На изломе Дождя

...Репризой белых роз
На сколах "лакримозы"
Звёзды
Терпких слёз
Дождя.
Искристая капель
На скулах капителей
Лелеет
Лунный свет,
Маня...

I. finem...

Со мной никогда не случалось беды страшней, чем то глухое туманное утро. Его кажущаяся плотность отражала звуки, превращая их в жуткий хор. Эхо носилось, длясь, между мягких белых стен безумия, алчно пожравшего мир. Мой взгляд за окном встретил монохромный, выцветший в серое парк, полный злобного каркающего хохота.
Страх сковал едва проснувшееся тело, леденил кровь, обращая её в ртуть - для нового сумасшествия: в этом мире не осталось ни одного надёжного места; ни одной руки, сжав которую, я могла бы найти силы жить дальше.
Вновь наотмашь хлестнула вчерашняя боль, от которой до поры меня пытался защитить заботливый инстинкт. Я сжала виски ладонями, задыхаясь. Медленно сползла по стеклянному полотну балконной двери ледяной хрустальной слезой...
Всё кончено... - Теперь. Именно теперь я понимала, что да, именно всё. Моя жизнь разбилась, взорвалась в краткий миг, словно бесценный богемский хрусталь, небрежною рукой сброшенный с белоснежного кружева праздничной скатерти в разгар жаркого спора.
Казалось, выйти в эту заоконную жемчужную стынь - безумие. Тем не менее, накинув на мрамор плеч тонкую шаль, я торопливо шагнула в перепелёнутый туманом город. Перестук каблуков растворялся в плотной пелене сна, едва взметнувшись. Но крещендо стелился раскатами в дворовых аркадах. Не замечая, исподволь ускоряла шаг, смутно ощущая за спиной тревогу чужого присутствия, стремительно перетекавшего в острый инфернальный страх.
- Хватит. - Шепнула, остановив безумную погоню. Обернувшись, уловила далёкий всполох огненных крыл где-то в глубине размытой молочной белизны...
Закрыть ладонью губы. Не рыдать. Сдержать рвущийся из груди крик и не бежать во след... Прислонившись к холодной кипели колонны театра, что долгое время был мне домом, пыталась понять, как произошло то, что явилось моим жестоким настоящим?

II. Vocatio...

Дворец сверкал роскошью позолоты и мрамора, охваченный кольцом мерцающих огней, словно звездным венцом. Искрился смехом и хмельным перезвоном бокалов, наполненных игристым острым восторгом бальных зал.
Молодые лица, раскрасневшиеся под распыленной искусственной бледностью скрыты бархатом масок, сверкающих слезами бриллиантовых виньеток. Переливы разноцветных шелков и мягкий свет, растворенный в слоях шифона и муслина. Гротески кружев, подчеркнутые ароматами надушенных волос и едва прикрывающие атлас пряной тонкой полупрозрачной кожи... Дамы, сверкая улыбками, опирались на галантно предложенные руки кавалеров, облаченных в строгую мягкость бархата и блики галстучного шелка. Бесконечные яркие пятна домино тех, кто желал сохранить инкогнито обрамляли сей безумный калейдоскоп фееричным кантом безумия пролитых в истерии красок...
Маскарад правил бал...
Но и среди этого искрометного веселья нашлось место иглам вражды. Скрещенные клинки ледяных взглядов. Холодные лица. Тонкие пальцы, впившиеся в сильную руку - нет... остановись... Но поздно - нарушены границы личного, отпущена трепещущая ладонь избранницы.
- Вильям... Пожалуйста! - Испугом перехвачено горло. Бледность разлилась по тонким скулам. На его идеально красивых губах усмешка. Плавным, но порывистым жестом отстранил ее, оставляя за спиной. Скрывая сильным плечом ее взметнувшиеся к вискам руки.
- Эн! - Болезненный вскрик и черная боль, пеленой застившая взгляд еще недавно столь родных глаз оттенка зеленого арктического льда.
- Поздно, Микаэль. Ты потерял ее. - Вильям полон надменного спокойствия - привелегия голубой крови - быть выше. - Эн принадлежит мне. - В его глазах пламя, сжигающее связи с прошлым, рождающее неконтролируемую ярость в душах, тонущих в нем.
- Я ненавижу тебя! - Сорвавшись на глухой вскрик, процеживая злость сквозь зубы, Микаэль сорвал перчатку тонкой белоснежной кожи с изящной руки, швырнув ее к ногам противника. - Ты умрешь!
Издав полувскрик-полустон, Эн медленно опустилась на лакированный натертый паркет, шепча бесконечное "нет" непослушными губами...
Вильям медленно кивнул и грациозно поднял сиротливо-одинокую белоснежную перчатку, ставшую символом смерти.

