Встать на перекрестке продолжение 6

                Первая попытка «самоубийства»



- Райка! Я никуда не поеду! - кричала Анна, сидя на диване и смотря бешеным взглядом на мать.

- Ты что?! Посадят же!

- Пусть сажают, но я не поеду. Как я там буду? Ты хочешь, чтобы я с ума сошла!

- Я  три раза ходила в суд, приносила эти справки. Ты что?! В своем уме? Каждая справка по пятьдесят долларов, издеваешься, что ли! Судья уже справки не принимает, сказал, еще одна и точно арестует! – Раиса,  возвысив голос, продолжала стоять возле дочери.

- Ра-а-й-ка! Умоляю! Сделай хоть что-нибудь! Я боюсь! – вскочив с дивана, зарыдала Анна.

- Чего бояться! Обычная больница, решеток нет, врачи посмотрят, и вернешься домой, - пытаясь успокоить дочь, неуверенно произнесла Раиса.

- А вдруг скажут, что аффекта нет?

- Не скажут! - убежденно ответила Раиса. - Чего им так говорить? Не скажут, - еще раз, но не так уверенно повторила мать.

- Нет, я никуда не поеду! - закричала в очередной раз Анна.

- Тогда сядешь! И запомни, передачи тебе таскать не буду, слышишь, будешь сидеть одна, а судья  мне сказал: если не поедет в этом месяце, арестует немедленно, слышишь?! – голос Раисы перешел на крик.

Представить свое существование в следственном изоляторе без передач и присутствия матери Анна не могла, как не старалась, поэтому, с трудом преодолевая свое нежелание, все-таки отправилась в Киев поездом.

Наступил август 2005-го. Лидия Михайловна  сидела напротив Пушкарева и внимательно слушала, подперев голову рукой.

- Получил! – удовлетворительно произнес Михаил Андреевич, держа перед собою  листы бумаги. - Вот  заключение киевских экспертов! -  торжествующее произнес Пушкарев.

- Ну и как?

- В нашу пользу! Вспомните мои слова, Лидия Михайловна! Помните, как я говорил: мы добьемся своего!
 
- Что же они сказали?

- Эксперты начисто отвергли аффект.Послушайте, сейчас прочитаю: «В объяснении работникам милиции в тот  же день после убийства, девятнадцатого июня 2002 года, Шальнова достаточно подробно и последовательно излагала свою версию случившегося.
 Кроме того, анализируя материалы уголовного дела, результаты обследования Шальновой в условиях стационара и беседы с ней, эксперты пришли к выводу: её поведение не сопровождалось сужением объема сознания, о чем свидетельствует способность к достаточно полному, последовательному детализированному воспроизведению исследуемых событий. Дальнейшие ссылки Шальновой на запамятование противоречат собственным её показаниям.
Поведение подэкспертной в той ситуации сопровождалось переключением внимания с одного объекта на другой (с потерпевшей на  малолетнюю  дочь, на принесенные деньги), сопровождалось адекватным речевым контактом (требовала денег, сквернословила, угрожала малолетней потерпевшей зарезать ее). Действия Шальновой носили целенаправленный характер, отличались по способу, силе, орудиям нанесения ударов, прерывались на период общения с ребенком и пересчитывание денег.
Когда  Шальнова вышла на лестничную площадку, у нее не отмечались признаки психической и физической астении (опустошенности).
После случившегося энергетические ресурсы  Шальновой позволяли говорить окружающим: «Меня хотели лишить материнства, я пришла за деньгами, двести долларов».

- Ничего не поняла, - смущенно призналась Лидия Михайловна, внимательно выслушав Пушкарева.

- Здесь же понимать нечего, все предельно ясно. Слушайте, вот еще: «Шальнова охотно и многословно рассказывает об инкриминируемом деянии, при этом, излагая обстоятельства случившегося, наблюдает за реакцией эксперта. При общении с экспертами склонна к употреблению  сюсюкающих (уменьшительных) слов».

