой этой группы».
Возражать я не стал, и мы решили, что так и нужно передать моим ночным гостям.
После этих встреч я стал много думать о сложившемся положении и о способах, предприняв которые, мусульмане смогли бы преодолеть сложности во взаимоотношениях с властями и между собой. Разговаривая на эту тему с верующими, причислявшими себя к различным группам, а также со многими религиозными деятелями, я понял: необходимо, объединив усилия всех, составить и принять договор, стержнем которого была бы мысль о братстве и взаимопомощи, невзирая на различия в понимании догм.
Первым заметным шагом в этом направлении стало вынесение вопроса на рассмотрение собрания алимов и исламских активистов, собравшихся в доме Тайпура из Гертма по случаю мавлида. Случилось это в марте 1998 года.

О содержании темы, намеченной для обсуждения на собрании, знали немногие. С Тайпуром был согласован вопрос о неприглашении туда представителей из числа последователей Багавудина. Так как встреча ожидалась чисто суфийской, с участием нескольких человек, не считавших себя ни теми, ни другими, задача ставилась соответствующая: уговорить собравшихся пойти на сближение с людьми, которых принято называть «ваххабитами», и этим предотвратить возможные конфликты в будущем.
На собрание пришли многие известные люди: Дарги-Мухаммад из Костека, Мухаммадсаид из Хуштада, Халилурахман из Годобери, Ахмадудин из Ботлиха, Мухаммад Давудулаев со своими друзьями из Кизилюрта, Мухаммад из Обода, слепой Мухаммад из Чиркея, а также другие лица. Все они единодушно и много говорили о единении мусульман, о братстве и взаимопомощи, о недопустимости вражды по поводу принадлежности к тем или иным течениям. Договорившись встретиться еще раз для более детального обсуждения этих вопросов, мы расстались.
Второе наше собрание с той же повесткой и почти с тем же составом состоялось также в Хасавюрте, в здании медресе Абульхасана. Результатом этого форума стало оформление текста договора, куда были включены все наболевшие вопросы. Абсолютное большинство участников встречи подписали его. Единственными, кто отказался от участия в дальнейшей работе, были Мухаммадсаид из Хуштада и Дарги-Мухаммад из Костека. Они объяснили свое решение так: «Даже при большом нашем желании мириться с ваххабитами не получится, потому что они сами этого не хотят».