"Микаэль... Мой далёкий мёртвый Микаэль..."

III. pugnae...

То бесконечно далёкое утро было таким же туманным и глухим. В молочном киселе неявно вырисовывались чьи-то силуэты смазанным чернильным росчерком пера уставшего от тяжёлой хмельной ночи и приторной сладости податливых губ поэта. Звуки проезжающих по мостовым экипажей тонул, словно стоны призраков, призванных мучить слабых духом.
Их разделяла сотня шагов. Тонкие пальцы Вильяма, затянутые в чёрную шагрень привычно объяли воронённую сталь. Тонкий аромат табака щекотал ноздри, дразня натянутые нервы - увы, не трубка мира, но жертва богам в мольбе за жизнь. Доктор, призванный попытаться спасти одного из них, был далеко не молод, оттого и не любил легкомысленной смерти.
Каждый из них смаковал, возможно, последние мгновения. Ослабевшие в несчастье неразделённых чувств пальцы Микаэля упрямо сжимали пистолет. Он не надеялся на благополучный исход, ища лишь смерти в жестоком отмщении. Надежду убивал смутный ореол огненных крыл, кровавым стягом реющих в молочной белизне тумана и усмешка, что держал на изящных губах противник.
Окрик, призывающий к барьеру утонул в белесых красках осени. Микаэль поднял руку и выстрелил.
Вильям хладнокровно выгнул податливый курочный крючок, взрывая тишину протяжным эхо, приправленным простуженным хриплым карканьем воронья, стаей сорвавшегося с серых ветвей. Едва уловимый дымный след... Запах пороха, знаменующий победу... Скулу ожгло тонкой струйкой алой крови.
Микаэль поник, удерживаемый природными законами. Последний вздох и бесконечность отчаянной тоски в мертвых морях широко распахнутых глаз.

"Осень... Вполне подходящее время для смерти..."

IV. timore...

Тьма. Она навалилась на плечи едва за спиной захлопнулась дверь: "Сквозняк" - подумала я, обреченно закрыв глаза - так было легче бороться с собственным страхом.
- Сейчас я открою глаза и все встанет на свои места. - Сдавленым полушёпотом.

Крик пронзил здание театра Его жизни насквозь, вгрызаясь в барабанные перепонки мучительным крещендо. Вильям встревоженно поднял взгляд, шагнув к выходу, но остановился, удерживаемый изящной ладонью, опустившейся на черный бархат рукава:
- Не спеши. В театре, где пьесы ставит сама Смерть не пристало тревожиться о чей-то жизни. - Его губы дрогнули в легкой улыбке. Поцеловав белоснежную кисть своей прекрасной визави, поклонился и поспешил туда, где минуту назад, вероятно, случилось несчастье, уловив холод ответной улыбки.
Мёртвая тишина на этаже. Отчего никто не поспешил на зов? Глухая мрачная бездна за дверью - невнятный шум стихии: ливень и ветер, воющий в щелях старого рассохшегося дерева.
- Эн? - Он прислушался, спрашивая самого себя: Зачем? На что он надеялся? Неизвестность за дверью озлобленно напряглась в немом молчании. Вильям осторожно надавил на дверную ручку, впрочем, не сомневаясь, что она заперта. Немыслимо иначе: в последней постановке пьесы под названием "Любовь"  главную роль играла иная актриса, низвергнув Эн на второй план. И именно он стал тому виной, отдав предпочтение своей новой музе. Она еще не решалась покинуть Его - привязанная к душе и гению, что создавал ее мир: волшебную сказку дождливой терпкой осени... Но боялась (хотя и желала глубоко внутри) его объяснений.
- Эн? - Дверь распахнулась, обнажая тьму. От горячего газового света коридора она словно сгустилась, прочертив на пороге запретную грань. Он ступил в комнату, поразившись окутавшей плотной тьме, словно черный шелк растворён в воздухе. - Эй, кто-нибудь! Мне нужен свет! - Он почувствовал, как тьма медленно отползла, скалясь и рыча, растворяясь в зеркальной глади...
Эн бездыханно лежала на полу. Бледный лик её хранил следы безнадёжного отчаяния. Тонкая венная гжель подрагивала, припудренная жемчужной кожей. Он закрыл глаза, готовясь к худшему. Но нет - слабый пульс с готовностью откликнулся на его тёплое прикосновение. Вильям поспешил прочь, подняв её на руки.
- Что-то случилось здесь. Закройте комнату и проследите, чтобы ни один любопытный нос не проник туда.
- Да, сэр. - Джек, не первый год служивший здесь и знавший все слабости данного места, медленно выдохнул, следя за прозрачным облаком пара. - Здесь случилось нечто поистинне страшное. - Он вздрогнул, наткнувшись на горящий безумием взгляд затянутой морозным хрусталём зеркальной поверхности.

