Часть 4. ГСВГ, Финов

       В этом доме (в центре снимка), на первом этаже, жила наша семья в 1956-1960 годах. В то время он не был таким нарядным. Не было и мансарды. Крыша дома была плоской. В дом мы входили через крытую застекленную веранду. Ее боковая и задняя стенки были деревянными, оконные рамы высокие, решетчатые. В них были вставлены небольшие, размером со стандартный лист бумаги, стекла… Палисадник от улицы был отгорожен высоким штакетником. Его дальнюю сторону прикрывал ряд высоких и очень густых кустов сирени. Ближняя сторона была огорожена невысоким штакетником, высотой около 70 см.
       Под старым асфальтом на дороге виден еще более старый и под ним булыжное покрытие. По нему не только мы, детвора, бегали, по нему, в свое время, и фашисты  ходили. Вдали, в конце нашей улицы, видна легковая машина. Она движется по автодороге мимо бывшего нашего жилого городка со стороны FinowFurta в сторону Eberswalde-Finow. Она проезжает как раз напротив того места, где находился контрольно-пропускной пункт(КПП). Первого дома, который у самого перекрестка, в те далекие годы не было. Он выстроен почти на том месте, где стояло здание КПП. А напротив него, вдоль улицы, по ее правой стороне, стояло длинное одноэтажное здание Военторга…
   
    ПЕРЕЕЗД.
       Где-то в середине осени 1956 года состоялся наш переезд из Вернойхена в Финов. Между городами, а если точнее – между гарнизонными жилыми городками, расстояние было небольшое – всего  двадцать три километра по прямой, строго на север. Но если по самой короткой дороге, через Гекельберг и Эберсвальде, то получалось около тридцати пяти километров… Об этом с удивлением узнал много десятилетий спустя, разглядывая вытащенную из семейного архива старую, потертую на сгибах, карту-километровку Берлина и его окрестностей,  изданную в Германии в 1954 году. Отец всегда брал ее с собой, выезжая на рыбалку или охоту… Но в то время мне казалось, что мы переехали куда-то очень далеко, в совсем другой, не похожий на прежний, мир. И даже, как-будто бы, в другую временную эпоху…
 
       Помню, в день переезда было сумрачно и прохладно. Все наши вещи уместились в крытом брезентом кузове американского «Студебеккера». Часть мебели мы оставили на старом месте новым жильцам. Но и в Финове нас ждала не пустая квартира. Всей семьей мы уместились в салоне небольшой легковушки. Не запомнил, какой модели была машина. Было сыро и зябко. Отец сел рядом с водителем. Мы, втроем, с мамой и с сестренкой, грелись на заднем сидении, тесно прижавшись друг к другу. Наверно, это был единственный случай в моей детской жизни, когда я не особенно интересовался тем, что происходило за окнами машины. Может, приболел… Или наш переезд происходил рано утром и просто хотелось спать.

       Мы въехали в Эберсвальде с юго-восточной стороны, пересекли его насквозь с востока на запад и продолжили движение в сторону Финова. Параллельно нашей дороге, севернее её, то приближаясь к ней, то удаляясь, тянулись две водные артерии – Finow-Kanal и Oder-Havel Kanal… В 45-м именно здесь, в районе дороги и каналов шли тяжелейшие бои. С севера, на помощь осажденному Берлину, согласно приказу Гитлера, пыталась прорваться крупная группировка немецких войск… Не получилось… Не смогли… По этой дороге мы и двигались к месту нашего назначения.

       Оставив позади себя западные пригороды Эберсвальде, мы проехали всего пару километров вдоль лесного массива и как-то незаметно оказались уже на главной улице Финова. Этот город мы тоже проехали насквозь с востока на запад… За промелькнувшими на выезде из Финова домами, слева от дороги потянулось деревянное ограждение нашего жилого городка, за которым нам предстояло провести четыре интересных, но, увы, так быстро пролетевших, года… Сегодня два эти города так разрослись, что слились в один населенный пункт Eberswalde-Finow… 
 
                ЗНАКОМСТВО.
       Гарнизон занимал обширную территорию между городами Finow и Finow-Furt и находился южнее соединяющей их автодороги. Аэродром почти со всех сторон был окружен лесным массивом. Большинство военных объектов – штабы, казармы, склады,  различные служебные и хозяйственные здания, места хранения и парковки различной военной техники, располагались среди берез, сосен и других лесных деревьев.
 
