0. 1 Автобиография

ПОГОРЕЛЬЦЫ

Я родилась в городе Люберцы Московской области, в одном из общежитий, хотя даже и не знаю, было ли, кроме этого, еще какие-нибудь; наверное, ведь вряд ли это такой уж маленький город. Ни комнаты, где это случилось, ни дивана, на котором, я не помню; мы переехали в другую комнату, когда я была еще в возрасте, в котором быстро и легко забывают прошлое. А та комната сгорела.

Вряд ли дотла. Кажется, мама ушла в магазин, не выключив утюг (по версии моей бабушки; сейчас я припоминаю, что папиной версией была проводка). Вроде бы утюг - такая мелочь. А для моего брата это было опасно. Ваня, кажется, не пострадал, но дыма надышался и испугался, ему было года два. Пожарных вроде вызывали, соседи. Уж не знаю, что потом об этом думала моя мама. Наверное, ужасалась, чувствовала вину и тревогу - так, я представляю, чувствовала бы я на ее месте. Она потом всю оставшуюся жизнь Ваней чертовски дорожила (мне иногда казалось, что больше, чем мной). Когда он уехал на полгода, она впала в жуткую депрессию. Но об этом потом.

Вторую нашу комнату я помню: тахта-кушетка для меня, детский диван для Вани, диван-книжка для родителей и гардероб из вонючего ДСП. Фотообои: березы на фоне голубого неба. Телевизор (хотя нет, он был потом, после 1996-го). Еще был то ли у меня, то ли у соседского мальчика Димы (память подводит, скорее у него) - не знаю, как называется - стульчик с подпорками на колесиках, с помощью которого можно учиться ходить.

От общежития остались, в целом, приятные воспоминания. В детстве коммунальные неудобства, нехватка пространства, личного и отдельного, не воспринимается, как ущерб. Общага была таинственным, влажным, маслянокрасочным, грязнооконным замком.

ЧЕРДАК

Самым, или же одним из самых загадочных воспоминаний от этого места, осталось полувоспоминание-полусон о пыльном и солнечном чердаке, с отстутствующим полом, как таковым: его функцию выполняли круглые старые деревянные срубы, расположенные продольно через весь чердак и служившие основой под ноги и связью между разными сторонами чердака. По этим перекладинам ловко ходили женщины с эмалированными тазами, подпирающими бедра в хлопковых халатах. Одной рукой женщины поддерживали тазы за острые, черные каемки, другой - поправляли сбившиеся на головах косынки, тугими узлами повязанные на затылках, а во рту всегда были деревянные прищепки.

Пока мамы вешали накрахмаленное до хруста, выбеленное белье (рубашки, пододеяльники, пеленки), их дети времени солнечного дня даром не теряли, а носились проворно между женских ног, под кромками халатов: еле можно было бы уследить за их перемещением, если бы это кого-то интересовало: хозяйки детей словно и не замечали - не от черствости или невнимательности, нет: просто они доверяли своим малышам, зная, что никто лучше них не разбирается во всех трещинках и гвоздиках их любимого в доме места.

Позже, в 14 лет, вспоминая этот чердак, будучи влюбленной платонически в крестного брата моей подруги, полюбив красоту и плавность сплывающего времени и учуяв его ритмичность и повторность, в добавок - начитавшись "Дозора" Лукьяненка, в которой была некая "Книга Жизни", в которой записаны судьбы всех и вся, и Курта Воннегута (оранжевый том, "Бойня номер 5", "Завтрак для чемпиона", "Доброго Вам здоровья, мистер Роузуотер", "Колыбель для кошки"), я написала вот такой стих (про чердак - смотреть пункт 2), который тогда мне очень нравился, а потом, конечно,нет:

"Вчера"
1)Вокруг сплошная пустота,
Лишь ты в небесном ореоле,
И голос твой знаком до боли,
И речь наивна и проста.

Возможно, это то, что звут любовью? -
Вопрос бессмысленно завис во сне.
Лишь миг один, застывший в янтаре:
Мы в Книге Жизни расписались кровью.

2)Вновь я в очередном мгновении:
Чердак, наполненный детьми.
Соленый запах пыли и возни
Им предоставил утешенье.

Там пух играет в брызгах света
И щель меж досок пролегла.
Нам нипочем ночная мгла -
Мы все плывем в лучах рассвета!

3)Но вот утихло детства эхо:
Любовь, гитара и весна.
Тревожит тонкостью струна,
А сердце греет стих поэта.

4) И снова осень! Вновь хандра,
И я опять живу сегодня,
Или и это тоже сродни
Тому, что знала я вчера?

