Большаков Пётр Семёнович - Три выстрела

                Большаков Пётр Семёнович

                ТРИ  ВЫСТРЕЛА
                или  ПОБЕГ В НИКУДА  (быль)

     Летом 1919 года в оккупационной англо-американской армии  на
севере России произошло неожиданное и пренеприятное происшествие -
на Онежском направлении восстал в тылу армии и перешёл на сторону
красных считавшийся самым надёжным хвалёный  Пятый  Северный полк.
Рядовой состав полка состоял из мобилизованных жителей  Онежского,
Каргопольского,Шенкурского и других уездов Архангельской губернии.
Офицеры полка были в большей части  выходцами из царской армии, а
старшие командные должности занимали  английские офицеры. Были  в
том полку и два наших земляка - Санька Пантелеев да Федька Хенов.
Они были рядовыми солдатами и принимали участие в восстании.
     После небольшого отдыха и поплнения состава полк следовал на
фронт,на позиции где-то в верховьях Онеги на подступах к Бирючеву
со знаменитыми Бирючевскими порогами-водопадами, через которые ни
один из смельчаков не проходил на лодке.
     Пятый Северный, как его  всегда  величали,  расположился  на
ночлег в лесном селе Усолье на Чекуево-Обозерском тракте,  что  в
двадцати верстах от Чекуева. Был тёплый  летний  вечер, такой ти-
хий, что каждую муху отдельно слышно. Белые ночи  уже  кончились,
но и настоящих ночей ещё не было,- сумерки сгущались на  час-пол-
тора, да и сумерки-то такие, про которые говорят:"серого коня  за
огородом не видно, а белого можно разглядеть". Казалось, ничто не
предвещало в этих тихих сумерках в этом  лесном  селе  каких-либо
неожиданностей: спокойно спало село, спокойно  спали  в  деревен-
ских домах офицеры и солдаты, солдаты спали и во дворах домов; не
спали только караулы вокруг села, да изредко нарушали тишину  пе-
тушиные крики. Всё было погружено в хороший сладкий сельский сон.
Только не все спали в той тишине...
     Той ночью, ближе к утру случилось неожиданное.  Неожиданнос-
ти на то и неожиданности... В то раннее-раннее утро,  когда  ноч-
ные сумерки рассеялись и было уже светло, но солнце  ещё  не  вы-
ползло над ощетинившимся лесом горизонтом, господа  офицеры  были
подняты с постелей восставшими солдатами, разоружены и  арестова-
ны. Пятый Северный полк  объявлен  перешедшим  на сторону Красной
Армии. Офицеры полка были ошеломлены происшедшим, они не понимали
происходящего, многие при аресте не могли вымолвить ни слова. Они
посчитали заявление о восстании  дурацкой  шуткой,  но  осознание
серьёзности произошедшего пришло к ним на марше в составе  колон-
ны, включающей в себя более сотни арестованных офицеров, под кон-
воем вооружённых солдат - их вели как пленных в сторону фронта.
                1

     Английский полковник при аресте кричал, мешая русские  слова
с английскими, что он не понимает этих глупых шуток и будет стре-
лять. Но его пистолет был в руках русского солдата  в  английском
обмундировании, мягко вразумлявшего  полковника  и  разъяснявшего
ему ситуацию. Поняв серьёзность дела, полковник смирился.
     Восстание не было неожиданной случайностью -  оно  исподволь
готовилось хорошо законспирированной инициативной группой и прошло
без особого шума и неразберихи. Офицеры были  лишены  возможности
оказывать сопротивление, а среди рядовых не нашлось активных про-
тивников восстания. Прочие подробности этого события мы оставим в
стороне. Наш рассказ о другом.

    Жарким августовским днём колонна арестованных офицеров Пятого
Северного полка под усиленным конвоем двигалась в сторону фронта.
Весть о восставшем полке намного обгоняла сам полк,  и  в  каждой
деревне колонну встречали любопытные жители. Многие бросали  свои
дела в поле и бежали посмотреть на арестованных офицеров. На при-
валах сердобольные женщины - старухи, бабы, молодицы - тащили для
арестованных туески, крынки с молоком, шаньги и пироги -  хоть  и
"белые" офицеры, а всё-равно жалко их. Конвой не чинил тому  пре-
пятствий, да и солдат конвоя женщины тоже поили молоком.
     Шагал в этой колонне молодой подпрапорщик Гриша Малыгин.  Он
родом из Пачепельды, там у него мать, жена и тёща. День  клонился
к вечеру, а жара не спадала. Весь день малыгинский  мозг  сверлит
одна мысль:"Бежать! Только бежать из этого плена. Бежать, пока не
поздно - говорят, что "красные" пленных офицеров расстреливают."
     А как бежать? Не так-то это просто:  каждая шеренга из четы-
рёх человек хитроумно связана верёвкой - англичане в  своё  время
так придумали, а теперь сами оказались в этой "связке".
    Григорий мысленно причитал и молился:"Неисповедимы пути твои,
господи, ещё вчера я был командиром взвода, а сегодня - в плену у
своих солдат. Пленён своими же солдатами, перешедшими на  сторону
противника. Господи, помоги бежать... сегодня...  завтра,  может,
будет уже поздно. Вот уже и Каска, рядом -  Пачепельда.  Господи,
спаси меня грешного..."
     Колонна прошла уже тридцать пять вёрст, в  Каске  -  привал.
Всех привели на площадку к часовне. Сюда же  собрались  и  жители
деревни. Бабы принесли молоко и домашнее печенье. Некоторые побе-
жали за гостинцами по второму разу - деревня не ахти кака больша,
а пленных много. К Малыгину подошла женщина с молоком,  глянув  в
лицо тихо пропела:"Господи... да никак Григорей... на-ко, пей..."
"Я - он самый Григорий",-  и стал что-то быстро говорить, перейдя