       Гарнизонный жилой городок, в котором проживали офицеры и члены их семей, находился на юго-западной окраине Финова и состоял из двух параллельных улиц, протянувшихся от дороги Фино-Фурт – Эберсвальде, перпендикулярно к ней, с севера на юг. Между домами соседних улиц, как в обычном селе, находились садово-огородные участки. От самого Финова, в то время, городок отделялся узкой полоской леса, которая, постепенно расширяясь, тянулась вдоль гарнизонного ограждения с наружной стороны также с севера на юг и соединялась за городком с основным лесным массивом. Сегодня лесополосы уже нет. На ее месте выросла новая улица, застроенная небольшими домами…

       Наша улица начиналась сразу за КПП. Сегодня она называется Zum Samithsee… Вдоль ее правой стороны, если смотреть от КПП, стояли в ряд «разнокалиберные» по архитектуре, в основном одноэтажные, с мансардами, жилые дома. У них были красные черепичные крыши, а со стороны улицы, под окнами, перед каждым домом были небольшие, аккуратно ухоженные палисадники. Самый первый дом в этом ряду, отстоящий от КПП примерно на 50-70 метров, был двухэтажный и двухквартирный с необычной для этих мест плоской крышей. Именно в этом доме нашей семье и была выделена квартира на первом этаже…

       Левая сторона улицы была более разнообразной. Вплотную к КПП примыкало  длинное одноэтажное здание барачного типа, в котором находился магазин Военторга. В нем можно было купить все – от любых продуктов, до любых промтоваров… Из-за нашего близкого с ним соседства все жители городка шли за покупками мимо наших окон. Далее, вдоль улицы, протянулась небольшая роща размером примерно 50 на 200 метров, в которой росли сосны, березы, клены и различного вида кустарники. Узкий «фасад» рощи, выходящий на улицу, находился как раз напротив нашего дома.

                О РОЩЕ И НЕ ТОЛЬКО…
        Роща с трех сторон, «подковой», обтекала единственный в городке оставшийся с войны разрушенный жилой дом, грустно смотревший на улицу своим сохранившимся фасадом с пустыми глазницами окон. Кроме фасада сохранилась и задняя стена дома, но черепичная крыша была полностью обрушена внутрь между этими стенами. Под развалинами полностью сохранилось невредимым подвальные помещения, которое, конечно, мы тщательно исследовали. Раздумывая о причинах странного характера разрушений этого дома и отсутствия следов взрыва, мы с друзьями пришли к выводу, что крыша могла обрушиться скорее всего от воздействия сильной взрывной волны от упавшей где-то в стороне от дома бомбы большого калибра. Если бы было прямое попадание, развалились бы и стены и был бы поврежден подвал.

        И роща и разрушенный дом были излюбленным местом нашего времяпрепровождения. Вот где нам с друзьями было раздолье! Среди поросших кустами развалин этого дома мы играли в войну, устраивали привалы между «боями», обсуждали наши дела и строили планы на будущее. Особенно интересно было обсуждать просмотренные в Доме Офицеров художественные фильмы и мультики или прочитанные в книжках истории. Но особенно нравилось нам разводить костры, для которых мы собирали сухие сучья. В роще этого добра хватало… И, конечно, ломали и подбрасывали в огонь свежие зеленые сосновые ветки, которые горели с веселым треском, наполняя всю округу вкусно пахнущим дымом… А потом, в дышащих жаром угольях, мы пекли принесенную из дома картошку и, обжигаясь, с наслаждением ели ее вместе с обгоревшей, слегка очищенной, кожурой. И веселились, глядя на свои, перепачканные сажей, физиономии.

       В памяти хорошо отложились березы… Они запомнились потому, что весной мы, мальчишки, добывали из них березовый сок. У каждого из нас были свои перочинные ножики. Выбрав себе дерево, мы лезвиями ножей высверливали дырочки в стволе и прикладываясь губами к коре, пили сок прямо из дерева. А вытекал он буквально струйкой. Иногда мы вставляли в отверстия подходящие трубочки и набирали сок в припасенные банки. Хорошо помню, что после утоления жажды, мы камнями забивали в дырочки выструганные деревянные чопики-пробки. Жалко было оставлять на дереве открытую ранку с напрасно вытекающим соком…

       А еще роща запомнилась потому, что от нее исходил, особенно в сырую туманную или дождливую погоду, чудный лесной запах – запах хвои, прелых листьев и грибов – родные для меня запахи детства.

                ПРОДОЛЖЕНИЕ  ЗНАКОМСТВА.
       Далее, за разрушенным домом, по левой стороне улицы тоже стояли дома, среди которых была и наша начальная школа, в которой я учился со второго по четвертый класс. Расстояние между вторым и третьим домом на левой стороне было увеличенным и в глубине этого пространства стояло высокое темно-серое здание необычной архитектуры. У него была островерхая крыша из темно-красной черепицы и высокие узкие окна. Здание было окружено старыми раскидистыми каштанами, под которыми летом царил такой густой полумрак, что даже камни фундамента и земля рядом с ним покрывались тонким налетом зеленого мха…

       Позже я узнал, что это здание когда-то было церковью немецких протестантов – кирхой. Верхняя часть ее башни-колокольни, «срезанной» то ли войной, то ли приказом начальства, была на одном уровне с коньком крыши и потому не бросалась в глаза. Во время нашего проживания в городке здание кирхи было приспособлено под Дом Офицеров. Просматривая сегодняшние спутниковые снимки нашего городка с сожалением констатировал - с выводом наших войск из Германии бывшее здание кирхи было полностью кем-то разрушено, кирпичи и строительный мусор вывезены в неизвестном направлении, и на снимках, среди буйных зарослей кустарника, с трудом различался контур фундамента снесённого здания. Странно даже, кому и зачем всё это понадобилось…