ПРОДОЛЖЕНИЕ ДИАЛОГА: ШУРА АЛИМОВ ДАГЕСТАНА

В списке факторов, якобы способствовавших вторжению боевиков Басаева и Хаттаба в Дагестан в 1999 году, не последнее место занимает миф о «приглашении», якобы принятом на собрании известных алимов, которые незадолго до этого объединились в орган под названием Шура алимов Дагестана. Хотя официальные органы республики с самого начала признали эту информацию фальшивкой, эта «утка» продолжает жить в умах некоторых моих земляков и по сей день.
Шура (Совет) алимов Дагестана: как она возникла и какие цели преследовала? На эти вопросы никто не ответит лучше тех, кто ее создавал. Одним из самых активных участников этого процесса был Абдурахим. Его свидетельства и то обращение к мусульманам Дагестана, которое я привожу ниже, станут лучшим опровержением ложных домыслов, бросающих тень на благородные мотивы создания этой организации.
Обращение части дагестанских алимов к людям, владеющим знаниями религии ислам и способным влиять на положение дел в республике (перевод с аварского языка):
«Братья-мусульмане! Мы, группа дагестанских алимов, обеспокоенные унизительным положением верующих и состоянием дел самой религии в нашей республике, неоднократно собирались, чтобы обсудить, что можно предпринять для исправления ситуации.
Ни для кого сегодня не секрет, что у нас открыто процветают проституция, воровство и бандитизм. Некоторые бессовестные люди — убийцы и аморальные типы — используют религию в своих низменных целях, и в этом им, к сожалению, помогают отдельные алимы. Поддавшись политике врагов ислама, мы разделились на партии и враждебные группы, увлеклись сплетнями и навешиванием друг на друга необоснованных обвинений.
Мы знаем, что светское государство никогда не было и не будет другом верующих. Тем не менее часть мусульман, забыв о том, что на нашей земле нет места иным законам, кроме законов Аллаха, сговорилась с противниками религии. Они содействуют принятию явно антирелигиозного закона, направленного против части наших братьев, кажущихся им "неправильными"».
Мы сегодня не вышли в поисках славы и почестей, а искренне хотим объединить всех наших алимов и простых верующих вокруг истины Корана и Сунны, а затем — призвать всех мусульман Дагестана сплотиться и быть братьями друг другу. Сплотиться против общего врага, которым для нас являются невежество, греховные страсти, мирская суета и сатана, а также любой человек, который ненавидит ислам и вредит его делу.
Мы не стали в знак уважения приводить здесь цитаты из Корана и хадисы Пророка (мир ему и благословение), а лишь в нескольких пунктах изложили основы, вокруг которых, на наш взгляд, нам следует объединиться:
Мы, все мусульмане Дагестана, едины в нашем убеждении о том, что если какой-либо человек говорит «Ла иляха илля Ллах, Мухаммад — Расулюллах», он, несомненно, является мусульманином до тех пор, пока не совершит поступков, явно выводящих его из ислама. Поэтому мы свои взаимоотношения с ним строим не иначе как с мусульманином, и выведывать то, что у него на сердце, мы не обязаны — сокровенное мы оставляем на суд Аллаха. Мы признаем слабость человека, стараемся понимать причины и мотивы его поступков и остаемся снисходительными к нему, постольку, поскольку это возможно. В религии мы следуем убеждению сподвижников Пророка, табиинов и всех великих имамов, и поэтому называем себя «Ахлю-Сунна ва-ль-Джамаа».
Для нас законом являются только Коран и Сунна Пророка. Также мы принимаем иджму и кыяс и всю ту науку ислама, которая богобоязненными имамами и учеными оставлена нам и построена в строгом соответствии с Кораном и Сунной. Мы считаем, что отказ от требований этих источников является куфром, и всё то, что вызывает между нами споры, мы измеряем и решаем в соответствии с этими первоисточниками.
Мы едины в понимании столпов поклонения. Это — пятикратный намаз, пост в месяце Рамадан, выплата закята и совершение хаджа, исполнение которых мы считаем обязанностью мусульманина. Те мелкие разногласия, которые существуют в вопросах процедуры осуществления этих обязанностей, мы считаем несущественными и не позволяем им стать поводом для ссоры. Также мы воздерживаемся от взаимных обвинений и не считаем какой-либо один из четырех мазхабов исключительным. Любой ученый ислама имеет право следовать за любым из них. Для нас шариатское решение с более крепким обоснованием всегда весомее, чем решение со слабой основой. Так как большинство мусульман Дагестана традиционно придерживается мазхаба имама аш-Шафии, мы считаем предпочтительным соотносить свои решения с установлениями этого имама, однако не возводим это в ранг абсолютной обязанности.
4. Мусульманин мусульманину – брат, и они равны между собой. Нет никому из них почета и славы, и не возвышаются они друг перед другом кроме как по уровню их богобоязненности. Мы ценим и бережём дружбу и братские отношения между собой и не обижаем друг друга, называя «суфистами» или «ваххабистами». Все те мелкие разногласия, которые существуют в нашей среде, мы стараемся решать мирно, скрывая ошибки и недостатки друг друга. Нам предпочтительнее любовь друг к другу, настоящую и всеобще-исламскую, любви внутри какой-то своей группы. Мы избегаем высокомерия в отношениях между собой, не враждуем и не спорим на основании нашей принадлежности к разным национальностям и мазхабам. Хороших людей, ученых и всех имамов мы любим одинаково. Считаем всех богобоязненных людей, целиком отдающих себя служению Аллаха, его любимцами.
5. Наш предводитель только один - Мухаммад (сав). После его смерти на нас ложится обязанность выбора себе другого предводителя, который будет являться стражником ценностей нашей религии. Также мы обязаны жить по законам Аллаха, что считаем невозможным осуществлять, не имея своего предводителя. 
6. Языком нашей религии является арабский, знать который обязана хотя бы часть из нас, чтоб мы могли изучать Коран и книги нашей религии.
7. Считаем нашей обязанностью создание Шуры (Совета), которая будет формирована из наших лучших людей и ученых. На этом совете не будут решаться вопросы акыды (вероубеждения), они решены нашим пророком и не подлежат пересмотру. Там будут решаться только вопросы, касающиеся жизни мусульман, не имеющие аналогов в прошлом и связанные с новым временем, наилучшим образом пристраивая их под запросы верующих.
8. Мы все обязаны противостоять всему плохому и содействовать хорошему. Для Ислама оно имеет очень большое значение и ни один человек не освобожден  от этого, разве что их различает только лишь объем обязанностей, который соответствует уровню их положения. Если мы не в состоянии противостоять плохому своими руками, делаем это языком, если и так не можем, отвергаем сердцем и отказываемся смириться с ним. Исправляться нужно начинать с себя, потом со своей семьи и близких. Для нас является обязанностью подчиниться тому человеку, требования которого соответствуют истине. Но если кто-либо имеющий власть над нами прикажет делать вещи несоответствующие Шариату, мы выходим из его подчинения, потому что нельзя подчиниться человеку кем бы он ни был, выходя при этом из подчинения Аллаху.
9. Также нашей обязанностью является распространение знаний нашей религии через создание институтов и университетов, где преподавались бы все исламские науки.
10. Историю ислама мы знаем как единый процесс, начиная от Адама до Пророка Мухаммада (мир ему и благословение), а также от его времени до сегодняшнего дня. Нужно уделять ее изучению особое внимание. Также мы должны изучать жизнь и деятельность наших ученых и имамов, которые отдали жизни ради возвышения слова ислама на нашей земле. Это имамы Газимухаммад, Шамиль, Гамзат-бек, Нажмудин и другие личности, известные в мусульманском мире и за его пределами. Без знания истории Пророка, его сподвижников и наших праведных предшественников невозможно повысить уровень имана в наших сердцах и должным образом оживить дело веры на нашей земле.
Пусть Аллах поможет нам избавиться от порицаемого и обрести одобряемое. Амин.
По словам Абдурахима, первоначально в этом документе было пятнадцать пунктов. Текст был написан по просьбе членов группы Абульхасаном из Гертма, но после многочисленных корректировок и согласований документ стал короче и принял нынешний вид. Самое интересное в истории этого письма то, что в какой-то мере его корректировали даже находившиеся в то время в Чечне преподаватели из числа арабов. Копия письма была отправлена и Багавудину, который также находился тогда в Чечне. Хотя арабы отнеслись к документу с пониманием, вердикт Багавудина, пришедший в письменном виде на имя Абдурахима, был строгим и бескомпромиссным. «Я даже не стал показывать его Абульхасану, боясь его обидеть», — признается он.

