Рассказ с длинным и грустным названием

Одесса. Ноябрь. Рынок «Южный». Сто тридцатый контейнер. Пасмурно. Сыро. Холодно. Покупателей нет.





Начался дождь. Вначале мелкий, а потом все сильнее и сильнее. Я решил скоротить себе путь домой, поэтому направился  через вещевой рынок. Дождь становился все сильнее. Порывы холодного ветра вместе с дождем вынудили меня остановиться под козырьком возле одного контейнера, сбоку. В нем еще теплилась жизнь, другие контейнера были мертвы, как может быть мертв металлический и наглухо закрытый контейнер. Мимо меня пролетали целлофановые кульки, обрывки бумаг и прочий мусор. Из контейнера доносился женский голос, усиленный многогранностью одесского рынка.
 
… Подруга моя, Валька, мужиков этих называет, знаешь как? Умрешь со смеху  … трактористами. А что? Я согласна. Знаешь, как она говорит? -  У них ведь рычаг этот, ну, рычаг управления – один, а больше ничего нет. Возьмешь рукой и … если от себя, трактористы вперед едут, от себя – назад. Туда-сюда. Взад-вперед. Всё! Ни тебе ни бочком, ни наискосок, ни по диагонали. Чистые тракторы. Валька-то моя, она в технике этой разбирается так, что мужики отдыхают.  Знаешь, как она своих бывших называет? Первый муж: ДТ первый, второй – ДТ второй, ну и так далее. Сколько их? А я не знаю, Валька мне не говорила. Их на Харьковском тракторном заводе собирали в пятьдесят четвертом году. Кого? Ну, как кого?! Я же про эти тракторы тебе говорю.  Гусеничные. Назывались, знаешь как? – ДТ-54. Дизельный, значит. Валька-то этих мужиков с тракторами и сравнивала. Кабина грязная, говорит она, вонь сплошная, на полу окурки. Рычаг этот, с набалдашником, весь в масле машинном, ни одной лампочки, даже указателей на панели нет, короче говоря, один, как его? Орудие управления, нет, не орудие, ну как его? Вот забыла опять! А, … вспомнила, рычаг этот. Короче, трактористы.

- Что? Да я не ору, просто тебе говорю, - с обидой произнес женский голос.

 - Ну слушай дальше. Валька-то и говорит. То ли дело мы. Огоньков тьма тьмущая, везде стрелочки, лампочки разноцветные горят, мигают, перемигиваются, стрелочки качаются, везде экранчики мерцают, а кнопочек и указателей – видимо-невидимо, и все тоже разные, ну просто кабина пилотов аэробуса А310. Валька говорит, их во Франции собирают, в Тулузе. Знаешь такой город? Нет. Ну ладно. Пилоты все чистенькие, в белых рубашечках, в галстучках, в кабине аромат, как на полянке в сосновом бору ранней весной.
- Как с Мишкой познакомилась? Слушай, умора полная. Короче, смотрю, начал ко мне прибегать, делает вид, что хочет что-то купить, а сам на меня так и косится. Я-то вида не подаю, мол, мне  все безразлично. Ну, смотрю, вроде бы ничего, фигуристый. Потом вижу, какой-то чёрный стал. Приходит совсем хмурый, вообще никакой. Я его и спрашиваю, что случилось? Ну, жалко его стало, весь какой-то неприкаянный. Он мне в ответ, вот, месяц назад поругался с женой, выгнала меня, живу один, говорит, не могу разобраться, то ли я ушел, то ли меня выгнали?
 … А я ему: глупости какие-то. Как это выгнала? Не может быть! (Слышь, вот дурачок, целый месяц не может разобраться). Я ему: как это выгнали? Конечно, сам ушел. Смотрю, улыбаться начал, вроде бы немного просветлел. Дай, думаю, еще света добавлю. Повернулась к нему спиной и встала на скамеечку, нагнулась, делаю вид, что  товар ищу. Сначала руками стала шарить на верхней полке, потом начала опускаться, вроде бы как-то ищу товар на нижней полке. Я была в этих, как их? В лосинах. Ну, короче, нагнулась, ещё и спинку прогнула, чтобы ему было лучше. Тут, как говорится, и взошла черная луна, у меня ведь лосины черного цвета. Сбоку у меня зеркальце мое стояло, смотрю в него и вижу: так и ест, так и ест глазами, вообще, какой-то оцепеневший стал, будто каменный, побагровел весь. Нагнутся-то я нагнулась, а вот разогнуться не могу, у меня же поясница, целое утро товар разгружала в контейнере. Чувствую, что пора уже выпрямляться, а то перебор будет. А меня как будто заклинило, представляешь! Еле-еле потихоньку выпрямилась, ну, чтобы он не заметил.