2

на полушёпот. Пока Григорий, оглядываясь по сторонам, переговари-
вался с женщиной, его соседи по связке мигом осушили  принесённый
ею туесок с молоком. Она, подхватив пустую талажку, быстрым шагом
пошла прочь, а затем и вовсе припустила бегом, только грязные бо-
сые пятки мельтешили в длинном трепыхающемся подоле.
- Чего такого страшного нашептали Вы своей  знакомой?  -  спросил
Григория сосед,- Бежит, будто сто чертей за ней гонятся.
- Да просто  в  любви  объяснился.  Того,  может,  и  испугалась.
По правде-то, я и припомнить не могу кто она такая. Спросил,  да-
леко ли до красных. Говорит, не знаю, но в Хачеле, вроде бы нет.
     Вскоре знакомая Григория появилась  вновь.  Она  подала  ему
туесок с молоком  и  что-то  завёрнутое  в  утиральник.  Стараясь
скрыть волнение, Гриша развернул утиральник.  Там  лежала  ржаная
горбушка, густо посыпанная солью. "Большое спасибо",-  тихо  ска-
зал Григорий, откусил хлеба  и  с  удовольствием  запил  молоком.
Остаток положил в карман френча. Женщина взяла  пустой  туесок  и
утиральник, неспеша, оглядываясь пошла домой.
     Раздалась команда:"Ста-но-ви-и-сь!", и через минуту  колонна
двинулась  дальше.  Селяне  провожали  её  с  горестными  лицами,
кое-кто из женщин утирал набежавшие слёзы, присмирели  мальчишки,
недоумённо разводили руками старики, обсуждая виденное:
- И на кой ляд сдалась народу война. Сколько мужиков побили и всё
продолжают бить - страх да и только.
- То-то и оно, мало было войны с германцем - сколько людей побили
да покалечили за четыре-то года, сколько всего  порушили, поразо-
рили; теперича  гражданска война  пошла - русские  русских  бьют;
ещё эта интервенца навязалась  на  нашу  шею - тут и англичана, и
мериканцы, и французы, и кого только нет. Господи, твоя воля, что
только дальше будет.
- А то и будет, что всю ту интервенцу  повыгонят из России. Они и
воюют-то чужима руками - своих солдат, небось, жалеют.
- Дак оне сами-то не столько воюют, сколько добро грабят.  Лес да
пушнину задарма вывозят - эти господа охулку на руку не кладут...
- А ты думал, оне  за так  белогвардейцам  оружие да обмундировку
привозят? На-ко выкуси. Оне всё  подчистую  заберут,  что  только
можно.
- Эх, скорее бы кончалась вся эта заваруха, терпежу больше  ника-
кого нету, всё кругом в раззор приходит.
- Не приходит,кум - уже пришло. А терпежу-то придётся ещё надолго
набираться - раззор-то надо будет залечить - ещё натерпимся.
- Ладно, мужики. Утро  вечера  мудренее, кобыла  мерина  ядренее.
Потерпим,- русскому мужику терпежу не занимать.

                3
     После касканского привала  Малыгина  словно подменили. Исчез
хмурый вид, так портивший его  молодое, красивое  лицо; повеселел
взгляд светлокарих глаз. Но в его взгляде  появилась  и  какая-то
напряжённая озабоченность - так бывает, когда человеку приходится
решать задачу со многими неизвестными. Гриша и решал такую задачу
со множеством неизвестных - задачу побега. Побег теперь мог стать
не мечтой, а  реальностью. Вот только  где, когда, как, при каких
условиях лучше осуществить побег, чтоб наверняка? Как не напутать
сгоряча? Как усыпить бдительность конвоя?  И  самое  главное - не
сдадут ли в самый последний решающий момент его нервы?  Нет, всё,
что угодно, только не это. Уж если провал, то пусть  от какого-то
неожиданного неизвестного, а нервы  надо зажать в кулак. От своих
размышлений Григорий очнулся, когда подошли  к гудковскому гумну,
стоявшему всего-то в сотне саженей от Пачепельды.
     Малыгинское  сердце  застучало  гулко и часто, как стучат на
гумне четыре приуза: тук-тук-тук-тук. В деревне его наверняка уз-
нают многие... А вдруг увидит  мать, жену... К  горлу  подкатился
комок. Григорий стиснул зубы, стиснул до боли в скулах. Он поднял
голову, подумал:"А, пусть смотрят, чего мне стыдиться-то - не вор
я, не разбойник."
     Люди стояли вдоль улицы  где группами, где в одиночку. Их он
увидел в небольшой группе  у школы, всех троих: мать, жену, тёщу.
И они увидели его, бросились к нему с криком:"Гриша!..Гришенька!"
А он неожиданно для себя  неестественно так улыбнулся, помахал им
рукой и крикнул:"Не бегите, мама, не надо, мы скоро увидимся!"...
Он и сам не понимал, почему сказал  это. Женщины  остановились  и
долго смотрели вслед уходящей колонне.
- Судя по всему, это Ваши родные, подпрапорщик? Неужели Вам удоб-
но давать им  такие, извините, обещания, которые больше похожи на
враньё?
- Видите ли, господин майор,- нашёлся Григорий,-  иногда  и  ложь
бывает во благо: вот я пообещал, и они сразу успокоились, и будут
теперь ждать и надеяться на скорую встречу - разве это плохо?
- Гм, да... пожалуй, в нашем положении это не самое худшее,- сог-
ласился майор. Но Григорий уже погрузился в свои думы  и  уже  не
слышал его, погружённый в свои думы.
     В Хачелу пришли, когда солнце было ещё высоконько, но уже не
было того зноя, что допекал днём. Наступал вечер.  Объявили боль-
шой перекур и начальство стало совещаться, следовать  ли  дальше,
или располагаться на ночлег. Малыгин внимательным взглядом изучал
обстановку, немножко нервничал, но мозг его работал напряжённо.
     План побега возник быстро. Кажется, все  "неизвестные"  были
уже определены. И план поражал своей простотой.