Абдурахим:

— После того как нас покинули Мухаммадсаид из Хуштада и Дарги-Мухаммад из Костека, из представителей суфиев в наших рядах остались только Ахмадудин из Ботлиха, Мухаммад Давудулаев и Хосена-афанди. Были, конечно, с нами еще люди, считавшие себя мюридами Мухаммада Ободинского, но они всегда держались обособленно от других последователей суфизма в Дагестане, поэтому я упоминаю их отдельно.
В июне 1998 года очередное собрание инициативной группы мы провели в моем доме, в селении Ново-Саситли. Помимо основных участников нашего движения, в нем принимали участие брат Багавудина Аббас Кебедов, а также Халилурахман, Хаджиясулав, Шахрурамазан, Мухаммадрасул из Силди, имам мечети села Гимры Мухаммадсаид, Абдусаламил Мухаммад, Усман и Аббас из Саситли и еще несколько человек.

На повестке собрания стоял один вопрос: обсуждение и принятие обращения, которое к тому времени уже приобрело окончательный, завершенный вид. Тщательно прочитывая и подолгу останавливаясь на каждом пункте, мы ознакомили с документом собравшихся. После того как, учитывая замечания, мы внесли небольшие изменения и дополнения, текст был принят и закреплен нашими подписями. На этом мы не ограничились, а клятвенно обещали друг другу до конца своих дней, не жалея себя, бороться за возвышение религии ислам на нашей земле до должного ей уровня. Важность этого акта на тот момент была велика: время было суровое, и людей, реально готовых пожертвовать собой ради религии, было мало. Клятва тех немногих, кто на это решился, хоть в какой-то мере гарантировала верность данному слову.
Вскоре мы стали называться Шурой алимов Дагестана. Случилось это как бы само собой, так как специально для этой цели мы не предпринимали ничего существенного. За очень короткий промежуток времени в Дагестане о нас узнали многие. Соответственно, увеличилось количество наших сторонников, но, как и в любом подобном деле, противников тоже появилось немало.
Как и следовало ожидать, основным противником наших начинаний стало ДУМД. Кем только они нас ни называли: и «самозванцами», и «ваххабитами», и незаконным образованием, делая акцент на том, что мы не были зарегистрированы. В какой-то момент их натиск стал настолько интенсивным, что мы недосчитались еще части соратников — они ушли безвозвратно. Но это не ослабило нас, а наоборот, заставило расширить деятельность и усилить позиции путем привлечения новых сил.
Вновь открывшиеся обстоятельства вынуждали нас действовать более организованно. Мы сделали ставку на расширение влияния через признание самым широким кругом лиц, являвшихся авторитетами для верующих. Без сомнения, одним из таких людей, чей авторитет и знания не ставила под сомнение ни одна из групп, был Султанмухаммад из Тлоха. Я, Абульхасан, Тайпур и Мухаммад Давудулаев, взяв с собой подготовленное обращение, поехали к нему в Тлох и рассказали обо всём. Султанмухаммад нас поддержал: «Если сможете довести до конца, дело вы затеяли хорошее», — сказал он и пожелал нам не сворачивать с намеченного пути. Попрощавшись с ним, мы поднялись в Ботлих к устазу Бадрудину и, переночевав там, поехали в село Обода к Мухаммаду. На обратном пути мы навестили Слепого Мухаммада из Чиркея и вернулись домой.

Когда мы были в селе Обода, Мухаммада мы застали за планированием мавлида по случаю юбилея известного тарикатского шейха Мухаммада Ободинского. Так как этого человека почитало большое количество верующих, в том числе и сторонники Духовного управления, появилась возможность организовать мероприятие так, чтобы его участниками стал самый широкий круг лиц. Мы обсудили это с организатором, договорившись превратить мавлид в «малый съезд мусульман Дагестана». Это было необходимо для того, чтобы как можно шире обнародовать наше обращение и принять по нему общее решение.