- Вы поняли? Лидия Михайловна? Наблюдает!

Михаил Андреевич, прочитав, сразу же красным фломастером трижды подчеркнул  слово «наблюдает».

- Не мучайте меня, Михаил Андреевич, скажите в общем, что решили эксперты? – взмолилась Лидия Михайловна.

- Хорошо, - согласился Пушкарев. - Во-первых,  аномального аффекта нет, это главное. Во-вторых, её эмоциональное состояние эксперты определили как самовзвинчивание с  проявлениями  психической и физической агрессии. Понятно вам?

Она кивнула головой.

Михаил Андреевич продолжил:

- Я полностью с ними согласен, для  Шальновой это привычное состояние и соответствует её стилю эмоционального реагирования в конфликтах. Главное заключается в следующем: экспертиза пришла к выводу, что эмоциональное состояние Шальновой не оказало на её сознание и деятельность существенного влияния. Понимаете, не оказало!

Проводив Лидию Михайловну, Пушкарев принялся ходить по кабинету. Он торжествовал.

- Все, - думал  Пушкарев, - волоките конец, допросим свидетелей, исследуем материалы дела и все.

Прошло три недели.
В назначенное время Пушкарев  вместе с потерпевшей зашел в зал судебных заседаний. Подсудимая не явилась, явилась Раиса с очередной справкой о тяжелом заболевании дочери. Суд отложил рассмотрение дела.

 Через месяц, как обычно,  Анна в суд не явилась. Пришла мать и предъявила опять справку о болезни. По всему было видно - терпение судьи закончилось. Как только началось заседание, Михаил Андреевич  сразу же заявил.

- Прошу подсудимую взять под стражу, поскольку она на протяжении длительного времени подсудимая не является в судебное заседание.

Прокурор, как обычно, возражал, дескать, подсудимая страдает тяжелым психическим заболеванием и на ход  судебного разбирательства не может влиять.

- Все, - прервав оживленную дискуссию, подвел черту судья, - суд удовлетворяет ходатайство представителя потерпевшей и изменяет подсудимой меру пресечения на содержание под стражей. Постановление будет направлено в органы милиции для исполнения. Заседание закончено и будет назначено после заключения подсудимой под стражу. Ожидайте.

Ждать пришлось недолго. Через неделю два милиционера приехали домой к Анне и увезли в райотдел.

В полночь в районном отделе милиции стояла тишина. Дежурный дремал, сидя за столом. Анна находилась за решеткой в полном одиночестве. Такое состояние еще больше раздражало ее. Если  бы кто-то еще был, а так, одна и никого рядом.
 
- Я вам, гадам, покажу, - чуть слышно прошептала она, сидя на привинченной к полу металлической табуретке. Вдруг, не колеблясь, одним движением сняла сережку с левого уха и царапнула по запястью. Завидев кровь, Анна, скривив рот, еще раз полоснула по руке и, упав на пол, застонала.
Прошла минута, никто не реагировал. Анна застонала еще громче. Услышав необычные звуки, дежурный очнулся и, отодвинув стул, направился в сторону клетки. Завидев силуэт сквозь решетку, Анна сдавленным голосом прохрипела: «Не хочу жить, не хочу».
Дежурный мгновение стоял неподвижно, пытаясь осознать происходящее. Когда до него дошло – в райотделе чрезвычайная ситуация,  он дрожащими руками открыл клетку и бросился к Шальновой. Взмокший сержант долго возился, забинтовывая своим платком (бинтов в райотделе не оказалось) запястье. Анна без звука продолжала лежать на цементном полу.  Тут же вызвали «скорую помощь» и увезли задержанную под конвоем в городскую больницу.

Прошло еще две недели. Анна продолжала в больнице лечиться от суицида под охраной.

