102. Сады стихов. Беззаконная комета

102. Беззаконная комета

Эхо-магнит вербует все новых рекрутов:

Героиня «Бала» Баратынского – это эманация тогдашней возлюбленной поэта Аграфены Закревской, женщины, позволявшей себе либеральность поведения, для той эпохи исключительную. Примерно в эти же дни Пушкин  посвящает Закревской стихотворение «Портрет» (сквозная тема фэнсиона):

С своей пылающей душой,
С своими бурными страстями,
О, жены севера, меж вами
Она является порой.
И мимо всех условий света
Стремится до утраты сил,
Как беззаконная комета
В кругу расчерченном светил.

В 8-ю главу «Евгения Онегина» не вошла, оставшись в черновиках, строфа, в которой Татьяна Ларина, уже не «бедная Таня» на выданье, а замужняя высокопоставленная дама сидит в  гостиной за одним столом «с блестящей Ниной Воронскою, сей Клеопатрою Невы» –  в ней угадываются черты Аграфены Закревской.

Благородно-сдержанную, преисполненную такта, тона и вкуса (антивульгарную) Татьяну – никто, однако, «не мог бы назвать прекрасной». Прекрасна, по Пушкину, «беззаконная комета», далекая от прописей морали и светских предрассудков.


…Нина в залу входит,
Остановилась у дверей.
И взгляд рассеянный обводит
Кругом внимательных гостей.
В волненьи перси – плечи блещут,
Горит в алмазах голова,
Вкруг стана (вьются) и трепещут
Прозрачной сетью кружева.
И шелк узорной паутиной
Сквозит на розовых ногах…

Как полагал Набоков, сохрани поэт эти чувственные строки – и скромная Ларина, рядом с эротической Воронской ( «на розовых ногах»), потускнела бы для читателя…

Почти гегелевская триада. Тезис, антитезис и синтезис.

«В волненьи перси» и розовые ноги, все же, не побеждают «Татьяны милый идеал».

...Она сидела за столом
С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы,
Но Нина мраморной красою
Затмить Татьяну не могла,
Хоть ослепительна была.

И заканчивается строфа так же, как и тоже оставшаяся в черновиках строфа о Лалле Рук: «…одну Татьяну видит он».

               
                Клеопатра

Еще сложнее мета-образ Клеопатры, сложившийся (частично) в нашем фэнсионе. «Египетские ночи»  Пушкина в черновиках назывались «Клеопатрой».

Стихи о египетской царице он начал писать еще до ссылки, вернулся к ним в год, когда он был частым гостем фэнсиона Трапеция, именно тогда и был создан стихотворный текст, вводимый редакторами в качестве второй импровизации итальянца:

Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла  пир;
 ………………………………
- В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить…
Внемлите ж мне: могу равенство
Меж нами я восстановить.

Кто к торгу страстному приступит?
Свою любовь я продаю;
Скажите: кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?

Чарский, аристократ с чертами – и с чарами Александра Сергеевича, явно окрашен в автобиографические тона, что сразу бросалось в глаза современникам, – может быть, это и побудило автора отказаться от дальнейшей работы над «Египетскими ночами».

Он не желал разоблачения своего identity (с последующей неизбежной вульгаризацией): «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас…»

Пелагея Стрепетова – Клеопатра Погодина.
 
Мария Вовчок – Клеопатра Писарева.

Лили Брик – Клеопатра Маяковского.

Ольга Глебова-Судейкина – Клеопатра «драгунского корнета», Князева.

Мура Закревская – Клеопатра Горького.

Анна Ахматова – Клеопатра  («Мальчик сказал мне, как это больно, и мальчика очень жаль…»). У нее и брошь была «Клеопатра», подаренная Гаршиным – та, что после его смерти треснула, по всему профилю царицы.

Клеопатры: Софья Дельвиг (барона уж нет в живых), и отчасти даже Анна Петровна Керн.

…Вечер был забавный: играли в шарады, составляли «живые картины», и в одной из них Керн должна была исполнить роль легендарной царицы, перед ее смертью от укуса змеи: таковы были излюбленные развлечения в дворянских салонах тех лет. К красавице Пушкин подошел с ее двоюродным братом Александром Полторацким, посмотрел на корзину с цветами, которую держала Керн, и изрек, указывая на Полторацкого:

– А роль аспида, конечно, будет играть этот господин?

Вопрос был двусмысленный (ядовитую змею Клеопатра заставила укусить себя в грудь) – Анна Петровна сочла замечание Пушкина дерзким, и, ничего не ответив, отошла от него.

Мистический смысл ситуации: «Аспидом» в жизненной шараде являлась сама любовь (а не какой-либо конкретный «этот господин» – Полторацкий ли, Вульф, Бенкендорф, Дантес…)

Дельвиг умер от любви (от «укуса змеи»). Пушкин – тоже.