СЪЕЗД АЛИМОВ ДАГЕСТАНА В СЕЛЕ ОБОДА

Абдурахим:

— По масштабу организации и представительности собрание лидеров мусульман, состоявшееся в 1998 году в селе Обода, я склонен назвать съездом, и вот как он проходил.
В назначенный день на месте проведения мероприятия собралось огромное количество людей, приехавших из разных уголков Дагестана. Было видно: организаторы постарались на славу. Им удалось то, что редко удается сделать у нас — собрать в одном месте столько авторитетных лиц. По моим расчетам, там было не меньше двухсот имамов и алимов, известных своей деятельностью в республике, что делало мероприятие особо представительным. Но самым ценным было то, что эти люди представляли разные течения и группы, которых в Дагестане тогда были десятки.
Духовное управление на этом съезде представлял Курамухаммад Рамазанов с несколькими сопровождающими. Устаза Таджудина представляли Мухаммадсаид из Хуштада, Гамбулат из Метрада, Абдулжалил и Хасмухаммад (оба из Саситли) и еще несколько человек. Таким образом, из саситлинцев на съезде присутствовало две группы: первая — это сторонники Таджудина, которые прибыли специально, чтобы не дать нашей организации осуществить задуманное, а вторая — наши сторонники. Точно такие же намерения были и у представителей Духовного управления, о чем нам было известно заранее.
Других явных противников нашего дела на этом форуме не было. Однако спорить приходилось со многими, иногда до хрипоты, особенно когда началось детальное обсуждение содержания нашего письма. В итоге стало ясно: поддержка нас большинством участников поставила наших оппонентов в очень неловкое положение. Единственное, что они могли противопоставить нашим мирным инициативам, — это старое утверждение о том, что «ваххабиты — опасные люди, и мириться с ними ни в коем случае нельзя».

В прениях по обсуждению содержания письма выступили многие, и все говорили о том, как было бы хорошо, если бы мы объединились. «Негоже мусульманам ссориться по поводу и без, разделяться по причине принадлежности к разным мазхабам и тарикатам. В этом наша слабость, которой пользуются враги в борьбе с нами», — примерно таким был смысл большинства выступлений. Почти все выступившие в своих речах призывали прощать старые обиды и объединиться ради Аллаха. Но никто не сказал или не смог сказать самого главного: с чего начать и что делать, чтобы наши желания воплотились в действительность. И этот факт красноречивее любых слов говорил о слабости нашего духа и неготовности мусульман к серьезным шагам ради величия своей религии.
Итоги мероприятия, можно сказать, были для нас успешными. На нем мы смогли более чем убедительно показать и доказать дагестанцам, что деятельность нашей организации не направлена против мусульман, каких бы взглядов они ни придерживались. Напротив, она призывает их к единству и делает всё возможное ради достижения этой цели.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

КАРАМАХИ: ПЕРВЫЙ И ПЕЧАЛЬНЫЙ ОПЫТ

Про это село и то, что вокруг него происходило в конце 90-х годов XX века, сказано и написано так много, что повторяться, думаю, было бы излишним. Достаточно будет привести здесь описания некоторых авторов, которые, на мой взгляд, наиболее объективно и беспристрастно рассказывают о поистине трагических для мусульман всего Дагестана событиях. Одним из таких источников принято считать работу Д. Макарова «Официальный и неофициальный ислам в Дагестане». Вот что он пишет о Карамахи:
«История джамаата Карамахи представляется наиболее противоречивой и сложной для оценки. С одной стороны, поведение этого джамаата во многом действительно соответствовало не столько сепаратистской или экспансионистской, сколько изоляционистской логике: "оставьте нас в покое и дайте нам жить по-своему". В нарушение протокола от 1 сентября 1998 года карамахинцы так и не позволили милиции вернуться на территорию своего села, что, впрочем, вполне объяснимо печальным опытом взаимоотношений с правоохранительными органами в прошлом.
Но верно и то, что после подписания протокола карамахинцы не предпринимали никаких явных антиправительственных акций. Деятельность местной администрации Карамахи продолжалась, хотя джамаат частично занял ее здание и ограничил полномочия лишь решением хозяйственных и земельных вопросов. Тем не менее, по некоторым свидетельствам, салафиты даже помогали администрации собирать налоги. Интересно, что действовавший в Карамахи исламский суд был назван "Верховным шариатским судом РФ", что можно было интерпретировать как косвенное признание "независимой исламской территории" частью Российской Федерации, несколько смягчающее "сепаратистский" имидж местных салафитов. По некоторым сведениям, накануне выборов в Народное Собрание в марте 1999 года джамааты сел Кадарской зоны обсуждали вопрос о делегировании своего представителя в парламент при условии создания на их территории единого избирательного округа, что означало бы важный сдвиг в направлении включения салафитов в общественно-политическую жизнь республики.
Так или иначе, салафиты имели определенные основания гордиться результатами своей "независимости": в селах Кадарской зоны, например, они сумели без помощи милиции, лишь путем строгого применения шариатских наказаний, практически ликвидовать преступность. На фоне разгула криминала, все более широкого распространения пьянства и наркомании в республике салафитские анклавы действительно выглядели островками стабильности и относительного благополучия».