Как-то, находясь в суде, Михаил Андреевич решил поинтересоваться в канцелярии по поводу дела.

- Дело Шальновой будет рассматривать другой судья, - прояснила ситуацию заведующая канцелярии.

- Как другой! – не поверил Пушкарев.

- Адвокат Вострикова заявила отвод судье, - пояснила другая девушка из канцелярии.

- Вот это новость! - подумал Пушкарев, направляясь в кабинет судьи с надеждой выяснить подробности. Судьи не было, секретарь нехотя рассказала, что отвод был мотивирован тем, что якобы судья рассматривал уголовное дело необъективно, с обвинительным уклоном, что и привело к попытке самоубийства.

- Самоубийства?! – Удивленно переспросил Пушкарев.

- Да, - нехотя обронила секретарь, роясь в бумагах на столе, - сережкой вены на руке порезала в райотделе.

- Сережкой? В райотделе? – не мог успокоиться Михаил Андреевич.

- Пару раз царапнула, потом её сразу же в больницу отвезли.

- А кто же будет рассматривать дело? –  после недолгой паузы спросил Пушкарев.

- Не знаю, обратитесь в канцелярию, - ответила секретарь, - вам всё скажут.
 
Выйдя из кабинета, Михаил Андреевич спустился вниз, в канцелярию по уголовным делам, а в голове все еще звучали слова секретаря.

Дождавшись своей очереди, Михаил Андреевич выяснил: отвод судье удовлетворил заместитель председателя суда (председатель в это время был в отпуске).
- Кто же будет рассматривать дело? - спросил Пушкарев.

Услышал фамилию, он некоторое время молча стоял, о чем-то раздумывая.
- Вот так! - озабоченно прошептал Михаил Андреевич, выходя на улицу, - человек он, конечно, порядочный и судья профессиональный, но все-таки - муж двоюродной сестры Востриковой.
 
Волокита продолжала торжествовать.
Наконец, наступил день, когда в назначенное время Пушкарев вместе с потерпевшей с тревогой ожидали начала судебного заседания. Коридор был заполнен людьми. Одни нервно ходили взад - вперед, поглядывая на часы, другие  стояли  возле дверей, переминаясь с ноги на ногу, третьи с жаром что-то доказывали друг другу. Некоторые украдкой вытирали слезы. Стояла духота. В душной атмосфере судебного коридора каждый сантиметр пола, стен и потолка буквально был пропитан единственным вопросом всех присутствующих в этих коридорах - «когда же всё это закончится?».
 
Завидев секретаря, Пушкарев только хотел спросить, как она исчезла за дверью.
 Простояв битый час, Михаил Андреевич понял:  заседания не будет.

 - Прокурор не явился, подсудимой и Востриковой нет. Такое впечатление, что дело никого, кроме нас, не интересует, - с горечью произнес Пушкарев, беря под руку потерпевшую и направляясь к выходу.

Вдруг дверь открылась и появившаяся в дверях секретарь скороговоркой вдогонку произнесла:

- Адвокат! Послушайте! Прокурор и подсудимая не явились, будем откладывать заседание!

Михаил Андреевич резко остановился и обернулся. Лидия Михайловна, не обращая внимания, молча продолжала идти к выходу, глубоко задумавшись.

- На месяц? – спросил Пушкарев, глядя на секретаря.

- На полтора, товарищ адвокат, на полтора, - возразила девушка, - судья очень занят, у него много дел, так что на полтора месяца. Скажите спасибо, что так, сейчас назначаем дела через два, а то и три месяца.

- Спасибо большое! - слегка поклонившись, поблагодарил Михаил Андреевич.

- Я ничего не поняла, Михаил Андреевич, в чем дело? – дождавшись адвоката, спросила потерпевшая.

 - Прокурор, подсудимая и защитник не явились, дело отложили на полтора месяца, - выйдя из состояния легкой задумчивости, ответил Пушкарев.