       За Домом Офицеров на тыльной стороны улицы с ее садами-огородами находился стадион. Вдоль его западной стороны были вкопаны скамейки для зрителей, а вдоль восточной тянулось традиционное гарнизонное ограждение: снаружи – деревянный глухой забор, а с внутренней стороны – забор из колючей проволоки. В некоторых местах, в нижней части забора, доски не были закреплены. Раздвигая их, не только мы, мальчишки, выбирались на разведку окружающей местности, но и взрослые, целыми семьями выходили прогуляться и отдохнуть в лесу, на природе…

       На современных снимках гарнизона, сделанных со спутника, наглядно видны изменения, которые произошли на территории жилого городка за прошедшие 60 лет. Жилые дома полностью обновились и выглядят красиво, как новые. Ограждение жилого городка отсутствует, но по ровной линии кустарника, протянувшейся с севера на юг, параллельно стадиону, четко видно, где оно проходило. Стадион превратился в огромный бесформенный пустырь. С западной стороны на него вылезли огороды и хозяйственные постройки новых жителей городка. О прежнем существовании стадиона сегодня можно догадаться лишь по хорошо заметному в северной его части овалу бывшей гаревой дорожки, потому что внешний вид травы, растущей на ней все эти годы, сильно отличается от той, которая растет за ее пределами. Напротив нашего дома, вместо разрушенного, также выстроен новый дом. Исчезло и здание военторга. На его месте теперь также заросший кустарником и бурьяном пустырь. И уже нет ни КПП, ни ворот, ни ограждения…
 
                ГАРАЖ.
       Правая сторона улицы начиналась с большой, примерно 40 на 50 метров, прямоугольной площадки, потянувшейся от гарнизонного забора до стены нашего дома. Она была ровная, покрыта щебнем и хорошо укатанная. Очевидно, «при немцах» использовалась для стоянки машин. В ее дальнем от нас, по диагонали, углу, прижавшись к гарнизонному ограждению, находился кирпичный гаражный бокс, высотой примерно в полтора-два этажа. Из-за его двух огромных створок ворот он больше  походил на самолетный ангар. Створки всегда были приоткрыты. По-видимому, при фашистах, это здание служило гаражом для спецмашин.
 
       Размеры гаража были довольно внушительны. В нем вполне, если в два ряда, могли бы уместиться четыре грузовые машины. Удивительно, что командованием гарнизона это здание никогда не использовалось. Хотя бы под склад. Оно было абсолютно пустым и аккуратно прибранным. Пол в нем, по всей площади, был засыпан чистым желтым песком с глиной и утрамбован. И, несмотря на то, что нигде не было видно ни малейшего пятнышка от подтеков масла, солярки или бензина, внутри здания постоянно держался стойкий густой запах горюче-смазочных материалов. Сейчас и этого здания уже нет, только заросшие бурьяном и кустарником остатки фундамента.
 
       Мы, детвора, исследовали этот гараж сверху донизу. И особенно тщательно – подоконники небольших окон, расположенных в ряд на двух противоположных стенах,  под потолком, на высоте около двух с половиной метров. Вдруг, какой-нибудь фриц там чего-нибудь позабыл… Но ничего, заслуживающего нашего внимания, мы не нашли. Очевидно, что все уже было тщательно обследовано кем-то до нас… Четыре года спустя гараж, все же, наполнился жизнью. Когда нам пришла пора уезжать в Союз, нужно было как-то упаковать наши крупногабаритные вещи – мебель и пианино… Отец выписал доски. Их привезли, сгрузили, занесли под крышу этого самого здания и…  работа закипела.

       Каждый день, возвращаясь со службы, отец уединялся в свою «мастерскую» и как заправский плотник, по заранее рассчитанным размерам и чертежам, пилил доски и сбивал из них разнокалиберные ящики. Они оказались настолько удобными и прочными, что выдержали не только транспортировку по железной дороге из Германии в Ростов, но и неоднократные, в течение года, переезды на поездах и грузовых машинах, перемещения с одного склада на другой, пока мы не получили квартиру. Я использовал любую свободную минуту, чтобы не только посмотреть, как рождаются эти ящики, но и хоть в чем-то помочь отцу в его работе. Иногда, кроме меня, в гараж заглядывали и более серьезные зрители. Многие офицеры, из числа наших знакомых, приходили, смотрели на работу отца, прикидывали… Ведь рано или поздно и им придется столкнуться с такой же проблемой – как благополучно перевезти на Родину приобретенные в Германии вещи.
 
                ДИСПОЗИЦИЯ…
       Гарнизонное ограждение, обойдя с двух сторон площадку с гаражом, подходило к нашему двору, поворачивало на 90 градусов вправо и шло параллельно проходящей метрах в тридцати от него, почти никогда не смолкающей дороги из Финова на Фино-Фурт. А по эту сторону ограды был наш сад, в котором росли фруктовые деревья и ягодные кустарники. Между садом и домом был небольшой внутренний дворик, который отделялся от сада живой изгородью из разросшихся высоких кустов сирени и вишневой  поросли, с узким проходом сквозь нее, от которого далее через весь сад тянулась длинная тропинка.
 