Беспристрастного наблюдателя здесь могло смутить лишь одно: не сопровождалось ли установление салафитского порядка в селах притеснением инакомыслящих, нарушением их традиционного жизненного уклада и принуждением следовать канонам «чистого ислама»? Несомненно, поначалу сопротивление салафитской гегемонии в Кадарской зоне существовало. Однако трудно однозначно сказать, в какой степени оно исходило от простых верующих, недовольных навязыванием новых обычаев, а в какой — от непримиримых тарикатистов и криминальных элементов, интересы которых салафиты, в отличие от коррумпированной милиции, учитывать не желали.
Сравнение процессов введения шариата в Карамахи и Кировауле говорит о том, что последнюю версию нельзя исключать. Кадарская зона, в отличие от Кироваула, входила в сферу интересов влиятельных полукриминальных групп (прежде всего «каспийской мафии»). Кроме того, значительная часть тарикатистов Кадарской зоны принадлежала к группе Саида-афанди, тогда как в Кировауле было распространено влияние менее враждебного к салафитам шейха Таджудина Хасавюртского. В конце концов, какая-то часть сельских общин вполне могла предпочесть стабильность и порядок, предлагаемые джамаатом, — даже ценой некоторого ограничения свободы слова и поведения. Как одно из воплощений мечты о «твердой руке», шариат «по-ваххабитски» становился социально всё более приемлемым.
Однако деятельность джамаатов Кадарской зоны постепенно приобретала черты всё более открытой политической конфронтации с властями. В марте 1999 года они так и не допустили проведения на своей территории выборов в Народное Собрание и референдума о введении поста президента республики. Этот шаг один из лидеров карамахинского джамаата Джарулла Гаджибагомедов объяснял тем, что местная община была лишена возможности делегировать в парламент республики своего представителя. Однако нельзя исключать, что за этой дипломатичной формулировкой скрывалось всё то же последовательное и принципиальное неприятие руководством джамаата любого политического взаимодействия с «неверным» режимом. Гораздо более откровенное и, видимо, близкое к действительности изложение позиции джамаата было дано в письме, направленном его лидерами руководству республики в ответ на призыв не срывать выборы. В послании джамаата отмечалось: поскольку Конституция и многочисленные законы республики не способны навести элементарный порядок, в Дагестане следует установить законы шариата, «как это сделано в селах Карамахи и Чабанмахи».

Представители карамахинского джамаата выражали твердую решимость распространять свои идеи и свой порядок «и на другие территории», используя для этого собственные средства связи, поскольку, как они указывали, доступ к СМИ им по-прежнему был закрыт. Карамахинцы еще раз подтвердили свое недоверие правоохранительным органам, назвав их «марионетками в руках ДУМД», и пообещали применять оружие в случае каких-либо провокаций, а также продолжать обучение молодежи в военных лагерях Чечни, Пакистана и Афганистана.
После столь подробного описания ситуации автором приведенного отрывка, рассказ Абдурахима о малоизвестных фактах из той истории, несомненно, станет для читателя более насыщенным и понятным.

Абдурахим:

— Насколько мне известно, из этих трех сел Кадарской зоны некоторая часть молодежи тогда училась у Багавудина. После возвращения домой они начали распространять идеи «чистого ислама», как сейчас принято называть это движение. В основном от их призыва тогда досталось «святая святых» традиционной религии Дагестана: мавлидам, коллективным зикрам и похоронным обрядам. Это стало тяжелым ударом для тех сельчан, кому эти обряды служили основой их веры и веры их предков.
В таких условиях конфронтация была неизбежна. В разное время между «старыми» и «новыми» мусульманами случались кровопролитные стычки, которые удавалось остановить только усилиями народных дипломатов, собранных для примирения со всего Дагестана. Однако вскоре в этой схватке «новые» победили и установили полный контроль над селами. На этом они не остановились: к началу 1997 года на подконтрольной территории были введены шариатские нормы. Тогда же им удалось открыть свое медресе и организовать учебный лагерь для военной подготовки. В народе говорили, что всему этому способствует сам Хаттаб, который был женат на девушке из Карамахи и в связи с этим часто бывал там.
Летом того же года на майдане возле села состоялось большое собрание, на котором некоторые выступавшие сделали очень жёсткие заявления в адрес действующей власти. А к 1998 году вся территория сел была объявлена «зоной шариатского правления» со всеми вытекающими последствиями. Поселковый отдел милиции упразднили, вынудив его работников покинуть территорию.