  - Ну как же так, почему так долго. Почему вы не настаивали, Михаил Андреевич, ведь нельзя же так, что же мы, все стоим и стоим в коридорах, а дело не двигается, надо что-то делать.
 
- Как я могу настаивать, - продолжал сопротивляться Пушкарев.

- Вы можете хотя бы что-то сделать? – гневно прошептала потерпевшая и, не выдержав молчания, резко развернулась и направилась к автобусной остановке.
Слова о том, что судьи независимы и подчиняются только закону, любое давление на них исключается, Михаил Андреевич не успел произнести. Он стоял и смотрел ей вслед.




                Случай из жизни

                «Героизм души - жить,
                Героизм тела - умереть» 
                Марина Цветаева


В этот летний погожий день природа пела от радости. Это было бы прекрасно, если бы в душе Михаила Андреевича было также радостно, как и в мире. Но в его душе была совсем иная погода: тоскливый мелкий дождик и сумрачное небо. После расставания с потерпевшей в душе Пушкарева как будто поднялся холодный и пронизывающий ветер, поэтому нежная теплота солнечного света, чириканье воробьев и запах раскрывающихся почек на деревьях совершенно противоречила внутренней погоде Михаила Андреевича, поэтому вся эта радость для него была почти неприемлема. Вот если бы он радовался, тогда все было бы гармонично.

 Пушкарев продолжал стоять на том же самом месте, возле суда, где расстался с Лидией Михайловной,  пытаясь разобраться в собственных чувствах. Обида вот-вот готова была наполнить его душу и перелиться через край, но усилием воли он превозмог себя.

- Нет! - решил он, - все-таки нельзя обижаться, у человека ведь горе какое. Дочь потеряла, а нервы в таком возрасте уже не выдерживают, тем более, беда поглотила её полностью и она просто не замечает, что причиняет другим боль.
 
Михаил Андреевич еще некоторое время продолжал сражаться с собственным смятением, как тут с нашим героем произошло одно событие. Случай, можно сказать незначительный, для кого-то совершенно пустяковый, а для Пушкарева в тот момент оказался экстраординарным и привел его в еще большее смятение, а вдобавок и к утрате уверенности в завтрашнем дне.

Что последнее значит? В первую очередь - это обретение смысла жизни. Нет уверенности - жизнь человеческая становится бессмысленной. Когда же уверенность оставляла Михаила Андреевича, в душе сразу же возникало сомнение в обретение смысла собственного существования.

- Откуда же взяться уверенности? - мучился мыслью Пушкарев, глядя на снующих возле суда людей. – Откуда ей взяться? Когда жизнь человеческая ежедневно висит буквально на волоске. Каждый день  кто-то погибает, кого-то убивают. А сколько несчастных случаев? Откуда  уверенности может быть, когда кругом, куда взгляд не кинешь: везде горе, болезни, нищета, страдания человеческие. Смотришь на людей, снующих возле суда (храм правосудия, - как часто называл суд Пушкарев), вроде бы внешне все  относительно счастливы: кто меньше, кто больше. А ведь это обманчивое впечатление! Если посмотреть более внимательно, совсем другая картина выходит. Представишь себе: как все увечные, горемычные, страждущие и немощные, вдруг одновременно выйдут на демонстрацию, и пройдут, проедут,  проползут по главной улице, чтобы все видели! Вот страху - то будет! Ведь те, которые с куражом, равнодушные и мелкоозабоченные, они-то все и  разбегутся, попрячутся от такого зрелища, а потом скажут, дескать, этого не было и не могло быть, вот в чем штука.
 
К сожалению, в последние дни Михаила Андреевича преследовали неудачи на профессиональном поприще. Три дела были проиграны и поэтому состоялись неприятные объяснения с клиентами, а такие разговоры для Пушкарева были всегда плодородной почвой для зарождения неуверенности.

