Встать на перекрестке продолжение 7

               
                За что?




Время песчинками, одна за другой, медленно падало вниз, и терпения у Лидии Михайловны становилось все меньше и меньше. Её душевные силы окончательно исчерпались, чаша терпения была выпита до дна, поэтому она вошла в кабинет с решительным видом, который ничего хорошего не предвещал. 

- Когда же наступит конец этому делу, Михаил Андреевич? – с порога  начала она.

Пушкарев, увидев сверкающие от решимости глаза потерпевшей, ничего не ответил, и его молчание еще больше вывело её из себя.

- А почему милиция не берет под стражу убийцу? – спросила она требовательно, поджав губы и присаживаясь на стул. И не дождавшись ответа, продолжала.

- Скажите, почему дело длится так долго? Все, кому я рассказываю, удивляются и говорят, что такого быть не может.

Пушкарев ничего не отвечал и сидел, обхватив руками голову.

- А почему у адвоката Шальновой все получается, а у вас ничего? – продолжала она истязать адвоката. - Почему? Почему эта убийца до сих пор на свободе? Я не понимаю этого!

- Постойте, постойте! – оправдывался Пушкарев, - это же неправда, разве дело только во мне? Вы же прекрасно знаете, в чем  причина! - Почти в отчаянии вскричал Михаил Андреевич, вставая. - Я делаю все, что могу! Уверяю вас, все делаю правильно. Ничего вы не понимаете, моей вины нет!

Лидия Михайловна замолчала и, подозрительно глядя на адвоката, вдруг заявила, повысив голос.

- А я знаю почему! Потому что вы делаете это специально! И не надо меня переубеждать, не надо! Я вам деньги заплатила, а вы…?!  –  плачущим голосом продолжала она, но говорить дальше не смогла, всхлипнув, поднялась со стула и, распахнув дверь, вышла в коридор.

Ему хотелось кричать. Он опустился на стул и, обхватив руками голову, пытался  успокоиться, но не смог. Руки дрожали, и голова раскалывалась от боли.
 
- Всё! - решил он. – Всё! Сил моих больше нет, не могу больше работать, просто не могу.  Три года прошло. Есть предел душевных и физических сил, этого предела я уже достиг. Дальше идти некуда. Я сделал все, что мог, и видит Бог, не за страх, а за совесть пытался помочь людям, а в благодарность получил вот это.

Глаза его увлажнились. Через мгновение, с усилием преодолев состояние, когда слезы вот-вот должны покатиться по щекам, Пушкарев, сидя за столом и кинув взгляд на бумаги, вдруг почувствовал к ним физическое отвращение. Особенно к досье по делу Шальновой: хотелось все забыть, как кошмарный сон и больше никогда не вспоминать. Единственное желание, которое испытывал Михаил Андреевич в тот момент -  взять папки и вышвырнуть в окно.

- Всё! - Решил он. - Пусть ищет другого адвоката, я больше не имею сил. Да! Согласен! Справедливости в этом мире никогда не будет, я не могу ничего изменить, не моя  это задача и не в моих силах. Пусть другие добиваются, если, конечно, смогут.

- Завтра! - решил Михаил Андреевич, немного успокоившись, - позвоню потерпевшей, найду благовидный предлог и объявлю: если не доверяете, ищите другого адвоката!

Он поднялся и начал ходить из угла в угол, пытаясь думать о чем-то постороннем, не имеющем отношения к работе. В минуты нервного потрясения Пушкарев не мог усидеть на одном месте, ему необходимо было двигаться.
 
- Не дело, а сплошная головная боль, - с досадой шептал Пушкарев, - как я устал! Как все это надоело! Все так очевидно! Доказательств еще на три таких дела, а вот!  Тянется уже четвертый год.

Остановив свой бег по кабинету, он опустился на стул и в полной тишине, закрыв глаза, продолжая себя уговаривать.

 -  Нет, не могу! - шептал он, - скоро, наверное, сойду с ума. Господи, что за профессия!

Не выдержав собственных мыслей, Михаил Андреевич поднялся и продолжил гонку из угла в угол.

 Ничего не помогало. Пушкарев ходил по кабинету, пытаясь успокоиться и унять боль, но голова продолжала раскалываться. Тут он вспомнил, что в шкафу есть  бутылка коньяка, которую как-то принесла благодарная клиентка.

- Надо обязательно принять, будет легче! – налил, не раздумывая, в одноразовый стаканчик и тотчас опрокинул. Стало действительно легче. Но ненадолго.

Он возвратился домой поздним вечером и сразу же улегся спать.
Прилег, но уснуть не смог, в голове крутились мысли: о Лидии Михайловне, о подсудимой, Востриковой, экспертизах, протоколах. Пытался думать о чем-то другом, но мысли упрямо возвращались к делу. Пришлось подняться с кровати и еще раз налить коньяка. Опрокинув рюмку, долго ворочался, пытаясь найти удобное положение, но сон не приходил. Пушкарев несколько раз вставал и ходил по комнате, пытаясь утихомирить боль в суставах. Наконец, ощутив приближение сна, подошел к кровати.