Так как через их земли проходит дорога в направлении нескольких горных районов, на въезде и выезде были построены пункты пропуска. В стенах этих пунктов некоторым любителям выпить и тем, кто не брезговал делать это за рулем, были отмерены по сорок шариатских палок. В результате Кадарская зона, имевшая до этого репутацию самой вороватой в республике, стала образцово чистой от воров и пьяниц.
В самый разгар этих событий в Дагестан приезжает сам министр МВД Степашин и сразу же посещает Карамахи. Там он встречается с «новой шариатской властью села», обсуждает с ними наболевшие вопросы и уезжает, сказав напоследок примерно следующее: «Они нормальные ребята. Если не выходят за свою территорию, можно их не трогать и оставить как есть».
Я сам знал об этих людях и их делах только понаслышке, потому что побывать у них еще не приходилось. Поэтому однажды, взяв с собой Аббаса и Абдусаламил Мухаммада с видеокамерой, я поехал к ним. Мы застали их готовящимися провести собрание. Амир местного джамаата Акаев Мухтар собрал некоторых дагестанских алимов и важных людей своего круга, чтобы решить вопрос: «Будем или нет встречаться с руководством Дагестана, от которого уже который раз приходит предложение об этом?»
Собрание это проходило, как нам потом поведали, в доме одного из местных амиров — Халифа. Так как мы там были гостями, да еще и случайно оказавшимися к началу такого важного мероприятия, я сказал об этом хорошо знавшему меня Мухтару и выразил желание подождать, пока они закончат. Мухтар с этим не согласился, настояв и на нашем участии в собрании, но сделать видеосъемку не разрешил.
В довольно большой комнате у стен на полу, покрытом коврами, сидело человек примерно тридцать, среди которых были Надир Хачилаев, Денга Халидов, Хасбулат из Губдена и несколько представителей от джамаата Багавудина.

ВСТРЕЧА ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ СЕЛА КАРАМАХИ С ГЛАВОЙ ГОССОВЕТА ДАГЕСТАНА МАГОМЕДАЛИ МАГОМЕДОВЫМ

На собрании карамахинского джамаата, невольными участниками которого стали Абдурахим и его спутники, после рассмотрения вопроса о встрече с властями (к чему большинство участников отнеслось с одобрением) в конце мероприятия отбирались парламентарии для предстоящей поездки. Из числа самих карамахинцев были выбраны три человека: сам Мухтар, которого назначили старшим, секретарь группы и еще один сельчанин. Из некарамахинцев — Денга Халидов, представитель Багавудина и, по просьбе присутствовавших, сам Абдурахим. Хасбулата из Губдена тоже уговаривали принять участие, но он отказался, бросив в шутку: «Надоели эти бесполезные разговоры. Отправь меня лучше с автоматом».
Именно такая форма формирования делегации объясняла желание местных амиров показать Махачкале, что вопросы, на которые они хотели бы получить ответы, касаются не только их одних. Список этих вопросов обсуждался там же на собрании. Основными требованиями к властям были: обеспечить джамаату наравне с суфиями возможность вести призыв через СМИ; дать разрешение на возобновление работы Исламского центра, закрытого в том году властями; прекратить преследования мужчин с бородами и женщин в мусульманской одежде. День и место проведения встречи были определены ими же — выбор пал на здание администрации Буйнакска. В конце всё это было зафиксировано протоколом.
«Это было похоже на предъявление руководству республики ультиматума», — вспоминает Абдурахим. По признанию многих участников тех событий, подобное в то время действительно было возможно. Взаимоотношения властей и оппозиции в лице различных групп верующих к тому периоду были накалены до предела. Этому способствовала недальновидная политика тех, кому теперь позволяли ставить подобные условия.

Абдурахим:

— О решении, принятом карамахинским джамаатом, в тот же день было поставлено в известность руководство республики. Встретиться с ними мы смогли только через несколько дней, о чем меня заранее предупредили. В условленный день я поехал в Буйнакск. Прибыв к администрации района, я застал там две машины карамахинцев под зелеными флагами с членами делегации. Ждать пришлось недолго: в сопровождении нескольких патрульных машин милиции приехали четыре-пять правительственных автомобилей. Из одной вышел председатель Госсовета Магомедали Магомедов. Мы поднялись вместе с ним на второй этаж здания и зашли в помещение с длинным столом. Во главе сел он, а по бокам, друг против друга — мы, члены делегации, и чиновники. Так начались переговоры.

Первым начал Магомедали, который основной акцент в своём выступлении сделал на разоружении карамахинцев. На это ответил один из их представителей:
«В Дагестане оружия не имеют только самые бедные. Если разоружаться, то всем вместе. Вот когда будет такой общедагестанский договор, мы первыми его подпишем и первыми начнем сдавать оружие».
Хотя оставались и другие разногласия, в основном ко всем требованиям карамахинцев чиновники отнеслись с пониманием и обещали их выполнить. Вопрос оружия решили так: взяли с карамахинцев слово не выходить с ним за границы своей территории. В целом разговор получился продуктивным, и его итогом стал договор, закрепленный подписями участников встречи. В конце пообщались с прессой и расстались как старые друзья, пожав друг другу руки…