 Другими словами, Михаил Андреевич почти две недели проявлял недюжинную силу воли, как говорится, держался из последних сил, но напор жизненных обстоятельств усиливался с каждым днем, и напоследок он взалкал.

 В такие периоды психологическое состояние нашего героя представляло собою печальное зрелище, одним словом - сплошная неуверенность, сжатый комок мятежных нервов, и желание  остаться одному в комнате, чтобы никого не видеть.

 В тот момент, когда он стоял, пытаясь прогнать невеселые мысли, вдруг кто-то подошел к нему сзади и негромко произнес:

- Михал Андреевич, можно вас?

Пушкарев обернулся. Это был пожилой мужчина, невысокого роста, с одутловатым мясистым лицом. Михаил Андреевич знал его, он работал охранником автостоянки. Каждый раз, когда Пушкарев приезжал в суд на своем стареньком «Ниссане», старик помогал ему при выезде, получая при этом  гривну, за что горячо благодарил. Но сегодня его глаза выражали крайнюю степень печали.

- Вы адвокат?

- Да, а что?

- Михал Андреевич?

- Да, я слушаю вас.

- У меня горе случилось. Сын мой единственный,  … покончил с собой, представляете? Он приехал домой и застал их вдвоем, с другом своим, представляете?  Прошу вас! Помогите, пожалуйста, помогите мне!

- Ох, - вздохнул Пушкарев, - чем же я могу помочь? А почему вы решили, что именно из-за этого?

- Так он записку оставил, как её? Предсмертную!  Ради этого мяса, представляете, ради  нее и вот так! Как же мне жить после этого, а? – все спрашивал старик, вытирая кулаком выступившие слезы.

- Она  была его женой? – спросил Пушкарев.

- Да, жили в гражданском браке два года, все было хорошо, он заботился о ней, а она, … представляете?

Старик еще долго рассказывал о сыне, а Михаил Андреевич молча слушал.
 
- Может, любил её сильно? - медленно проговорил Пушкарев, как бы что-то припоминая и стараясь не смотреть на старика.

- Да какое любил! -  Воскликнул плачущим голосом собеседник. - Не любил! Я точно знаю.

- Он поторопился, конечно, и самое страшное - ничего вернуть назад нельзя, - с сочувствием произнес Пушкарев.

- Да, - прошептал старик и повторил: - ничего вернуть нельзя, у меня сердце стало болеть сильно, мне уже шестьдесят восемь, и жить я не хочу, Михал Андреевич.

- Ну что вы, - с состраданием произнес Пушкарев, кладя руку на плечо. Старик, закрыв ладонями лицо, затрясся в бесслезном рыдании.

- Эх, поторопился, - думал Пушкарев, с болью глядя на страдающего человека, -  ведь прошел бы год, два, глядишь,  позабыл бы её, полюбил бы другую и через время вспоминал про это с усмешкой, а может быть, вообще не вспоминал, а с другой стороны - от любви ведь умер! Наверное, самая прекрасная смерть - умереть от любви, по крайней мере, это прекраснее, чем от старости, болезни или дорожно-транспортного происшествия. Сколько же на свете таких мучеников, как этот старик, переживший своего ребенка!

 Михаил Андреевич пытался найти слова утешения, но, глядя на старика, понимал, он бессилен. - Какая трагедия! – не мог успокоиться Пушкарев, преодолевая желание как можно быстрее  распрощаться, - пережить собственного ребенка, не дай Бог!

Самое печальное в жизни человека - это зрелище людских слез.

 Михаил Андреевич страдал самым искренним образом, когда видел плачущих детей и стариков. Слезы ребенка приводили нашего героя в отчаяние - ведь только начало, а сколько же еще предстоит! А слезы стариков -  как же тяжело нести груз выплаканных и невыплаканных слез, за всю свою прожитую жизнь. Поэтому сердце Пушкарева разрывалось, потому что ничем, к сожалению, как бы он ни хотел,  помочь этому несчастному он не мог.