Потом начал меня катать на машине своей, а она у него маленькая совсем, какая-та Тойота, не знаю, как называется. Короче, стали мы ездить на стоянку возле Дворца спорта. Там стояночка есть, приезжаешь туда и стоишь.
- Какие гостиницы? Я тебя умоляю! Это сейчас «Зірка» и другие места есть, а тогда ничего не было, только стоянка возле Дворца спорта и батарея. Ну эта? Как её? Четыреста одиннадцатая. Там, где дубовая роща. Мне на стоянке не понравилось: ни расслабиться, ни выйти из машины нельзя, и Мишка какой-то не очень, совсем как тынис мяги (был такой певец из Прибалтики, пел песню грустную, «Остановите музыку»).
 
Потом стали ездить на эту самую батарею, а я Мишке и говорю: «А как же мы там будем, у тебя же стекла не затонированы!» Слышь! А он мне в ответ: «Всё порядок, не переживай, запотеют». А я про себя думаю: «Как это запотеют? Оба будем на стекла дышать, что ли? Так ведь до утра придется дышать, вон сколько окон-то в машине».

- Нет, думаю, ерунда какая-та. Лучше на свежем воздухе, чем в этой казематке. Короче, приехали мы на батарею, а там машин видимо-невидимо, и у всех, представляешь, стекла запотевшие. Вот надышали. Как только начали ехать по роще, Мишка сразу же фары выключил. Я спрашиваю, зачем выключил, а он мне в ответ: мол, не принято здесь с включенными фарами ездить.

Представляешь. У них же правила?! Едем мы по роще, а я думаю, что? Опять тынис мяги, что ли! Нет, не хочу! Чем задыхаться от печки, лучше на свежем воздухе. Вышли мы из Мишкиной иномарки, и повел он меня, значит, в темноту. А в дубовой роще в темноту уйти, как два пальца, ой, два шага пройти и сразу же темнота.  Не успели пройти, как  остановились возле какого-то дерева, кажется, дуб или орех, я не помню.  Тут он и полез ко мне целоваться. Ну, этим делом мы недолго занимались, короче, повернул меня Мишка к себе задом, а к лесу передом, как избушку. Лапки у меня, конечно, не куриные, а ножки, можно сказать, просто «Ах!», начал с моими джинсами возится. А они же узкие, я час в постели кувыркаюсь, пока их надену. Напрягался Мишка, напрягался, руки-то дрожат, видать, нервничать начал. А чего нервничать, не понимаю, спокойненько все делать надо. Наконец, ощутила задними своими частями ночной воздух. Наклонил меня немножко, как положено. Стою. Жду. Опять заминка. Мишка что-то с собою не может разобраться. Теперь я начала нервничать. У меня ж поясница, воздух холодный, не дай Бог, застужусь. Потом, чувствую, началось! Тут я и оперлась ладонями на дерево. Смотрю, Мишку моего не узнать. Совсем какой-то оголтелый стал. Так и пашет, так и пашет. Ну, чистый трактор, тот еще, советских времен. Теперь таких не выпускают.  Честно говоря, я такого от него сама не ожидала, Какой там тынис мяги, там этот, как его? Греческий. … Демос Руссос!!! (Был такой певец из Греции, знаменитый). Тут и я уже немного подустала. Убрала ладони с дерева и оперлась на коленки. Смотрю, Мишка совсем сник. Навалился на меня сверху, лег на спину, и оголтелость его пропала куда-то. Он же тяжелый, черт. Опять стою. Жду. Ну, отдохнули немного, я снова ладони к дереву. Смотрю, Мишка опять оголтелым стал. Опять пахать начал. Слушай! Я уже про поясницу свою забыла. Потом два дня отходила. Неужели, - думаю, - через меня какие-то силы от дерева к Мишке моему доходят. Через поясницу мою больную.

…Счас, подожди, платок на пояснице поправлю, сполз немного. Я теперь  в пуховом работаю, поясницу берегу. А потом, слышишь, гуляю как-то по батарее, по роще своей дубовой, смотрю, какая-та зараза на моем дереве выцарапала имя женское. Я тут сразу же и вскипела: еще раз увижу, все патлы пообрываю, глаза выцарапаю и ноги оторву. Прибежала домой, взяла баночку с краской, кисточку, замазала всё, завязала тряпочкой. Моё дерево, моё! … Какое дерево? А я знаю? Вроде дуб, а может орех, не знаю. Слушай, а тебе какая разница? О, мой звонит! Все, пока, созвонимся, давай.

Будучи под впечатлением от невольно подслушанного разговора, я не заметил, как дождь прекратился. Выглянуло солнышко. Стало теплее. Перепрыгивая через лужи, я направился  домой. Иду. Думаю. Может быть, действительно, как-нибудь на батарею, в  рощу сходить, прогуляться. Весной. В марте.

21 декабря 2012 года
                Анатолий Богачев