ПРОТОКОЛ

встречи Председателя Государственного Совета Республики Дагестан с представителями джамаатов с. Карамахи, с. Чабанмахи и других районов республики
г. Буйнакск, 01.09.1998 г.
В целях снятия напряженности во взаимоотношениях между органами власти, местного самоуправления и джамаатами селений Карамахи и Чабанмахи стороны пришли к следующему соглашению:
Подтвердить, что жители селений Карамахи и Чабанмахи отказываются от антиконституционных действий, признают и оказывают содействие деятельности органов местного самоуправления и других госорганов.
Органы власти Республики Дагестан согласились со следующими предложениями, выдвинутыми руководителями джамаата:
— Сохранить за джамаатом право деятельности в рамках конституционного поля в вопросах проповедования ислама.
— Не использовать в официальном лексиконе термин «ваххабизм», в том числе в государственных средствах массовой информации.
— Рассмотреть совместно с представителями джамаатов предложение к Народному Собранию о толковании и проверке на соответствие Конституциям РФ и РД Закона РД «О свободе совести, вероисповедания и религиозных организациях».
— Принять меры к недопущению незаконного преследования членов джамаата по надуманным мотивам — только за то, что они являются членами джамаата.
— Обеспечить выход представителей джамаата в телевизионный эфир в установленном законом порядке.
Председатель комиссии по переговорам: М. З. Джангишиев
Министр по делам национальностей и внешним связям: М. М. Гусаев
Министр внутренних дел РД: А. М. Магомедтагиров
Глава администрации Буйнакского района: М-Р. А. Алхлаев
Представитель с.с. Карамахи и Чабанмахи: М. Д. Атаев


ВОЕННЫЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ КАРАМАХИНЦЕВ И ИХ БОЕВЫЕ ДРУЖИНЫ ПО РАССКАЗУ ОЧЕВИДЦА

После сентябрьских событий 1999 года, в ходе которых были уничтожены несколько сел Кадарской зоны, включая Карамахи, много говорилось о найденных там «глубоко эшелонированных», выражаясь военным языком, укреппунктах. На их взятие у армии и МВД ушло две недели тяжелых боев с большими потерями. Вот что писали тогда в СМИ:
«…Это целая штольня, пробитая в скальном грунте и лишь изредка выходящая на поверхность. Штольня связывает между собой линию дотов, ответвления от нее уходят к подземным казармам и складам. За два года, которые были щедро отпущены боевикам на укрепление и подготовку, они не теряли времени даром. Практически вся прилегающая к селам Карамахи и Чабанмахи местность превращена в единый укрепрайон, и эта пологая гора — его центр. Мощная подземная крепость».
РАССКАЗЫ ВОЕННЫХ, УЧАСТВОВАВШИХ В ОПЕРАЦИИ:
«…Попытка развязать "карамахинский узел" без мощной огневой поддержки чревата для штурмующих большими потерями, а то и вовсе разгромом. Анклав, расположенный в горной местности у перевала Волчьи Ворота, включает, помимо Карамахи, еще несколько сел: Кадар, Чабанмахи, Чанкурбе и другие. Дороги к населенным пунктам охраняют многочисленные блокпосты, вокруг домов отрыты окопы, сооружены доты и другие укрепления. Воздушное пространство берегут расчеты, вооруженные "Стингерами".
Недаром над превращением этих сел в настоящий укрепрайон потрудились специалисты из арабских стран и Пакистана. В случае осады ваххабиты могут выставить не менее тысячи боевиков в самом анклаве, еще несколько сот бойцов, вероятно, придут к ним на помощь из окрестных районов. Таким образом, ликвидация "карамахинского узла" может привести к развертыванию в центральных районах республики крупномасштабных боевых действий». (Газета «Завтра»).
Хотя в этих рассказах и есть доля истины, она, по свидетельству местных жителей, невелика.

Абдурахим:

— Еще в то время, когда карамахинцы только готовились к встрече с руководством республики (а она по разным причинам откладывалась несколько раз), в назначенный день я поехал в Буйнакск. Только там от знакомых я узнал о переносе времени встречи. Причиной стал многолюдный митинг, организованный чиновниками Хасавюрта. Видимо, в связи с этим, как мне потом передали, Магомедали Магомедов и сопровождавшие его лица по пути в Буйнакск развернулись и уехали обратно в Махачкалу.

Я же возвращаться домой не стал, а в сопровождении одного товарища поднялся в Карамахи. Там после расспросов местных жителей я узнал о местонахождении амира Мухтара и навестил его. Застал я его в здании, построенном на возвышенности в отдалении от самого села, в окружении вооруженных людей. В тот день их там было, наверное, несколько десятков. Как мне потом объяснили, это здание они использовали под военный штаб, и несколько комнат в нем были оборудованы соответствующим образом. Там же, кажется, располагались комната отдыха и кухня со столовой.
По дороге в село стоял пост с несколькими часовыми и шлагбаумом, а рядом — знак на высоких стойках с надписью: «На этой территории действуют законы Шариата». Видно было, что посты стояли еще на нескольких возвышенностях вокруг села, но сказать о каких-то инженерных сооружениях военного назначения, возведенных там, и уж тем более о супер-оружии я не могу. Думаю, это потом генералы придумали для объяснения неоправданно больших жертв, уничтоженного военного имущества и неожиданной затяжки времени проведения операции, которое планировалось завершить в разы быстрее.
Тогда мы сидели с Мухтаром, и я у него спросил:
— Говорят, что сегодняшний митинг направлен против Магомедали и его правительства. Если между организаторами митинга и людьми председателя Госсовета случится вооруженный конфликт, то на чьей стороне выступит ваш джамаат?
— Если подобное случится и какая-нибудь из этих сторон вызовет себе на подмогу российские войска, то мы будем против этой стороны и этих войск.
Слухи о принадлежности карамахинского джамаата правящему клану давно ходили в народе, поэтому у меня, как и у многих других, были сомнения насчет их самостоятельности. Но Мухтар своим признанием их развеял.