Попрощавшись с ним, Михаил Андреевич заторопился домой, дорога предстояла  долгая.

- Как странно, - размышлял он про себя, продолжая путь, - любовь каким-то удивительным образом соединяет жизнь и смерть, казалось бы, самые несопоставимые вещи в этом мире.

Вскоре Михаила Андреевича начали одолевать другие мысли. Ему, как любого нормального человека, перешагнувшего пятидесятилетний рубеж,  иногда посещало раздумье о бренности человеческого бытия. В какой-то момент он даже подошел вплотную к последней черте, но вовремя одумался.

Впрочем, нельзя сказать, что его тайные помыслы действительно внушали опасения. Михаил Андреевич (как человек, чувствующий себя недооцененным) слегка фантазировал, представляя себе, как будет происходить процесс расставания с жизнью.

Воображение рисовало следующую картину: глухая  ночь, вокруг ни души, луна сквозь прорехи в облаках освещает берег моря, неистовый ветер гонит волны на берег, длинные белопенные языки выползают на песок. Он в кресле, в руке последняя рюмка коньяка. Где-то вдалеке симфонический оркестр чуть слышно исполняет «Реквием» Моцарта. Сколько времени Пушкарев намеревался провести ночь на берегу бушующего моря под звуки музыки, он не знал. Поэтому ограничивался кратким предложением: «Пока не умру!».
 
  Оснований и поводов для рокового решения у Михаила Андреевича действительно  не было, зато причин не совершать опрометчивый поступок, оказалось в достаточном количестве.

- Во-первых, - принялся перечислять Пушкарев, - пройдет  неделя, месяц, может быть и больше, проблемы со временем исчезнут, а вернуться назад, к жизни, невозможно.

- Во-вторых, - мои дети, без которых я не представляю себе жизнь.  Каково же будет им, если я? … . Как они будут жить - отец предал их!

- В-третьих, - это же будет вызов Ему. Он в меня верил, а я предал Его своим малодушием. Ведь сразу же, после выстрела в висок, окажется рядом мой хранитель, с растерянным ликом, безжизненно опущенными крыльями и грустными очами. Вера должна быть обоюдной, как говорится, двухсторонней, она наполнена смыслом, когда обе стороны верят, а когда одна,  - это уже не вера, а потерянная надежда.

Конечно, Михаил Андреевич любил этот мир, поэтому причин и поводов оставлять его и переходить в иной, у него  не было.

 Хотя, как знать! Причин действительно не было, а вот поводы всегда  могут появиться.  Вот как с сыном этого несчастного: другой бы на его месте плюнул и нашел бы себе другую, а тот не смог. Так что это спорный вопрос, иногда достаточно одного незначительного и мелкого повода, к примеру, вскользь сказанного слова, чтобы все изменилось в один миг.
 
С тех пор Пушкарев старика больше не видел.

С приближением к дому грустные мысли начали рассеиваться, как утренняя дымка, а взамен над головой стали сгущаться ежедневные  домашние заботы и хлопоты, ибо таковых скопилось немало.

Вскоре, когда Пушкарев поднимался в квартиру,  неисправный смеситель в ванной комнате уже полностью завладел его вниманием. Но поздним вечером, когда все улеглись спать, в тишине комнаты-кабинета к Михаилу Андреевичу вновь вернулись раздумья о бренности  земного бытия.
 
Что должен в первую очередь сделать мужчина после пятидесяти лет жизни, когда теряет уверенность в завтрашнем дне? Правильно! Он должен употребить эликсир радости (таким термином в приступе романтизма наш герой  именовал горячительные напитки)  и как можно скорее!

Поэтому Михаил Андреевич, взалкавши, на следующий день позвонил мне и предложил встретиться. Я-то сразу понял, для чего, и незамедлительно согласился, поскольку сам в тот период времени утратил  смысл бытия и жаждал обрести почву под ногами.