Только голова прикоснулась к подушке, как вдруг почувствовал чье-то постороннее присутствие. Резко повернувшись и приподняв голову, в полумраке, в углу, увидел темную, шевелящуюся массу.

- Что это! – только успел произнести пораженный Михаил Андреевич, как стены внезапно раздвинулись, комната  увеличилась в размерах и была уже похожа на громадный зал.  Приглядевшись, он увидел силуэты: незнакомые  ему люди о чем-то шептались между собою. Все, как вороны, были одеты  в какие-то балахоны черного цвета. Они стояли в отдалении и смотрели на него. Наступила зловещая тишина. Пушкарев приподнялся с кровати.

- Где я? Что здесь делают эти люди? Кто они? Как сюда попали? – Пушкарев дико озирался, пытаясь понять происходящее.

Вдруг один из них быстро, чуть ли не бегом, подскочил к нему  и ни слова не говоря, выхватил нож с широким лезвием откуда-то из-под балахона и правой рукой внезапно ударил  в живот. Все произошло так быстро, что Михаил Андреевич, не успев опомниться, ошеломленный, даже не почувствовал боли и ничего не понимая, смотрел на него расширенными от ужаса глазами.

 В этот миг от толпы отделился другой, также быстро подбежав, выхватил такой же нож, и без единого возгласа вонзил со всей силой в плечо. Все тело сковала судорога.

 От боли Пушкарев закричал диким голосом «За что? за что?». На белом пододеяльнике появились пятна ярко-красного цвета. Продолжая кричать, Пушкарев попытался  подняться, но не смог, запутавшись в одеяле. Его отчаянный крик как будто подстегнул остальных.

Вся толпа, как свора одичавших собак, бросилась изо всех сил к кровати, на бегу извлекая что-то из-под своих одеяний. Ужас овладел Пушкаревым, когда он увидел: в руке у каждого был кухонный нож с широким лезвием. Они были примерно в пяти метрах от кровати, когда его осенило, как будто молнией вспыхнуло! Люди были одеты  не в балахоны.

- Это мантии! - Вскричал он диким голосом. - Это судейские мантии! - приподнявшись на кровати и стоя на коленях, он собрал одеяло в комок, пытаясь защититься от ударов.

 Но все было бесполезно. Удары сыпались один за другим со всех сторон. Они набросились на него с искаженными от бешенства лицами, отталкивая друг друга,  и без единого звука изо всех сил кололи, рвали, кромсали ножами его тело. Каждый из них  наносил удар ножом и отбегал. Вскоре все постельное белье: простыня, пододеяльник, подушка, всё были пропитаны кровью. Через минуту силуэты стали рассеиваться в пространстве.

 Пушкарев застонал от боли. Услышав  стон, вдруг один из нападавших обернулся и, сверкнув  злобным взглядом, бросился опять к кровати, вытащил нож и одним ударом отсек ухо, а следующим и нос. Через мгновение  все закончилось.
 Почти теряя сознание, Пушкарев медленно сполз на пол. Его тело представляло собою сплошное месиво - тридцать шесть колото-резаных ран. Невыносимая боль тисками сковала все тело, и Пушкарев, заплакав от страха и бессилия, хрипло прошептал запекшими губами: «Что вы делаете, ведь вы же меня убиваете!» - и в этот момент он проснулся.

Минуту Михаил Андреевич лежал неподвижно, пытаясь прогнать остатки кошмара. Вскоре боль в суставах стала утихать, но спать уже не хотелось.

 Время замедлилось, порою казалось, что оно остановилось. С верхнего этажа  доносился плач ребенка. Пушкарев ворочался, детский плач продолжал прогонять зачатки сна. Так прошел остаток ночи. Наконец, на краю неба посветлело, наступал рассвет.  Михаил Андреевич сел на кровати, спустив ноги.

- Сдаться, конечно, можно, - мысленно вернулся он во вчерашний день. - Это всегда легко и просто, тем более, Шальновы с Востриковой только и ждут этого, а довести дело до конца, невзирая ни на что - поступок мужественный и достойный.

- Надо превозмочь себя, - убеждал себя Михаил Андреевич. - пересилить, забыть обиды и простить человека,  жизнь которого превратилась в кошмар. Неужели так просто признаю свое поражение? Нет! Никогда! Не доставлю им такого удовольствия. Сегодня же позвоню потерпевшей, приглашу на беседу, а там посмотрим.

Было еще одно обстоятельство. Михаил Андреевич хорошо запомнил  самодовольную ухмылку Востриковой (говори, говори, а все равно будет по-моему). Поэтому уступить для него означало полное поражение. А вот этого Пушкарев допустить уж никак не мог.

Когда стрелка часов приблизилась к восьми, внезапно зазвонил телефон.

- Кто это в такую рань? - с удивлением подумал Пушкарев, беря трубку.

- Доброе утро.

- Доброе, - слегка охрипшим голосом  ответил Михаил Андреевич.