ГИМРЫ…

Абдурахим:

— В 1996–1999 годах некоторые мусульмане селения Гимры тоже пытались организоваться наподобие карамахинцев и ввести на территории своего села порядки Шариата. Не в таком масштабе, но кое-что у них получилось, и порядки эти действовали там вплоть до войны 1999 года, когда обстоятельства вынудили основных инициаторов этого дела уйти в подполье. Во главе движения стоял Газимухаммад, которого в Дагестане знают как Гимринского. Воевавший в 1992 году в Абхазии, а потом и в Чечне, он вернулся домой с большой суммой денег. Закупив оружие, машины и всё необходимое, он собрал вокруг себя десятки молодых ребят и, поговорив со старейшинами, начал действовать.

Полную поддержку ему оказывал и сельский имам Мухаммадсаид, который был со мной в хороших отношениях и в один из моих визитов в Гимры познакомил меня с ним. В то время мне по делам Шуры алимов приходилось много ездить, и в связи с отсутствием собственной машины делать это было крайне затруднительно. Мухаммадсаид был в курсе этой проблемы и в моем присутствии рассказал об этом Газимухаммаду. И однажды, вернувшись из очередной поездки, я обнаружил у ворот своего дома подержанную, но довольно свежую «Ниву».
Вначале практически все гимринцы были довольны действиями молодежи и имама. Но когда те стали вводить исламские порядки и многим за различные прегрешения стало доставаться палками по спине, люди начали роптать. Я говорил Газимухаммаду, что они спешат и это вредит делу. «Все силы сначала нужно бросить на призыв и через него донести до людей, что по исламу хорошо, а что плохо. Тогда не придется их палками загонять в Шариат — они придут сами», — объяснял я ему.
Это, конечно, для них, буквально горевших желанием как можно быстрее увидеть плоды своей деятельности, было неубедительно. Любую попытку критики своих дел они были склонны воспринимать как противодействие установлению на этой земле законов Аллаха.

.............................

На этом наша история не заканчивается. Во второй части этой книги, которая, если Аллах позволит, будет готова уже скоро, мы рассмотрим события, более нам знакомые и понятные, происходившие на протяжении последних четырнадцати лет. Мы видели, как за эти годы мир вокруг нас изменился до неузнаваемости. Многие вещи, повлиявшие на это, по своему значению вряд ли уступят таким событиям, как развал СССР или первая чеченская война. Они были настолько судьбоносными, что миллионы людей стали другими, иным стал и их взгляд на жизнь.
И кажется, всё это никак не повлияло на одного человека, хотя находиться ему приходилось на самом острие трагедий и потрясений, случившихся с нами. За эти годы он успел побывать «главой правительства» нового Дагестана, стать «врагом народа», дважды сидеть в тюрьме, пережить похищение, превратиться в «главного идеолога джихада», перевести на русский язык и организовать выпуск нескольких книг по Шариату, построить две большие школы и принять туда на обучение сотни девушек со всей России. При всём этом он остался тем же, знакомым нам по предыдущей истории, Абдурахимом. С той же бородой, с той же походкой, с манерой говорить на серьезные темы шутками и, конечно, с огромным запасом жизненной энергии, несвойственной многим в возрасте семидесяти лет.




Оглавление

Часть первая

Кто ты Абдурахим?                2
Саситли – село «под скалой»                4
Советское детство                6
Момент истины или человек недостойный
читать Коран                10
Как я «грыз гранит науки»                11
Обратно в горы                25
КГБ, агенты и «Бустан»                29
Мечети и Советы                36
Медресе и оппозиция                43

Часть вторая

Перевод Корана                45
ДУМСК и первые ростки пробуждающегося   самосознания верующих                58
Первый съезд мусульман Дагестана
Возникновение ДУМД                64
Тажудин и его война с «ваххабитами» и не только                68
Нагорный Казият Дагестана                72
Внеочередной съезд и раскол среди мусульман
Дагестана по национальному признаку                84
Абдурахим – зам. муфтия и председатель Совета   
Алимов Дагестана                87
Отставка и то, чем это закончилось                89
Предложение Абдурахиму поста муфтия и то,               
чем это закончилось                92
Некоторые особенности событий 90х и их значение
для мусульман                94
Лихие 90е: люди и дела в оценках Абдурахима                99
Часть третья

Принятие парламентом Дагестана закона против
«ваххабитов» и влияние этого шага на политическую
и религиозную жизнь республики                109
Первые попытки объединение мусульман                116
Продолжение диалога – Шура Алимов Дагестана                124
Съезд Алимов Дагестана в с. Обода                132

Часть четвёртая

Карамахи: первый и печальный в итоге опыт                134
Встреча представителей с. Карамахи с Главой   
Госсовета Дагестана                140
Военные приготовления карамахинцев и их
боевые дружины глазами очевидца                144
Гимры