Мы встретились в одном уютном кафе под названием  «Русалочка» на улице Пушкинской, возле старой  одесской синагоги. Спустившись по ступенькам и обнаружив благоприятную для отдыха обстановку, мы присели за столик и, ожидая исполнения скромного заказа, принялись восстанавливать утраченное. Восстановление уверенности в завтрашнем дне - дело непростое, требующее определенной подготовки, тактики и стратегии.

Усевшись за столик, мы некоторое время молчали, осваиваясь в незнакомой обстановке. Михаил Андреевич первым нарушил молчание.

- Знаешь, в последнее время долго заснуть не могу, хотя раньше сон приходил сразу же, как только голова касалась подушки, но со временем все изменилось, теперь уже не могу. Приходится рисовать перед глазами какую-нибудь картинку, - начал Пушкарев.

- Какую же? - поинтересовался я.
 
- Картинка следующая: стою безмолвно на берегу моря и смотрю вдаль, а вокруг ни души, лишь море, ветер и небо, бесконечное и синее, а волны, одна за другой, обдают меня солеными брызгами.

Кто бы сомневался?! При первых же словах я утвердился в своем  пророческом даре, поскольку был убежден: картинка будет непременно связана с одиночеством, штормовым морем, с волнами и ветром, обязательно ураганным. Видимо, темная сторона его луны, как говорится, сумрак сознания,  был каким-то чудесным образом связан с непостоянством  морской поверхности, что указывало на творческую натуру Михаила Андреевича.

- Стоял до тех пор, пока  не засыпал, - задумчиво произнес Пушкарев.
Между тем новая порция веселья уже поджидала нас на белоснежной скатерти.
 
- Представляешь, - негромко произнес он, беря в руку бокал и пристально глядя  на аквариум с рыбками, стоящий неподалеку от нашего столика, - когда я умру, после моей смерти волны также будут накатываться на берег. И так будет сотни лет, и тысячи, и десятки тысяч лет.  Память обо мне со временем исчезнет в глубине веков, сотрется в пепел, а волны все равно будут вот так же, как и сейчас, накатываться на берег.

Порассуждав еще немного о вечности, Михаил Андреевич, глядя на меня, замолчал, ожидая ответного слова. В его глазах я заметил блеск.
Сосуды с живительной влагой, наполненные заботливой рукой официанта, вновь призывно смотрели на нас.

Вскоре тема нашего разговора поднялась на самый высокий уровень и мой собеседник, воодушевляясь все больше и больше, говорил.

- Знаешь, что я чувствую,  вот здесь, - приложив руку к груди, продолжал Пушкарев, - стою один,  перед Богом,  так сказать, раздетый донага, и  берет он сердце моё в  руки свои и определяет, какое оно, доброе или нет. Понимаешь,  а я ничего сделать не могу, кроме одного: отдать Ему сердце и ждать, вот такие, брат, дела. Вот отдал и жду: примет или нет в руки свои, или отбросит, как ненужную вещь.  И само это ожидание получается таким страшным и жутким, ну, а вдруг не примет? Это же Бог, с ним не поспоришь, не убедишь и даже не обжалуешь, апелляцию не подашь! Там все просто! Ни апелляции, ни кассации нет! Стою и жду, ……. и ожидание кажется бесконечным.

- Михаил Андреевич! Голуба! - вскричал я, пытаясь успокоить своего друга и  вдохнуть в него уверенность в завтрашнем дне. - На самом деле оно длится доли мгновения, уж поверьте мне! Кроме того, ваше сердце самое доброе из всех, которые я встречал, не переживайте, я сомнения ваши не разделяю и думаю: вы напрасно так говорите!

Михаил Андреевич с радостью согласился, потому как другого ответа и не ожидал. Откровенно говоря, разве мог ли я своему другу отказать в радостной вести? Конечно, не мог! Тем более, видит Бог! Я не лукавил, у Михаила Андреевича действительно доброе сердце. В Одессе множество людей знают Пушкарева, и они все могут подтвердить мои слова.