V.  Daemon...

- Он дьявол,  Эн!
- Я знаю,  Микаэль.  Я знаю...

"Всё встанет на свои места"... 
Распахнутый взгляд объяла абсолютная тьма,  горькая,  словно хинин. Емшанным амбре окутывала ледяная тьма,  роняя на мрамор плеч холодные слёзы - дождь. С губ сорвался сдавленный всхлип, ибо я знала, чьё дыхание едва уловимо трепещет на влажных ланитах. Не в силах поверить, цепенела,  глотая горький абсент темноты,  смешивая серебро дождливой ночи с ароматом погибших в осеннем штормовом безумии роз.
- Ты...  - Не сомневалась, ловя багряные блики жемчужной пыльцой обнаженных рук. Он мягко улыбнулся, топя в хмельном золоте глаз отчаяние последних дней. - Я боялась, что никогда... - Замолчала, не находя сил продолжить.
- Мы и есть никогда. Безвременье не наш ли путь? -  Я закрыла ладонями лицо, чувствуя, как за моей спиной сомкнулось кольцо любимых рук. Ломкий шепот рассыпался у ног,  разбившись о нежность губ...
Демон. Великий повелитель души моей, жизни, мечтаний. Цель и смысл бытия. Мне казалось, я потеряла его в круговерти ежедневной суеты и бесцельно убиённого времени. Воплощённый в великолепии божественной крови - остыл, увлечённый прошлым ли образом, новой ли встречей. Бог мой, как боялась я раньше редких рандеву с ним на изломе миров, где нет ни единой тени лжи и взгляды - вместо слов. Швыряла окровавленные розы к ногам в искуплении мнимых грехов. В исступлении. Он же в ответ закрывал лик, искажённый болью, пламенеющими крылами и растворялся в небытие - до новой встречи.
Теперь же, лишившись любви его воплощённой сути, не могла разжать объятий. Ведь он стал единственно возможным спасением. То, что раньше так расточительно отпускала в мир иллюзий, стало единственно возможной реальностью.
- Я люблю тебя. -  Шептала сквозь шорох листопада и шум редких капель дождя, падающих с обнажающихся ветвей. Эти алмазы, пронизанные нитями лунных лучей, казались каплями света; звёздами, что в бархатной выси исполняли хорал во славу Луны. Он улыбался, зная, что я чувствую связь, которой перешнурованы были наши бесконечные эго.
Невольно думалось: здесь, на обратной стороне реальности, не будет места отчаянию и страхам. Всё в прошлом. Сейчас - только самозабвенный покой уверенности в надёжности кольца рук, что обвивали мой стан. Бог мой, целая вечность осенних ночей стелилась бархатными ладонями тьмы под перестук каблуков в унисон. И лишь в топкой глубине его глаз брезжил трепетный язычок племени...
Кто бы мог подумать, что столь привычно безобидное пламя превратит мир в  безнадёжное инфернальное марево.
Ночь стремилась к зениту и Луна с готовностью отдавалась лёгким поцелуям прозрачного облачного газа, словно забыв, что в обманчивой неге их рук теряет себя - алчными губами слизывали кожи с измождённого лица - одну за другой. Всё же каждый раз послушно ложилась под лезвия ласк. Облака тянули за собой тревожый шлейф: хрупкая иллюзия безмятежности обрушилась, разбитая  болезненным стоном измученной царицы ночи. По телу рассыпалась дрожь, вливая в вены терпкий тягучий страх. Я всё еще улыбалась, сжимая Его ладонь изо всех сил. Луна залилась кровавым багрянцем, что пламенем плясал на тонких скулах. И лишь взглянув в Его лицо, я осознала неизбежность безумия...
- Почему? - Захлебываясь отчаянием, изломанным шепотом вопрошала я.
- Я не могу тебя потерять. Лишь выпив до дна твой свет отворю двери нашей вечности, ведь ты станешь мной.
Мне оставалось лишь обречённо закрыть глаза - невыносима была тяжесть взгляда, как и обжигающее пламя огненных крыл. Бежать бы прочь, но его тонкие пальцы сомкнулись на хрупком запястье. Мир потонул в странном плотном беззвучие, что оказалось моим собственным криком...
- Эн? - Голос едва слышался, словно пытался пробиться сквозь помехи радиоэфира.
- Помоги мне, Вильям! - Душа кричала, но сквозь стены бессознательной тьмы не проникали звуки.
Прикосновение тонких пальцев к мрамору ладони слегка обожгло, избавляя от плена демонического огня, что медленно уходил во мрак, оставляя пылающий яростью взгляд серебру зеркал... Сознание медленно тонуло в золотых глубинах его глаз, окутываясь беспросветной тьмой.
- Эн, пожалуйста...