       Все дома на нашей стороне улицы и на параллельной ей, соседней, имели похожие земельные участки, засаженные  фруктовыми деревьями и кустарниками. Между участками, относящимся к разным улицам, была проложена не широкая грунтовая дорога, с стоящими на ней мусоросборниками. Они имели вид тонкостенных, из армированного бетона, «кубиков», со стороной, примерно, в полтора метра и высотой чуть больше метра.

                О САДЕ И ВАРЕНЬЕ…
       Фруктовые деревья в саду были высажены вдоль забора в один ряд. Их было немного -- всего одна яблоня и по одной вишня и черешня. Вдоль противоположной стороны участка росли кусты красной смородины и крыжовника. Деревья в саду были старые, раскидистые, но давали неплохой урожай. Особенно любима мною, была черешня. На нее было удобно залезать. И часто, сидя на толстых ветках, я подолгу наблюдал за проезжающими мимо нас по дороге немецкими машинами и велосипедистами…

       Когда приходило время, мы все наслаждались дарами природы, которых хватало и на то, чтобы полакомиться, и на то, чтобы сварить из них варенье. Сколько помню, мама умела очень точно подбирать для конкретного варенья «золотую» весовую пропорцию плодов и сахара, а, главное, умела вовремя заканчивать процесс его варки и, поэтому, варенье всегда получалось очень ароматным и с удивительно красивым по цвету прозрачным сиропом. И потому его «песенка» пелась недолго… Мы с сестрой не давали варенью засахариться…

       Вообще-то, рецепты многих блюд, солений и варения, мама извлекала из одной чудесной книги – большой, толстой и тяжелой. Называлась она – «Книга о вкусной и здоровой пище». Ее можно было рассматривать бесконечно. Помню, на развороте обложки, на фоне изображенного пищевого изобилия, были напечатана цитата из какого-то выступления вождя всех народов тов. Сталина о необходимости полноценного и правильного питания советских людей… В книге было очень много цветных иллюстраций, которые мы, и дети и взрослые, разглядывали с большим удовольствием. Да и сама книга издавала такой приятный запах, что ее не хотелось выпускать из рук… Разглядывая книгу мы ни сколько не сомневались в наличии всего этого изобилия в нашей великой стране…

                НАШ  ДОМ.
       С южной стороны дома, к его боковой стене, примыкало застекленное крыльцо, над которым нависала крона высокого старого дерева, растущего на самой границе с соседним участком. Между деревом и крыльцом был проход во внутренний дворик. За входной дверью в дом находилась широкая лестничная площадка с которой мы заходили в квартиру. С неё же одна лестница вела вверх, на второй этаж, а другая вниз, в подвал. Лестничные пролеты и вверх и вниз были одинаково широкие. Второй этаж занимала семья подполковника, инженера полка. Но его мы видели редко, а болезненного вида жену и двух их дочерей еще реже. Жили они как-то незаметно и большую часть времени проводили или в стенах своей квартиры или уезжали на долгое время в Союз.

       Подвальные помещения повторяли планировку дома и при желании их можно было бы переоборудовать в жилые. Но, как и в других домах, они использовались как склад для хранения всего самого нужного и не нужного. В одном из помещений подвала мы хранили запасы угольно-торфяных брикетов для отопления, которые засыпались с улицы через небольшое подвальное окно. Так делали и все наши соседи.
 
       Конечно, квартира нам очень понравилась. От входной двери она делилась на две половины длинным коридором. В правой половине располагалась гостиная, которая одновременно была спальней родителей. Из гостиной был проход в небольшую комнату-кабинет. Этот кабинет мы делили с отцом на двоих. В нем я делал уроки, читал книги или что-нибудь мастерил. В этом же кабинете однажды появилось пианино и началось мое приобщение к высокому искусству…
 
       В левой половине квартиры сразу за входной дверью в длинном узком помещении находились туалет и ванна. Рядом с ней стоял высокий бак-титан, в котором мы грели воду дровами и угольными брикетами. Далее находилась кухня, за которой, в конце коридора, была наша, с сестренкой, спальня. В общем – весьма даже приличная и по сегодняшним меркам, квартира. В каждой комнате, недалеко от входной двери, стояла огромная, под потолок, печка, отделанная по всей высоте узорчатой глазурованной плиткой. В каждой комнате плитка имела свой цветовой оттенок – фиолетовый, бледно зеленый или синий. Печки топились угольными брикетами которые прессовали из угольной пыли и торфа. Придя с улицы в холодную погоду, так приятно было прижаться к ней всем телом и греться…

     ВМЕСТО  КОЛЫБЕЛЬНОЙ…
       Из всего, что связано с домом, с наибольшим теплом вспоминаются моменты, когда мы с сестрой укладывались спать. Вечером, невзирая на наши протесты и просьбы, мама отправляла нас готовиться ко сну. Пошумим еще немного, угомонимся и, затем, через традиционные туалет и умывальник, направляемся в спальню. И, вот, мама, как всегда, пожелав нам спокойной ночи, выключает свет и прикрывает дверь в нашу комнату…
 