Вскоре я заметил: мой друг уже достиг состояния, в котором человек способен говорить искренне, не таясь. Наш праздник продолжался. Иногда мне приходилось оглядываться по сторонам, боясь, что наша пылкая беседа может  нарушить уединение других, но прекрасные и милые люди, сидевшие за соседними столиками, на нас внимания не обращали.

В дальнейшем,  сдвигая кубки, мы приняли в себя не только уверенность в завтрашнем дне, но и смысл бытия всех живущих на земле и, воодушевленные, с трудом скрывая огромную радость и полное глубокое удовлетворение от проведенного вечера, разошлись по домам.

 По правде говоря, я люблю откровенные беседы: они раскрывают душу и устраняют все наболевшее. Когда происходят неприятности, а они, как правило, происходят довольно часто в жизни каждого человека, единственное средство, позволяющее их пережить без особых душевных потерь – поделиться с кем-то. Что сие означает? -  могут меня спросить некоторые любознательные.

Этим некоторым я, предвидя такой вопрос, могу сразу же, не задумываясь, ответить. Поделиться – это вкусить в достаточном количестве, а потом излить душу. Особое значение в этом вопросе имеет как раз второе обстоятельство - было бы кому изливать! А кому? Кому? Супруге своей Михаил Андреевич душу не откроет, она-то, по истечению многих лет, знает его очень хорошо, засмеёт, не дай Бог. Поэтому проблема как раз и заключается в том, чтобы найти слушателя.

По моему мнению, изливать душу надо только постороннему человеку, который видит тебя в первый и последний раз. Идеальный случай – когда ты инкогнито перед собеседником. Но кто в наше время согласится выслушивать инкогнито? Кто? При полном отсутствии таковых пришлось Михаилу Андреевичу довольствоваться  тем, что имел, то есть моим присутствием.

Второе условие заключается  в следующем. Хорошо, когда есть что раскрывать. Правда, бывают случаи, когда нечего. Это самое ужасное, что может ожидать человека на земле, самое противное и мерзкое; но такие случаи очень редкие, можно сказать, почти невероятные. Чтобы распахнуть душу, надо подобрать ключик, он несложный, ларец просто открывается. Вкусишь эликсир – сразу же душа и откроется. Но надо знать меру. Если слишком много, душа  закроется, и ничего сказать не сможет. Мера - понятие абстрактное, она - самая сложная философская категория.  У каждого ведь своя мера. Вот мне,  когда выскажусь в порыве откровения, становится гораздо легче, а если промолчу, невысказанное остается во мне и мучает, не дает покоя. Правда, утром на следующий день ощущаешь неловкость и сомнение. Действительно ли была необходимость в таком откровении? Просыпаешься и не находишь места от стыда, вспоминая вчерашние события. Начинаешь с тех пор избегать встреч со своим собеседником. Поэтому единственным лекарством остается одно - употребить еще раз как можно быстрее. Как только примешь, так сразу же сомнение пропадает, а взамен появляется гордость, ощущение собственной значимости и уверенность в завтрашнем дне, мол, есть еще порох в пороховницах. Впрочем, вчера-то весь порох и сгорел без остатка, ведь все рассказал, не таясь.  Но если с другой стороны посмотреть, когда осушил рюмку - другую и  высказался, на душе становится легче, как будто камень с плеч свалился. Поэтому собеседник инкогнито - это великая вещь, можно сказать, наше спасение!

Вот примерно при таких обстоятельствах мне и рассказал Михаил Андреевич про два уголовных дела, в которых он принимал участие. Я, конечно, обещания хранить услышанное в тайне ему не давал, а он, кстати, и не требовал. Поэтому совесть моя чиста, как слеза ребенка.


продолжение следует