VI. pluviae...

Со мной никогда не случалось беды страшнее, чем тот туман... Он, словно пелена, окутал горячий шепот, напоминающий горячечный бред:
- Не оставляй... Я люблю... Не могу без...
Вильям был обеспокоен мертвенной бледность и слабостью. Но непреклонно холоден. Темные брови сходились на переносье, губы упрямо сжимались, скрывая бурю чувств под безмолвием усталости.
- Эн. - Он терпеливо переносил пытку ожиданием, пытаясь помочь моему сознанию выбраться из плена чернильной ночи. Но его лицо отдалялось, тонуло в густой белизне болезненной хмари.
Выздоровление заняло шесть мучительных дней и наполненных горячим бредовым шепотом ночей. Тем тяжелее было вернутся...
Вернутся, зная, что его нет... О, как сладок теперь был путь забвения. Что заставило меня искать спасения от жарких объятий того, кто был моей жизнью?
- Кто стал моей смертью... Постой! - Казалось, моя плоть так и осталась неподвижным мраморным изваянием у порога чуждого теперь мира, душа же стремилась по огненным следам найти свою гибель. Туман объял городской парк, разлившись хмельной влагой с привкусом табачного дыма, который дарил надежду. Задыхаясь, я мчалась за едва уловимым миражом багряного пламени, но теряла его во мгле. Протягивала бледные руки в бесполезной мольбе...
Слабость давила на плечи, рвала рыданиями грудь, оставляя во тьме безнадёжности. Я закрыла лицо руками, чувствую, что больше не сделать и шага. Бессилие крещендо звенело в висках, рвущимися струнами рассекало запястья, обрушивало на колени...
Тончайшее кружево шали скользнуло с плеч, обнажая -  для поцелуев внезапного ливня, что разверстое небо низвергло под ноги городской хандры.
Ладони нежно коснулись мокрых пальцев, скользя. Я вздрогнула, отнимая занемевшие руки от мертвенно-бледного лица. Взглянула в Его глаза, где золотые моря затягивала штормовая чернильная ночь. Бежать бы прочь в отчаянии -  до границы талого серебра, что равнодушно к собственным жертвам. Там, на безумной высоте разводных мостов теплится последняя надежда на покой для тех, кого отвергла жестокая жизнь.
- Вильям... - Обреченность. Жестокая беспросветная безнадежность сковала сердце болью, леденя кровь в венах.
С трудом поднявшись с колен, медленно повернулась, стремясь уйти. Что ему моя боль? Боль ответная, рожденная яростным самобичеванием.
На Его совершенных губах змеилась усмешка, а руки уверенно обвили мой стан:
- Куда ты, мой печальный призрак? - Дыхание коснулось щеки, нежностью согревая солёную тоску.
- Прочь... -  Лишь губами, с которых не сорвалось ни единого звука.
- Рандеву со смертью? - Он набросил на озябшие плечи тьму плаща. Изящными пальцами провел по тонкому атласу скул.
- Ты моя смерть. - Ломким шепотом тоски отвечала я.
- Значит, ты достигла финальной черты. - Кольцо его сильных рук сомкнулось за моей спиной. И уткнувшись в родную грудь, застыла, пытаясь унять предательскую дрожь губ.
- Да. - Шепнула, чувствуя подступившее отчаяние безысходности. В который раз не могла смириться со своей судьбой.
- Отчего же ты плачешь? -  Молчание сковало. Что могла бы ответить? Что желаю любви и семейного покоя рядом с ним? Это невозможно... И я знала это не хуже.
- Я хочу быть с тобой.
- Так будь. - Он обхватил моё залитое слезами и дождём лицо и нежно коснулся губами немеющих уст. - Будь... Я люблю тебя...
Туман, казалось, сомкнул волны над моей головой. И в одиночестве золота затерянных дорог мои закрытые глаза покрывали терпкие поцелуи Осеннего Дождя, объявшего меня пламенеющими крылами.

"Я люблю тебя... "