       Тут мы с сестренкой затихаем на своих постелях и во все глаза смотрим в сторону двери. Ждем! И вот на стене, под потолком, в углу комнаты, слева от входной двери  на противоположной от окна стороне, появляется тоненькая вертикальная полоска света высотой примерно полметра. Она медленно перемещается слева направо, проходит над дверью, постепенно делаясь шире и ярче…  Это означает, что со стороны Фино-Фурта, из лесного массива выехала и движется по шоссе в нашу сторону какая-то машина… После прохода световой полоски над дверью, до нас с сестрой начинал доноситься высокий и далекий звук мотора… Потом световая полоска доходила до правого угла комнаты и перескакивала на соседнюю стену и сразу делалась шире. Приближаясь к окну, проходя мимо печки, она начинала распадаться на множество частей, и становилась похожей на современный штрих-код…

       И вот уже, по нарастающему звуку мотора, можно различить тип машины – грузовая или легковая… Светотени, на глазах увеличиваясь по ширине и высоте, все с большей скоростью стремились в сторону окна… И вдруг – внезапно исчезали…  Звук машины, протяжно пропев громкое прощальное «а-а-о-О-О-У-У-И-и-и-и», уступал место недолгой тишине. А в углу комнаты бесшумно скользила по стене уже новая полоска света… Нас с сестрой это завораживало настолько, что… сон приходил быстро и незаметно… Так мы начали потихоньку обживаться на новом месте. Знакомиться с соседями… Интересно, что родители встретили здесь и некоторых старых друзей и знакомых, с которыми их пути пересекались еще в Ораниенбурге, Коттбусе и Коломые… Тесен мир!

                ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗНАКОМСТВА.
       Первым делом, я стал обследовать территорию будущих «боевых» действий… И в первую очередь – развалины дома, находившиеся немного наискосок, правее от нас, через дорогу. Между его сохранившимися стенами лежали остатки крыши и потолочных перекрытий. Удивительно, что между внешними стенами здания сохранилась и часть внутренней стены, на которой как-будто висела в воздухе огромная кирпичная дымовая труба. Глядя снизу на нее и на плывущие над ней облака, казалось, что труба качается. На этой же стене, со следами ступенек упавшей лестницы, на уровне межэтажной площадки, сохранилась ниша туалета, со стоящим в ней унитазом… Весь этот дом и «джунгли» вокруг него из в беспорядке выросших деревьев и кустарников, слившихся с рощей, был идеальным местом для наших мальчишеских игр…

       В процессе ознакомления с новым местом нашего проживания, мне пришлось убедиться, что гарнизон в Финове занимал куда более обширную площадь, чем Вернойхенский гарнизон. Но, поскольку, аэродром и вообще, служебная зона, находились от жилого городка на более значительном удалении, чем в Вернойхене, почти под Фино-Фуртом, мы, мальчишки, забредали в ту сторону редко.
 
                ТАИНСТВЕННЫЙ  ДОМ.
       Еще одно здание, отмеченное печатью войны, не разрушенное, но и нежилое, больше похожее на каменный барак, было следующим за нашим домом, в соседнем дворе… Здание было длинным, узким, одноэтажным, с пустыми, без стекол и рам оконными проемами, с выбитыми дверями, но с сохранившейся крышей. Внутри помещений ничего другого, кроме  обломков кирпичей на бетонных полах, не было… Дом выходил на улицу своей торцевой стороной, а его  боковая стена, с темными глазницами окон, тянулась параллельно разделяющему наши дворы ограждению из проволочной сетки.
 
       Каждым летом, среди буйно растущей под окнами этого дома травы появлялись два-три удивительно красивых цветка на длинных стеблях, с пятью или шестью длинными, оранжевого цвета, лепестками и ажурными тычинками. А на сохранившей следы побелки оштукатуренной стене, чьей-то рукой, синей краской большими буквами были выведены два, загадочных тогда для меня, слова – Балашов, и чуть правее и ниже – Аркадак… Сколько лет этой надписи? С военных времен или она появилась в уже в послевоенное время? Так и осталось загадкой…

       Но однажды у нас дома появилась толстенная увесистая книга – географический Атлас офицера. Это был один из томов, входящих в подписную  многотомную серию – «Библиотека офицера», на которую подписался отец. После недолгих поисков я нашел в нем два города с этими названиями, находящимися в Саратовской области недалеко друг от друга. Стало понятно, что следуя привычке оставлять памятные записи не только на стенах рейхстага, но и на других вертикально стоящих стенах в Германии, кто-то из наших, очевидно, солдат обозначил место своего проживания в Союзе. А через много-много лет, на востоке страны, в поезде дальнего следования, мне встретился человек, который когда-то, вскоре после нас, тоже служил в Финове. И удивительно, когда мы обменивались своими воспоминаниями о нашем пребывании в Финовском гарнизоне, оказалось, что он помнит и наш дом, и находящийся рядом, заброшенный… И когда я только произнес – Балашов, мой попутчик досказал – Аркадак… Все-таки, тесен мир…

       Удивительно, что мы, детвора, никогда в своих играх в этот дом не забегали. Почему-то не хотелось… Как будто что-то, внутри нас, не пускало… И красивые оранжевые цветы никто никогда не срывал. Хотя они были видны не только с нашего двора, но и всем, кто проходил мимо этого дома… Сегодня, спустя много десятилетий, размышляя обо всем, что видели наши глаза, опираясь на дополнительную информацию о тайнах Третьего Рейха, на ум стали приходить некоторые размышления, которыми поделюсь позднее.