4

     Касканский привал устранил самое главное неизвестное: так  и
не вспомнившаяся Григорию знакомая принесла вторым заходом  двух-
вершковый обломок старой косы, втиснув его в краюху хлеба. Теперь
он мог в считанные секунды перерезать верёвку и  освободиться  от
"связки" - это было самое главное, остальные "неизвестные"  плана
решались в зависимости от обстоятельств, не исключая и риска  по-
лучить пулю в спину. Теперь и этот риск становился небольшим. Всё
складывалось удачно: до ближайшего дома деревни саженей пятьдесят-
-шестьдесят, прямо по дороге; навстречу идут по одиночке несколь-
ко баб - конвой, скорее всего не решится стрелять  по  беглецу  в
такой ситуации, да и бежать ему не более четверти минуты; за  до-
мом надо повернуть направо, там ещё саженей тридцать до  бань,  а
за банями кустарник и дальше спасительный лес.
     Все эти прикидки Григорий сделал не дольше,  чем  за  минуту
перекура. Он огляделся: всё было тихо, уставшие пленные сидели на
зелёных обочинах дороги, а не менее уставшие конвоиры сидели чуть
поодаль, сложив на землю винтовки, беззаботно попыхивали английс_
кими сигаретами. Некоторые солдаты скучились около нового  полко-
вого начальства, шумно  обсуждавшего  вопрос дальнейших действий.
Многие из арестованных офицеров лежали, как говорится, вповалуху.
Малыгин был во второй связке, и между ним и дорогой к дому не бы-
ло ни одного конвоира. Григорий достал недоеденную в Каске краюху
и, откусив кусок, стал аппетитно жевать. Не спеша  разломил  хлеб
по надрезу и извлёк "косарик". Никто не обращал на него внимания.
Быстро перерезав верёвку, он тихо обратился к задремавшим соседям
по связке:
- Господа, не обращайте на меня внимания, я свободен и  попытаюсь
бежать. а это - вам, может быть пригодится, - протянул он  майору
обломок косы.
     Дремоту со связки как рукой сняло, но никто не  проронил  ни
слова, только майор удивлённо поднял брови.
     Вышедшие из деревни женщины то медленно, с боязливой нереши-
тельностью, шли в сторону солдат, то останавливались, словно чего
выжидая. Григорий поднялся и, почему-то чуть пригнувшись,  сделал
несколько больших прыжков, а затем так рванул, что ему  позавидо-
вал бы даже очень хороший бегун.  Секунда...две...три...четыре...
Половина расстояния позади... Прогремели выстрелы, но свиста пуль
Григорий не услышал - значит, палят в воздух. Быбы в ужасе  упали
в придорожную канаву. Крики "Сто-ой!" и  вновь  выстрелы.  Беглец
уже завернул за дом и мчится к баням. Один  из  конвоиров  увидел
его за домом и прицельно выстрелил. Григорий упал. Солдаты  побе-
жали к нему напрямик, мимо дома.