Третий пункт - про момент, когда я впервые услышала игру на гитаре одноклассника, в которого была влюблена (7 класс, 8 марта). В тот день я купила себе гитару, а осенью пошла в музыкальную школу.

ЧАЙНИК

Далее по иерархии излюбленных мной мест, сверху вниз, следовали ванная, коридор и кухня. Ванная представляла собой угловую комнату в самом конце этого самого коридора - длинного, темного, шириной в три человека с чайниками (эту меру длинны - запомнить и отложить), укрытого крашенными масляной коричнево-бордовой краской досками (до сих пор - моя любимая укладка пола; такой пол был и в нашей первой, сгоревшей комнате, и, по-моему, у бабушки - матери моей матери).

Окна ванной, выходившие, как мне кажется, на север, были полностью заклеены пожелтевшими газетами - как думала я, от стыдливости. Ванна стояла на возвышении в самом крайнем углу (а может, и под окнами - память никак не даст мне вспомнить). Восточную стену занимали раковины пополам с унитазами. Каждый унитаз был коронован подковообразным деревянным сидением, подвешенным над этим чудом сантехники, словно на счастье. Сиденья выглядели так, что я сомневалась, что ими кто-либо когда-либо пожелает пользоваться. Каждое утро мама опорожняла мой ночной горшок в одно из унитазных отверстий, и каждое утро мы чистили зубы детской клубничной пастой, помещая тюбик на ободок раковины.

С той же северной стороны, но на крайнем востоке коридорного проема находилась дверь в кухню; восточнее нее ютилось единственное в коридоре окно - источник света и сквозняка. Центром кухонной жизни являлся квадратный стол пластиковой, зеленовато-голубой в крапинку поверхности, всей испещренной ножевыми ранениями. По правую от него руку находились две газовые плиты с духовками, а за столом, под окнами, стояли шкафчики-столешницы. Стулья обычно в свободном порядке размещались слева. Только в Новый год родители со всего этажа ставили их полукругом - все, кроме одного, на который водружали ребенка, чтобы он рассказал стишок (я этого очень боялась, и меня с трудом можно было уговорить переступить кухонный порог в такой день). Плиты были вечно заняты. На них жарили сосиски в тесте и картошку,варили щи и голубцы, тушили овощи на рагу и, конечно же, ставили чайник.

Теперь достанем из мнимого кармашка памяти такую меру длинны, как человека с чайником. Как я уже говорила, в ширине нашего коридора могли пройти одновременно три человека с чайниками. Однако, как я узнала на горьком опыте, бегущий трех-четырехлетний человек иногда занимает места больше, чем два человека с чайниками. Как-то раз, в одно утро, когда я бежала за мамой на кухню, я врезалась с разбега прямиком в нашего соседа, кипятившего до этого себе воду на кухне. Возможно, он был накурен, с похмелья или не до конца проснулся, но шел он не по прямой, а по извилистой траектории, и пытался разминуться со мной, подавшись влево. Я же дернулась в сторону его правой руки, надеясь проскочить, и мы столкнулись.

Следующее, что я помню - это как я стою голая на родительском диване, раскинув руки, пока мама смазывает всю меня сливочным маслом. Пару ожоговых пятен у меня сохранилось на лице, едва заметных (лоб, подбородок), плюс довольно крупный шрам остался на правом предплечье.

Человек, который меня случайно ошпарил, был отцом моей лучшей в общаге подруги. Звали ее не то Катя, не то Лена, хотя я могу путать, ведь с другой Катей я дружила в первом классе, так что скорее Лена. В любом случае, имя у нее было простое, а волосы темные.

В шесть лет мне подарили железные, четырехколесные роликовые коньки (я помню, как здорово их было мерять в Детском мире в Москве). С этой Леной мы гасали по общежитийному коридору. Но я вперед забежала.

ТОРТ-МОРОЖЕНОЕ

После четырех лет, как я помню, мы переехали в Киев. В Люберцах наша семья жила в общежитии для сотрудников института, где папа учился на экономиста-кибернетика и закончил аспирантуру. С Развалом Союза НИИ тоже развалился, и мы уехали по работе в Украину.

У папы до сих пор в голове очень много технических решений. Так же, а то и лучше, было в молодости. Уж не знаю, как так у него вышло, но он, с еще некоторыми людьми, как я полагаю, основали в Киеве в первой половине 90-ых акционерный банк. Папа потом говорил, что в те времена сделать это было проще - тогда все только зарождалось и почти не было конкуренции - только в других странах. Некоторые аспекты деятельности этого банка были новаторскими для страны, например, впервые можно было управлять счетом, позвонив по телефону.