       Кстати, географический Атлас офицера стал моей настольной книгой на долгие годы и даже десятилетия. Кроме географических карт в нем находились планы крупнейших городов мира. Изучать Атлас мне помогали почтовые марки, которые я собирал. Названия государств или колоний принадлежавших Англии, Франции и некоторым другим странам были незнакомы. Но тем интересней было найти их в Атласе и что-то о них узнать… Красочные изображения животного и растительного мира, а также изображения с политической, исторической и спортивной тематикой, расширяли кругозор и создавали эффект присутствия в интересном месте или при совершении какого-либо события, отображенного на марке. Потому география и история были для меня самыми любимыми предметами в школьные годы и на уроках мне доставались только отличные оценки.

                ПРО  ОЗЕРО.
       По сравнению с Вернойхеном, в Финове интересных для нас мест было не меньше… Чего стоило только наличие на западной окраине жилого городка, за второй улицей, небольшого, диаметром около 100 метров, но глубокого озера с песчаными, поросшими камышом, берегами. Оно делало нашу жизнь в городке намного интересней. А если учесть, что озеро «до краев» было наполнено щуками, окунями, плотвой и красноперкой, то ничего не оставалось делать, как становиться рыбаком. Впервые в жизни я поймал свою рыбку именно на этом озере. И на всю жизнь сохранил любовь к этому чудному мужскому занятию – рыбалке. Что может сравниться с волнующим  зрелищем резко ныряющего в глубину поплавка и сладостным ощущением трепещущей на конце лески тяжести не желающей покидать свою стихию, рыбы.

       Старожилы городка рассказывали, что раньше на месте озера был глубокий песчаный карьер. Однажды на его дне открылись и начали бить родники… Постепенно карьер наполнился водой и превратился в настоящее озеро с довольно крутыми берегами и глубиной – даже страшно было себе представить, до двадцати метров! Говорили,  что на его дне увяз в песке немецкий танк, и нашим командованием делались безуспешные попытки его вытащить…

       С западной стороны из озера вытекал небольшой ручеек. Он петлял среди осоки и камышей по влажной луговине в направлении к соседнему, гораздо большему по площади, озеру, почти со всех сторон окруженному лесом. Его  подболоченный берег и подходы к нему были покрыты такими плотными и обширными зарослями камыша, что мы даже не пытались подобраться к чистой воде для рыбалки. Да и как-то страшновато было одним в таком диком месте…

                ПРО  «ЧУДУ-ЮДУ ГРЕМУЧУЮ».
       Недалеко от нашего озера, ближе к аэродрому, находился довольно глубокий песчаный карьер, в котором, как мне казалось, легко мог бы «спрятаться» двухэтажный дом. Когда мы, детвора до него добирались, то с большим удовольствием кувыркались вниз по крутым сыпучим песчаным склонам до самого дна… Но после одной находки, мы стали осторожнее в играх, и более внимательны к обнаруженным нами «мелочам»… Как-то, в очередной раз, скатились вниз по сухому песчаному «рафинаду», мимо чернеющего на нем,  как нам показалось, камешка. Оглянулись… А камешек-то вырос!? Как жучки майские, заработали руками и ногами… Назад… Вверх… Посмотреть…

       Окружили… Молчим… Из песка, сантиметров на двадцать пять - тридцать, торчит крашеный светло-серой краской стабилизатор и часть корпуса то ли большой мины, то ли небольшого калибра авиабомбы, диаметром примерно  сантиметров двенадцать, не меньше… Когда мы на своих попках съезжали вниз, туда же, за нашими телами пополз и песок… Вот и вылезла на свет Божий «чуда-юда гремучая». Хорошо, что никто на нее не наткнулся… Как говорится – Бог миловал. Все мимо нее проскочили… Никто из нас руки не протянул – потрогать. А ведь всего-то нам было тогда лет по восемь-девять… Но уже научены были чужим горьким опытом. И родители рассказывали, и в школе предупреждали – не прикасаться к найденным боеприпасам…  Очень много детей, да и взрослых, погибло после войны. Кто из-за своей глупости, кто-то по неосторожности, а кто-то из-за смертельно опасного любопытства! В то время в газетах часто писали про подобные случаи…

       Оглядываясь, мы осторожно съехали вниз и в стороны от опасной находки и в другом месте стали выбираться из карьера. А когда выбрались, рассказали первому попавшемуся нам на дороге офицеру о своей находке… Он всех нас похвалил и от лица службы и от себя лично объявил благодарность за бдительность и осторожность… Конечно, мы засияли от радости! При следующем посещении  карьера, «чуды-юды» мы там уже не увидели… 