                5
     Григорий слышал визг пули.Падая, он не почуствовал боли. Его
спасло то, что он споткнулся. Мгновенно вскочив, метнулся к баням.
Раздались ещё выстрелы, но эти пули не были страшны Григорию - он
уже скрылся за банями. Казалось, что сердце вылетит из груди.  На
бегу глубоко вдохнул и выдохнул. Нельзя останавливаться - за  ним
ещё могут гнаться. И оглянуться некогда - нужно добежать до леса.
И уже в лесу  Григорий продолжал бежать,  пока  не достиг  густой
еловой чащи, где бежать не было никакой возможности. Он упал на
мшистую, засыпанную иголками землю обессиленный  и  вымотанный до
конца. Лучи вечернего  солнца  едва  пробиваются  сквозь  ельник.
Спать, неудержимо хочется спать. Но нельзя спать, не решив  новую
задачу со множеством неизвестных: куда идти - обратно  в  Хачелу,
или в Пачепельду,- но глаза у страха велики: везде его могут ждать
засады; и, вообще, куда и от кого бежал-то; чем заниматься дальше
и где жить. Бежал, вроде, домой, а показываться дома нельзя. Чёрт
возьми, почему все эти вопросы совсем не тревожили раньше, отсту-
пали на задний план, а теперь встали неодолимой преградой?
     Прошло уже примерно полчаса. Григорий поднялся. Хватит лежать
без толку - тут ничего не вылежишь. Но куда идти-то? Да домой же!
Домой... - нет! Гриша, ты что, трусом стал? Эх, ты, вояка - домой,
конечно, и нечего тут бояться. Никакая засада  в Пачепельде  тебя
не ждёт - кому ты нужен, чтобы отрывать людей от конвоя ради тебя.
Скажут: убежал подпрапорщичишко и чёрт с ним - никуда он  не  де-
нется, без нас поймают. Он  уверенно  повернулся  левым  боком  к
солнцу и зашагал лесом в сторону родной деревни, решив заночевать
у ручья либо войти в деревню. Но на душе было тревожно и муторно.
     К ручью Григорий вышел ещё когда пурпурное солнце плыло  над
верхушками дальнего леса - в его распоряжении было ещё достаточно
времени, чтобы принять необходимые решения. Главное: куда идти -
к матери, или к Наде и тёще. Опасения о возможной засаде он отри-
нул, но следует скрыть своё появление от посторонних глаз -  мало
ли какая опасность кроется за любой случайной встречей.  Надя  со
своей мамой живут в старом малыгинском доме - место бойкое, там и
ночью может кто-то повстречаться. Свой дом, в котором живёт мать,
стоит у реки, ближе к окраине - проще пройти незамеченным; да и в
своём доме не придётся стучаться в двери, а  достаточно  тихонько
постучать в мамино окошко, и она сразу откроет  -  он  так  делал
всегда, когда поздно приходил домой. Решено - идти нужно к матери.
     О многом успел передумать Григорий, выжидая пока  угомонится
деревня. Но вот уже отпели  и  петухи-полуночники.  Серая  ночная
мгла заволокла всю вокруг. Григорий вышел к дому и тихо  постучал
в окно. Мама открыла сразу, ни о чём не спрашивая - она уверовала
сразу и всерьёз в его вчерашнее обещание скоро увидеться. Он тихо
произнёс: "Мама, не зажигай огня", и крепко прикрыл дверь в сени.
6
     - Мама, у меня очень мало времени - только до рассвета,- уже
войдя в избу, продолжил Григорий.- Дома оставаться мне нельзя, до
света я должен уйти, чтобы никто меня не видел. Дай мне одежду, а
военную завтра сожги в печи.
     Мать засуетилась с едой, спросила только, не позвать ли Надю.
     - За Надей ходить не надо - соседи могут услышать, да и вре-
мени мало. Когда будут спрашивать обо  мне,  отвечай  "ничего  не
знаю, не ведаю". Даже Наде ничего не говори обо мне.  Если  будет
всё тихо, то недели через две-три сам появлюсь.
     Собираться в темноте очень неспоро, но огня не зажигали. Всё
отыскали: одежду, ружьё и охотнтчьи припасы  -  сейчас  это  было
жизненно важно. Мать собрала в дорогу котомку с едой.  Ночь  про-
неслась быстро. Деревня ещё спала, едва начало светать,  а  Гриша
уже вышел из дому. Быстрым шагом прошёл к реке и  пошёл  берегом.
Одет он был в свой старый поношенный костюм, на голове - видавшая
виды кепка, только офицерские сапоги не вязались с одеждой и  об-
ликом охотника.
     Он взял первую же лодку, поискал вёсла, найдя один  обломок,
переехал Онегу, пользуясь только кормовым веслом;  вытащил  лодку
повыше на берег и пошёл к Дурковскому бору. Стало совсем  светло.
Идя бором, Григорий опять решал задачу со  многими  неизвестными.
Куда он бежал, куда идёт сейчас? Может, к Чёрному  озеру,  или  к
Безымянному, или ещё к какому - их тут много. От кого бежал -  от
красных или от белых? Бежал и от матери, от жены. Может, бежит он
от себя, от своего страха? Ради чего совершил он свой побег? Нет,
не знает он ответов на эти вопросы. А эти нудные, мерзкие, жгучие
вопросы облепляют мозг, поднимают муть с самого дна души.  Боится
он их, гонит прочь, отрывает с мясом, а они всё лезут и лезут...
Самый главный из вопросов, отодвигающий все другие на задний план:
куда идти, где устраивать своё жильё, как добывать пропитание?
     Конечно, ни на Чёрном, ни на Безымянном останавливаться  ему
не следует - вазенские мужики постоянно рыбачат там. Нужно  найти
совсем глухое место, где никто не появится в ближайшее время. Вот
оно, Чёрное-то. Григорий насобирал сушняка, затащил ворох в кусты
и устроился на этой ребристой постели спать - не было больше сил.
Даже моросивший с утра до полудня дождь не  помешал  Григорию,  а
скорее успокоил его - в такую погоду можно не ждать "гостей".
     Выспавшись, Григорий продолжил свой поход без цели. И забрёл
в такую глухомань, где человек не бывал уже несколько лет. Озерцо
в лесном захолустье, но с избушкой на  берегу  -  пусть  заросшая
мхом, покосившаяся. Спасибо тому человеку, который  срубил  здесь
этот спасительный приют. Григорий Малыгин решил главную задачу -
на ближайшее время решил для себя вопрос  надёжного и безопасного
жилища. Он начал оборудовать в избушке своё пристанище.
                7
     Началась одинокая, полудикая жизнь лесного отшельника. Осень
кормила его лесными дарами. Наловчился он ловить карасей в озере.
Ружьё Григорий решил пока не использовать - это средство для  са-
мого крайнего случая в жизни. Неделя забот по устройству жилища и
поиску способов добывания пищи была самой беззаботной порой жизни
Григория. Она пронеслась очень быстро. И вновь появились и лишили
покоя всё те же мерзкие вопросы-прилипалы. Он боялся их, но никак
не мог отмахнуться, продолжая мучиться поиском  ответов.  Вопросы
терзали его, мучили, не давали покоя ни на минуту, лишали  отдыха
и сна. Только во время рыбалки отвлекался Григорий,  и  его  мозг
получал спасительную разрядку.
     Прожив две недели в своём лесном убежище,  Григорий  решился
сходить к матери. Ружьё и припасы к нему спрятал рядом с избушкой
под валежиной, убрал на всякий случай все следы своего пребывания
и ранним утром отправился в Пачепельду. Моросил дождь.
     Дождавшись сумерек, Григорий вышел на берег Онеги, разделся,
тщательно запеленал сапоги в узел одежды и в наступающей  темноте
вошёл в холодную онежскую воду. Он плыл, загребая под собой одной
рукой, пытаясь другой удержать как можно выше узел. Онега показа-
лась ему очень широкой, но сил хватило. Натянул промокшие брюки и
босиком с узлом мокрой одежды пошёл к дому.
     Мать открыла дверь прежде, чем Григорий подошёл  к  окну,  и
тихо окликнула сына - наверное, она уже не первый вечер ждала его.
Затворив дверь, мать запричитала:
    - Ой, весь мокрёхонек! Полезай на печь скорее.  Сейчас  одёжу
найду тебе, а это всё расстилай на печи... Искали тебя,  сынок...
На другой день приходили - спрашивали тебя. И к Наде  ходили.  Не
поверили, что ты не бывал. А Наде я так ничего и не сказала.
    - Кто приходил-то?- Григорий пытался найти место потеплее  на
почти остывшей уже печи, стянул с себя брюки и  стал  развязывать
узел и разбрасывть мокрое шмотьё по краям печи.
    - Сказали, что из милиции... Один-то  в  форме,  а  другой  в
простом костюме... С ружьями... Говорят, пусть, мол, не прячется,
приходит к нам добровольно - ничего ему не будет... Гриша, может,
и вправду, пойти к ним с повинной-то?..
    - Мама, не верю я им - заявлюсь, а они враз расстреляют меня.
Хотят посулами обвести меня вокруг пальца, как дурачка какого-ни-
будь. Офицеров они, говорят, враз расстреливают. Да и я  ведь  из
ихнего плена сбежал... Если придут ещё, стой  на  своём,  что  не
приходил, и не видала после того, как колонна прошла. А верят они
или не верят - мне всё-равно. Сходи, мама, приведи Надю сюда...
     С прибежавшей женой Григорий ушёл на поветь. Горькие и счас-
тливые минуты объятий открыли им вечность и пронеслись мгновенно.