- Извините меня, что беспокою так рано, просто я ночь не спала, проплакала, все переживала, думала. Я хочу сказать: вы меня простите, не судите строго за вчерашнее.  Вы для меня многое сделали, я вам благодарна за все, поверьте мне, очень благодарна, а вчера просто нервы не выдержали, пожалуйста, извините меня.

- Мне, Лидия Михайловна, тоже всю ночь кошмары снились, наверное, Виктория послала такой сигнал. По поводу вчерашнего – не беспокойтесь, все забыто, и обсуждать здесь нечего. Надо работать и довести дело до конца. Никто, кроме меня и вас, этого не сделает. Вы знаете! - решил он сказать после секундной паузы. - Иногда мне кажется, что там, где-то далеко - далеко, душа Виктории смотрит на нас и ждет - сможем ли мы одолеть зло или не сможем? Она надеется на нас. Слышите меня? Надеется! Мы должны это сделать, во что бы то ни стало, и нет у нас другого выхода. Слышите?

 Трубка молчала, прошло несколько секунд.

 - Я сегодня зайду к Вам, хорошо?

- Да, - согласился Михаил Андреевич с облегчением, - жду вас.





                Вторая попытка «самоубийства»



Опять шли дни, недели, месяцы. Наступил день очередного заседания. Михаил Андреевич заранее пришел в суд и стоял в коридоре, поджидая потерпевшую.

- Михаил Андреевич, - услышал он голос из-за спины.

Обернувшись, Пушкарев увидел судью.

- Вы по делу Шальновой? – уточнил он.

- Да, - кивнул головой Михаил Андреевич.

- Заседания не будет, я заявил самоотвод.

- Самоотвод? - удивился Пушкарев. - Но почему?

  Судья не ответил, неопределенно махнув рукой.

- Арест отменил, у нее была попытка самоубийства, милиция ко мне приходила, просила изменить меру пресечения, им эти проблемы не нужны.

- Изменили?! Так это же симуляция! - Воскликнул Пушкарев, - симуляция чистейшей воды!

- Возможно, Михаил Андреевич, все возможно, я ведь тоже все понимаю, только зачем мне это нужно? Может быть, симуляция, а может, и нет. Кто его знает? Меня же там не было. Все! - Протягивая руку, произнес судья, - решение принято, пусть другой судья арестовывает. Я свое слово сказал. Всего доброго!
Михаил Андреевич, попрощавшись, остался стоять на прежнем месте. Новость  его немного обескуражила.

- Почему заявил самоотвод? – все еще не мог успокоиться Михаил Андреевич, - Почему? Видимо, не захотел идти на сделку с  совестью, не желал быть исполнителем воли Востриковой, родственница все-таки, не посторонний человек, поэтому, прежде чем заявить самоотвод, отменил постановление о взятии Анны под стражу.

Кому же теперь передадут дело – вот в чем вопрос?

Опять шли дни и недели.  Пушкарев больше не справлялся в канцелярии по поводу очередного судьи. Лидия Михайловна несколько раз звонила по телефону, интересовалась, когда же будет заседание. Михаил Андреевич отвечал, что придет повестка, вот тогда и узнаем.

 Вскоре стало известно, кто будет рассматривать дело. В этот раз фамилия судьи Михаилу Андреевичу ничего не говорила - ни сват, ни брат, ни сестра, - хоть в этом повезло!

Наступил день заседания. В назначенное время прибыл прокурор, Вострикова, Анна и Раиса не явились. Но вопрос судьи, – «Что будем делать?», Пушкарев ответил кратко – «Изменять меру пресечения».
 
Прокурор, как водится, возражал, дескать, тяжелое душевное заболевание. Но судья в этот раз согласился, чем немало удивил Пушкарева.

Анна отсутствовала в суде, поэтому арест был поручен органам внутренних дел. Милиция долго искала, и как выяснилось потом: успешно и результативно, обнаружив Анну … в отделении психоневрологического диспансера. Получив в руки справку о тяжелом заболевании, милиция развела руками, но младшего сержанта возле палаты поставила.

 Прошла неделя и вдруг новость.

Как рассказывали Михаилу Андреевичу: ночью кто-то передал Анне пригоршню таблеток (бензонал), после чего в больнице  произошло чрезвычайное происшествие - суицид. Опять крик на всю округу: самоубийство, самоубийство! Анна проспала подряд двое суток, потом промыли желудок, и угроза жизни миновала.

История повторилась. Ровно через неделю от Востриковой поступило в суд  очередное заявление об отводе. На трех листах убористым почерком защитница подсудимой доказывала: причина повторной попытки лишить себя жизни - судья заранее высказал свое мнение о виновности подсудимой.

- Наверное, само слово «самоубийство» и производит должный эффект, поэтому и отвод удовлетворили, - с досадой проговорил Пушкарев, выходя из суда.

 Опять томительные дни ожидания и беспокойства. Через два месяца вновь пришлось Михаилу Андреевичу посетить канцелярию. Фамилия нового судьи привела его в расстроенные чувства. Сомнений в порядочности  и профессионализме  судьи у Пушкарева не было, но он знал, что судья крестила сына Востриковой. Кума!



продолжение следует