                О  ПРОДПАЙКЕ.
       Семьям офицеров выделялся продовольственный паек. В него входил полный набор необходимых продуктов, включающий в себя не только мясо и мороженую рыбу, но и разнообразные овощи – картофель, морковь, свеклу, свежую или квашеную  капусту и настоящие русские соленые огурцы. Именно они мне как-то особенно запомнились,  потому что своим необычным вкусом и ароматом сильно отличались от немецких сладковато-пряных консервированных огурчиков, которые мы покупали в магазине Военторга. Когда мы приносили со склада огурцы, тогда в нашем меню появлялся суп-рассольник, который всем нам очень нравился. Кроме всего этого, в паек входили и специи – сухая горчица в порошке, лавровый лист, корица, перец и соль… А еще давали галетное печение… Все продукты, кроме мяса и рыбы, мы, обычно, получали сразу. Ну, а «главные» продукты брали на складе в течение месяца по специальным талонам, по мере надобности.
 
       Раз в месяц отец приносил домой листки с распечатанными на них талонами. Сначала мы с мамой ходили на склад за продуктами вместе. Но когда дорожка была уже «протоптана», да и я подрос, мама стала доверять мне ходить на склад одному. Она вырезала ножницами нужные талоны, инструктировала, наставляла и отправляла меня в «дальнюю» дорогу. Примерно в середине своей длины обе наши улицы под прямым углом, с востока на запад, пересекала грунтовая дорога. Гораздо позже, уже после нашего отъезда, на ней появились дома и она тоже стала улицей… Дорога упиралась в пустырь, от которого веером расходились грунтовые дорожки и тропинки, ведущие к озеру, к песчаному карьеру, к продовольственному складу или мимо него в служебную зону и далее на аэродром…
 
       Пустырь и прилегающая к нему местность находились в районе песчаных залежей. Пересечение дороги и второй улицы было «облагорожено» большой круглой клумбой, диаметром около восьми метров, на которой в песке, каким-то чудом, росли, довольно чахлые, «анютины глазки». Клумба была огорожена «по-нашему» – надежно и просто. Вокруг нее, по периметру, были вбиты в песок деревянные колья и по их верхушкам, примерно в полуметре от земли, была протянута… нитка колючей проволоки.
            
       Я запомнил эту клумбу на всю жизнь. Когда отец купил мне велосипед, добираться в любую точку гарнизона стало намного проще. В том числе и на склад. Однажды, в сухую погоду, я разогнался и хотел проскочить мимо клумбы на скорости, потому что по песку крутить педалями велосипеда было очень тяжело. Но до меня мимо клумбы проехал грузовик. И песок разворошил, и колею оставил…
Влетел я в этот песок, скорость упала, с трудом кручу педали и… под острым углом… все ближе и ближе к «ограждению». Как завороженный – и отвернуть не получается, и останавливаться не хочется. А надежды не теряю. Вдруг – прокручу и проскочу. Дальше было не интересно… Не проскочил! Под острым углом въехал в проволоку… До сих пор у меня, чуть выше правого колена, сбоку, белеет  длинный шрам от встречи с «прекрасным»…

                СКЛАД.
       Продовольственный склад находился на полпути между служебной и жилой зонами. Чтобы добраться до него, нужно было пройти по дорожке за «таинственным» домом, между садами до соседней улицы, и уже по ней идти в сторону аэродрома.
Все запасы продуктов питания находились в ведении продовольственной службы ОБАТО (батальона аэродромно-технического обеспечения). На обширной территории среди редких деревьев старого соснового леса располагались хранилища для продуктов. В  длинных буртах хранились укрытые соломой и присыпанные землей овощи – морковь, свекла и что-то еще, съедобное… А в таких же длинных, но сумрачных и холодных погребах хранилась картошка, стояли бочки с соленьями – капустой, яблоками и огурцами… Запомнилось, как просто и надежно хранилась свежая капуста. Длинная корневая часть кочанов не отрезалась. На ровных площадках кочаны укладывались корневой частью вверх и засыпались песком. Когда нужно было достать кочан, то его просто вытаскивали за торчащий из песка корень…

       Продукты мы получали на складе, в отдельно стоящем здании, которое было похоже на огромную пустую коробку кубической формы. Оно было сделано из деревянных брусьев, обшито почерневшими от времени досками и стояло на высоком каменном фундаменте. Его корпус, высотой с двухэтажный дом, выглядел черным утесом на фоне золотисто-коричневых стволов и темно-зеленых крон раскидистых сосен. Чтобы войти на склад, нужно было подняться по довольно высоким ступенькам крыльца. За скрипучей дверью находился небольшой тамбур, а за ним огромный квадратный зал с высоким, до четырех-пяти метров, потолком. Стены его были выкрашены светло-синей краской. Вдоль двух смежных стен тянулись прилавки-столы, оббитые оцинкованной жестью. Верхний свет проникал в зал через ряд небольших, расположенных почти под самым потолком, окон, отчего внутри было спокойное и приятное для глаз голубоватое освещение.
 