8
Горячий взволнованный шёпот Нади растопил всю  ледяную  горечь  и
боль в сердце Григория. Она уговаривала мужа остаться в деревне -
она найдёт способ скрывать его от чужого глаза и беречь от  беды.
Григорий был твёрд - ещё не время, пока не настали холода  поживу
в лесной избушке - бережёного бог бережёт. И чтобы  ни  Надя,  ни
тёща словом нигде не обмолвились и виду не подали, что видались и
знают где он. Не было силы, способной оторвать Надю от его груди.
Но утро приближается неумолимо - до свету надо уйти в лес.
     Григорий в темноте сходил во двор к овцам - вытащил  припря-
танный в восемнадцатом году карабин и патроны к нему, принесённые
с германского фронта. Мать приготовила кули с  мукой  и  ячменной
крупой. Дала немного соли, а вот с куревом и спичками дело совсем
скверное - нет ничего в запасе. Да и откуда взяться запасу, когда
шестой год война идёт. Одежда почти не высохла, но ждать уже  нет
времени. Григорий переоделся, обул сапоги, взял сидор с припасами
за спину, приобнял мать, взял карабин и пошёл к  реке,  позвав  с
собой Надю. Она несла за ним пару вёсел,  хранившихся  на  повете
уже много лет - он понял свою прошлую ошибку с лодкой, которую не
следовало оставлять на другом берегу, чтобы  не  выдавать  своего
присутствия.
     Переправившись через реку, Григорий простился с женой и  от-
правил её на лодке обратно.  Постоял  на  берегу,  слушая  шлепки
вёсел. Дождался, когда Надя вытащила лодку на берег, и пошёл  уже
знакомой дорогой к своему убежищу.