Среди папиных партнеров я помню только одно имя - некий Лисиненко, который сейчас директор банка "Киев". Еще одна генеральская семья живет с ним на этаже, и с ней связана очень мутная дальнейшая история. Фамилия у них на "Д" - какая именно? - я вспомню это позже.

Папа был главой совета директоров (и кстати, есть еще и в перечне адвокатов Украины - узнала я из интернета). Банк назывался "Аллонж". Позже я узнала, что это финансовый, экономический термин, но что он означает, я сейчас точно не скажу. Последним фактическим адресом банка (какие были еще, и были ли они - не знаю) - была улица Шота Руставели. Напротив банка еще долгое время после его банкротства стоял круглый киоск с квасом.

До здания на Шота Руставели папа работал в двухэтажном здании на улице Московской, напротив завода "Арсенал", а занимались там, кажется, приватизацией имущества - ага, собственно поэтому, наверное, мой отец числился юристом, хотя он - экономист-кибернетик. Я хорошо помню это место, потому что бывала у папы на работе. Когда мы к нему приходили, то часто звали его с улицы, а он выходил на балкон.

Недавно (весной, когда мы хоронили деда), папа рассказывал, что он начал впервые хорошо зарабатывать программируя оборудование, к примеру, первые хорошие деньги ему дали за программу для станка, на котором изготавливают швейцарские часы.

Мы снимали разные квартиры, но мне особенно запомнилась та, что была на Январского Восстания (сейчас эта улица называется ...). У меня был кот, звали его Мурзиком Матроскиным. Двор нашего дома находился напротив универмага "Печерский", в котором сейчас находится бистро украинской кухни ("Таверна"), супермаркет "Сильпо", а также "Кофехауз" (ужасная и дорогая кофейня). Как-то раз мы с мамой были в этом универмаге, разглядывали драгоценности (мне - года четыре). Я вычисляла маму по обуви, так как была ей по колено (мама моя была около 170 сантиметров ростом - похоже на мои 166 - в добавок была на каблуках). Каково же мне было, когда в какой-то момент я поднимаю глаза - а в туфлях-то не моя мама! Но ничего, моя мама нашла меня довольно быстро.

В нашем дворе были качели и абрикосовое дерево. Однажды наш Мурзик Матроскин (просто красавчик был этот серо-полосатый кот), залез на это дерево, а слезть-то боялся, так что доставали его потом целый день всем двором, в то время как он только жалобно мяукал.

Из классного у нас в квартире было две вещи: стенка-лестница и видеокамера. Лестница была красно-деревянная, лакированная, и просто потрясающая для лазанья под потолок, что я в детстве любила больше всего. А видеокамера - какое здоровское было приобретение! Мне тоже разрешали снимать, и я снимала - стенку и Мурзика.

Был интересный случай, когда я, наслушавшись маминых запретов на запихивание пальцев в розетку и увещеваниях о том, что это смертельно опасно, я, которая не раз потом в детстве боялась за свою семью, залепила все-все розетки в доме. Папа подумал на Ваню и отчитал его, а я так и не призналась (можно рассказать папе при следующей нашей встрече, если он будет меня слушать), хотя мы сидели вдвоем перед папой. Ваня меня не обвинял, он вообще был в детстве довольно хорошим братом, хоть и вредным, только плакал и говорил, что он этого не делал. Я была тихим, послушным ребенком, в отличии от Вани, которого из-за его характера часто подозревали в проделках.

Помню мгновение, когда я плакала, потому что мама ругала меня за что-то, а папа как раз пришел с работы и взял меня на руки так, что моя голова оказалась как раз на его плече, и унес успокаивать.

Я почему-то всегда относилась к нему немного с недоверием, как к чужому - наверное, потому, что редко его видела. И так было очень-очень долго...

Мне запомнился мой пятый День рождения. На улице Московской - там, где сейчас цветочный магазин, находился магазин для меня просто волшебный: кондитерская. Какие же там были прекрасные вещи на витрине! Я таких больше в жизни не видела (а может, я просто больше никогда в жизни не была маленькой). Я помню, во-первых, огромный, многоярусный свадебный торт с фигурками новобрачных на самой верхушке, а во-вторых - внимание! - торт-мороженое. Самое сладкое сочетание звуков для моего уха. Да, в этой кондитерской правда продавали это чудо моего детства. И знаете что? На мой пятый День рождения родители мне его купили.

В тот день, 28 июня 1996 года, мама одела меня в мой любимый, "парадный", костюм - розовые шорты и розовую футболку с Гуффи - помните эту мультяшную собаку?

Может, мне изменяет память, но, кажется, под вечер на меня накатила легкая, светлая грусть. Мы возвращались с прогулки домой, и мама, кажется, спросила меня, понравился ли мне День рождения... А он был просто прекрасный.