     Жизнь лесного отшельника проста и бесхитростна: одиночество,
скука непроглядная, тоска неизбывная да всякие дурацкие,  мерзкие
мысли, от которых ни спрятаться, ни убежать, как от  мошкары  или
какой-либо мерзкой, склизкой дряни. Да и  что  хорошее  ждёт  его
впереди?.. Скорее бы уж заканчивалась война, а там будет видно...

     Война шла своим неспешным ходом. На Онежском участке  фронта
войска интервентов, получив  подкрепление,  оттеснили  красных  в
верховья Онеги.

     В третий раз Григорий пришёл домой по ледоставу - в  ноябре.
Ему были нужны новые хлебные запасы, соль, тёплая  одежда,  лыжи.
Мать с трудом узнала его: похудевший, заросший бородой, с  почер-
невшими лицом и руками, угрюмый, пропахший дымом и  сыростью,  он
являл собой классический пример беглого бродяги с пустой котомкой
за плечами. Поладья Петровна, глядя на сына, беззвучно плакала.
     - Красные-то отступили - тебе не надо больше прятаться. Да и
никто больше тебя не спрашивал. Вышел бы ты из лесу-то да  и  жил
по-человечески,- уговаривала мать.
                9
     - Так белые с англичанами в покое не оставят - мобилизуют  и
опять заставят воевать. А за англичан воевать я не хочу,  хватит,
навоевался.
     - Гриша, теперича белые тебя дезертиром считать  будут -  от
красных ты убежал, а к белым идти не хочешь...
     - Никакой я не дезертир - англичанам не присягал, я присягал
только государю-императору. Кабы эта присяга меня не держала, так
ушёл бы с полком к красным. И бежал я не от красных, а от войны...
     - Государя-то, говорят, в живых уже нет -  что  твоя  прися-
га-то стоит.
    - Если нет в живых императора Николая, то другой на его место
заступит - вот кончится война и другого царя на престол  посадят.
Не может Россия без царя быть. Вот тогда и будем жить  по-челове-
чески. Того времени и надо ждать, а оно должно скоро настать.
     - Дай-то бог, чтобы поскорее кончилась война... дай-то бог...
Как погляжу на тебя, каков ты стал, - страх меня одолевает,  ноет
моё материнское сердце.

     А война, не подвластная никаким мольбам и молитвам,  продол-
жалась, и не видно было ей конца. Началась снежная и суровая  зи-
ма с её крепкими морозами, снегопадами и метелями.  Как  Григорий
жил эту зиму в лесу,о том знает только он. Ни разу не пожаловался
на трудности. Домой он приходил редко, всё также тайком,  выбирая
более ветренную и снежную погоду, чтобы не выдать себя следами.
     Прихдил он, чтобы взять у матери хлеба, муки и соли.  Был  у
них только его душевой надел земли, на котором мать трудилась од-
на уже несколько лет войны, вырвщивая  жито(ячмень),  овёс,  даже
рожь, да кое-что из овощей. Отдавала она сыну всё, что могла. Хо-
рошо, что всегда был кое-какой запас муки и крупы. В деревне дав-
но уже не было ни соли, ни спичек, ни керосина, ни мыла, ни таба-
ка, ни многого другого. По сути, давно уже не было ничего,  кроме
хлеба собственного урожая, картошки, репы, да грибов и ягод.  Хо-
рошо,  что  река  и  озёра  могли  дать  рыбу.  Из  Пиялы  возили
горько-солёную воду, которую использовали вместо соли. Для  свету
жгли берёзовую лучину, вставляя её в светцы;слёз и копоти от  та-
кого свету было вдосталь. В жаратке хранили горячие древесные уг-
ли, засыпанные золой - так они не гасли больше суток и можно было
раздуть огонь, вынув уголь из жаратки. Были в ходу,  правда,  ещё
кресало, кремень и трут, при помощи которых  добывали  огонь,  но
очень трудно было найти железку для кресала. Мыло заменял щёлок -
древесная зола, разведённая в горячей воде; этим щёлоком  стирали
бельё, мылись в бане и отмывали ежедневно грязь  с  рук  и  лица.
Вместо  табака   заядлые  курильщики   "смолили"  сушёные  листья

10
деревьев, разные травы. Вместо чая  заваривали  сушёные  ягоды  и
ягодный лист, берёзовую пакулу, или пили "кофей" из ячменя. Сахар
заменить было нечем - о нём только вспоминали.  Не  было  бумаги,
тетрадей, ручек, перьев, карандашей, чернил для детей - школьники
кто на чём попало. Купить было нечего, да и не на что - денег  не
было, и заработать их было негде. А война шла и шла, не признавая
ничего.
     Трудна и тяжка была жизнь в деревнях. Жизнь в зимнем лесу, в
одиночестве, практически без ничего, кроме самодельного хлеба, да
редких охотничьих трофеев, в отрыве  от  людей,  без  возможности
слышать человеческую речь за исключением собственного бормотания,
ох как тяжка такая жизнь. В голове роятся мысли о простых бытовых
делах, а если приходят какие-либо отвлечённые мысли, то чаще все-
го  мрачные со сверлящими вопросами - что делать дальше, долго ли
ещё скрываться как зверю в берлоге. Сквозь тревожную  мглу  неиз-
вестности и страхов пробивается тоненький лучик надежды на  некую
возможность избавления от такой нечеловеческой жизни.  Без  этой,
хотя и неясной, призрачной надежды жизнь стала бы невыносимой.

    Интервенция на русском Севере бесславно завершалась: началось
бегство войск Антанты и белогвардейцев на Онежском участке фронта
под натиском Красной Армии.  Бегство началось 19 марта 1920 года.
Впереди откатывающихся частей летела весть: "Прячьте коней -  ан-
гличане с американцами удирают, забирают коней по  деревням".  По
получении такого сообщения, все владельцы коней хватали запас еды
и корма для лошадей и уезжали в лесные сузёмки пережидать беду. В
деревнях в считанные минуты не оставалось ни одной лошади.
     Интервенты отступали стремительно, бросая снаряжение, оружие
и боеприпасы - на насте вдоль дорог валялись английские винтовки,
французские "лимонки", милсовские гранаты, американские "гочкисы",
возы с обмундированием и снаряжением, загнанные и больные  лошади
и мулы - было брошено всё, что тормозило движение войск.
     Войска спешили в Архангельск, где их ждали пароходы во главе
с ледоколом "Трувор" - армада готовилась к переходу в Европу. Эти
события радовали северян, так как означали  конец войны. Победу в
войне одерживала Красная Армия. В Сибири разбит  адмирал  Колчак,
на юге завершается разгром Деникина. Это очень огорчало Григория.
Перспектива идти с повинной к "красным" не вселяла радости в душу.
     Григорий решил ждать ещё. Ждать невозможного чуда,  счастли-
вого избавления от возможного расстрела. Изредка приходя тайком в
деревню к матери и Наде, Григорий оставался неразговорчивым и уг-
рюмым. Была объявлена амнистия для всех дезертиров (  а  таких  в
уезде набралось немало ), но Григорий отнёсся к этому  безразлич-
но, так как не считал себя дезертиром.
                11
    То, что Григорий Малыгин скрывается в лесу и время от времени
наведывается  в  Пачепельду,  ни  для  кого  уже  давно  не  было
секретом. И односельчане, и жители соседних деревень, и волостная
милиция считали его простым дезертиром. Мать и Надя были извещены
о том, что Григорий должен сдать оружие  и  зарегистрироваться  в
милиции, что ввиду амнистии дезертирам никакого наказания ему  не
будет, но если он не выйдет из лесу добровольно  в  установленный
амнистией срок, то при поимке будет наказан. Григорий  упорно  не
верил уговорам матери и жены и продолжал своё отшельничество. Всё
ещё он продолжал ждать какого-то таинственного чуда.
      Пошёл второй год лесного существования Григория Малыгина. С
наступлением осени истёк установленный амнистией срок добровольной
явки дезертиров. Григорий  говился к новой зимовке  в  избушке  у
озера.  Он и сам не мог сказать чего он ждёт и на что надеется.
     Милиция несколько раз делала попытки поймать Григория, но не
смогла этого сделать. Вёл он себя как осторожный дикий зверь -  в
деревню приходил эпизодическими набегами, выбирая самую ветренную
и снежную погоду, шёл кружными путями, путая следы. Даже засады у
домов матери и жены были безуспешными - он  проявлял  неимоверную
осторожность и всякий раз замечал  присутствие посторонних, уходя
обратно в лес прежде, чем обнаруживали его появление. Дважды  его
замечали около дома, но ему удавалось уйти от преследования.
     Наступил апрель 1921 года. Остатки осевшего снега  покрылись
в заморозки таким прочным настом, что хоть на лошади по нему езди.
Григорий вышел на лыжах на охоту  в нескольких верстах от деревни
Пияла. Неожиданно он нос к носу встретился с  тремя  вооружёнными
людьми. Григорий решил, что это ищут его и очень испугался. Но те
люди ни проронили ни слова - и для них встреча с оборванным  кос-
матым бородачём была большой неожиданностью. Это  были  пияльские
мужики. Они догадались, что встретили скрывающегося Григория  Ма-
лыгина из Пачепельды. Один из мужиков, оправившись от неожиданной
встречи, обратился к незнакомцу с распевной речью:
     - Э, да это, никак, Малыгин! И чего ты, Григорий, прячешься?
Война-то закончилась - сколько ни хоронись, а выходить с повинной
придётся. Эвон какой ты неухоженный-то сделался...
     - Никакой я не Малыгин. Заблудился вот малость в лесу-то.  А
вы из какой деревни будете, мужики? -  Григорий  уже  успокоился,
так как понял, что не его эти люди ищут, а идут по своим делам.
     - Мы-то из Пиялы... Да что-то не верится, что ты заблудился.
     - Эк занесло-то меня,- Григорий развернулся и  быстро  пошёл
на лыжах прочь от мужиков. Он проклинал себя  за  неосторожность,
за потерю бдительности - только чудом не попался.
     А мужики ещё долго обсуждали встречу на охоте и  поведали  о
ней всем односельчанам.
12
     Перед самым ледоходом, в конце апреля, пришёл Григорий к ма-
тери. Появился он среди ночи. Ночи в конце апреля совсем светлые,
радостные. Мать и Надя стали привычно хлопотать вокруг него - го-
товить еду, менять нижнее бельё, собирать сидор с едой на запас.
     Короткий отдых в родительском доме  пролетает  стремительно.
Громкий стук в дверь заставил замереть в леденящем  оцепенении  и
Григория и мать. Голоса многих людей у дома ясно говорили о  том,
что на этот раз милиция успела вовремя. Вероятно, кто-то  доложил
в Чекуево о приходе Малыгина в деревню. В  соседнем  доме  зажгли
огонь, встревожившись шумом на улице. Стук в дверь не прекратился
несмотря на то, что в доме было совершенно тихо,  словно  он  был
пуст. Только звенящее эхо в сенях отзывалось на стук в дверь.
     - Малыгин, дом окружён милицией  -  сдавайся!  Сдавайся  без
сопротивления - тебе ничего не грозит! - кричал в  окно  какой-то
смельчак. От этого крика в соседнем доме погасили свет.
     Дом отвечал мертвенной тишиной. Перестали стучать и в дверь.
Пауза была изматывающе тревожной и бесконечно тягучей, леденящей.
     - Может, он уже ушёл - ведь сколько времени-то прошло...
     - Да не мог он за два часа собраться. Здесь он. Затаился.
     - Будем ждать света - скоро уже. Утро вечера мудренее.
Этот разговор на крыльце продолжался и дальше. Люди курили,  топ-
тались, отходили куда-то и возвращались. Дом  продолжал  молчать.
     Вот наступило и утро. Ясное, с морозцем. Серый ночной воздух
сначала стал голубым, а затем  заалела, зазолотилась, запылала на
редких облаках заря. Ледок  звонко лопался под шагами осаждавших.
В доме, в его глубине, раздался глухой стук, и вновь - тишина.
     - Малыгин, выходи, сдавайся! Мы знаем, что ты в доме. Знаем,
что ты с оружием. Если не будешь сопротивляться, тебе  ничего  не
грозит. Уйти ты не сможешь - дом окружён.
     Тишина в доме была ответом на этот призыв к разуму Григория.
     В окнах соседнего дома отдёрнули занавески и соседка с любо-
пытством стала рассматривать происходящее на улице.
     Хрусталь утра раскололся выстрелом в доме. Посыпалось стекло.
Затем также раздался второй выствел, а за ним и третий  -  с  не-
большой задержкой. Вновь наступила тишина.
     - Это из винтовки. Но куда он стреляет? Никого не зацепило?-
заволновался старший из милиционеров. - Малыгин! Не валяй дурака,
сдавайся по-хорошему!
     Осторожно попытались заглянуть в окна, но из-за занавесок не
было видно, что там внутри. Снова постучали в дверь - тишина.
     - Застрелился он что-ли? Но почему три  выстрела?..  Ломайте
окно!- приказал старший.
     Ломать ничего не стали - деревенские люди знают цену вещам.
     Рама  вынулась сразу, когда отогнули удерживавшие её гвозди.
                13

     То, что открылось взору, было ужасно. Перепуганные, вымазан-
ные кровью  мать  и  тёща, сидели на полу в разных углах комнаты.
В углу  под иконой  лежал мёртвый Григорий, прикрывая своим телом
Надю, которая тоже была мертва. Рядом  валялся  обрез охотничьего
ружья.
     Спустя время детали этой трагедии прояснились, но причина её
навсегда осталась загадкой. Какое крушение  представлений о жизни
могло привести Григория Малыгина к такому исходу  нам не угадать.
Надя со своей мамой ещё зимой перебрались жить к его матери - так
легче было пережить голодное и холодное время.

     Всё время осады женщины тихо молились. Они даже  не пытались
больше вразумить Григория. Когда стало ясно, что уйти невозможно,
Григорий выстрелил в тёщу, лежавшую на кровати за  дощатой  пере-
боркой, вторым выстрелом он послал заряд  в грудь  обернувшейся к
нему Нади. Затем  перезарядил обрез  и  выстрелил  в себя.  Мать,
лежавшая на печи, с первым же выстрелом стала слезать, чтобы бро-
ситься к сыну, но обняла его уже мёртвого  и отшатнулась в ужасе.

     Жил человек, ждал счастья, надеялся на свои силы и на помощь
божию да государеву, хранил верность присяге. А как  случилось  с
ним такое непоправимое, что переломило в нём все  представления о
о добре и зле, о счастье и справедливости, что лишило его  веры в
людей и в бога, что сделало из человека  дикого зверя - не узнать
нам никогда. Можно только строить догадки.
     Чем объяснить те первые два выстрела, если уж решился сам не
сдаваться живым пришедшим за ним людям?.. Нет ответов... А  были.
Были и нету - канули в Лету...

     Пришла через двадцать лет и другая  страшная  война.  И  она
прошла. Многие парни, годящиеся по возрасту  в сыновья  Григорию,
не пришли с той войны. Но не было ни среди живых, ни среди павших
его сына, умершего в материнской утробе в тот страшный день.

     А историю эту на Онеге помнят и до сих пор и передают дальше.




     Август 1990 года                г. Дмитриев  Курской области