       И зимой и летом внутри помещения было одинаково прохладно. Но, пожалуй, главной достопримечательностью был стоящий на складе устойчивый, очень сложный из-за множества составляющих, приятный запах свежих продуктов и специй, который действовал на всех, ожидающих своей очереди на получение продуктов, умиротворяюще. Наверно потому, что будил гастрономические мечты… Продукты выдавали кладовщики – солдаты срочной службы, одетые поверх формы в чистые белые халаты или фартуки. Иногда в зал выходил важный, как генерал, начальник склада – старшина сверхсрочной службы. С ним очень уважительно здоровались те, кто уже был с ним знаком, кто обращался к нему с какими-либо персональными просьбами. В летнее время вся складская территория густо зарастала сочной зеленой травой. Когда мы, в своих путешествиях по городку оказывались недалеко от склада, то иногда, проголодавшись, проделывали в земляных насыпях узкие норки и запуская в них руку, добывали себе морковку на пропитание. Лишь бы домой не появляться… А то мамы больше гулять не пустят…

                СКВОРЕЦ.
       Однажды, загрузившись продуктами, я возвращался со склада домой. В одном месте, между садами, находилась детская площадка, окруженная высоких деревьями – кленами, березами и разросшимся орешником. В середине этой площадки был вкопанный  столб с закрепленным на нем сверху, легко вращающимся на подшипнике колесным диском от грузовой машины. К диску было привязано несколько длинных прочных веревок. Их нижние концы были завязаны в виде широких петель, сидя в которых мы, детвора, крутились вокруг столба, как на карусели…

       Дело было весной. Проходя через площадку, я увидел на одной из веток, нависающих прямо над тропинкой, самозабвенно поющего скворца. Он буквально захлебывался от своего птичьего счастья! Я невольно остановился и заслушался… Таких разнообразных трелей, посвистываний, прищелкиваний и других жизнерадостных звуков как-то раньше даже и не приходилось слышать. А скворец не только пел, но и весь прогибался, закидывал головку назад, тряс в экстазе крылышками, топорщил перышки…

       Загляделся я на его радость, послушал его арию. Но… пора идти домой. Не успел сделать пару шагов по тропинке, как мне на голову что-то шмякнулось, теплое и мокрое… Осторожно посмотрел вверх. А скворец свою головенку наклонил и одним блестящим глазком на меня поглядывает. Мол, прости, не хотел…  Ну, думаю, спасибо, наградил! Однако, снайпер – точно в макушку попал… Иду домой и размышляю, а если бы коровы летали? Представил себе и так весело стало…

                ИНТЕРЕСНАЯ НАХОДКА.
       Как-то весной мама купила в городе, в одном из немецких магазинов, семена лука, укропа, петрушки, редиски и каких-то еще овощей. Выбрав подходящий день, мы вышли в сад вскопать землю под грядки. Копали по очереди. Вдруг я заметил, что совсем рядом со старым кустом сирени, отделяющему наш внутренний двор от сада, среди травы и почти вровень с землей выглядывает ребро бетонной плиты толщиной около трех сантиметров. Заинтересовался, начал расчищать бетон от земли и травы и обнаружил, что  вкопанные вертикально плиты образуют в плане квадрат с размером одной стороны немного меньше полутора метров. А, вот, на какую глубину уходит обрамленная бетоном яма – это предстояло мне выяснить в будущем…

       Летом, когда начались школьные каникулы, я вспомнил про эту загадочную за яму. И вот однажды, вооружившись «взрослой» штыковой лопатой и захватив с собой небольшой детский совок, вышел в сад и как заправский археолог начал свои раскопки… Сняв верхний слой дерна и немного углубившись я увидел, что это была не обычная мусорная яма для бытовых и пищевых отходов, а захоронение использованных или вышедших из строя технических изделий и различных деталей от радиоаппаратуры… Постепенно на краю ямы росла гора моих находок – радиолампы, провода, конденсаторы, какие-то «железки» непонятного назначения и даже целый блок радиоаппаратуры… Все это было когда-то и кем-то весьма старательно присыпано землей… Впрочем, по сохранившейся кое-где маркировке и надписям было понятно, что захоронение было сделано немцами еще во время войны.

       Внимательно прощупывая каждый комочек земли, на глубине примерно чуть больше полметра, я, каким-то чудом, обнаружил малюсенький предмет. Расчистив его от грязи, обомлел от радости… На моей ладони лежал маленький самолетик размером примерно два с половиной на два с половиной сантиметра, по форме напоминавший  бомбардировщик Юнкерс с двумя моторами. Он был изготовлен из пластмассы розового цвета, похожей на ту, которая используется для изготовления зубных протезов. Хотя, скорее всего, это и было раньше зубным протезом…
 
       На крыльях и фюзеляже самолета были крохотные, ювелирно четкие изображения черных крестов, а на хвостовом оперении, с обеих сторон киля, была изображена еще более крохотная свастика. Интересно, что как и на найденном в Вернойхене автомате краска была нанесена в подготовленные углубления и потому стереть ее было практически невозможно. Нижняя сторона самолетика была плоская, и можно было догадаться, что подобного вида модели могли использоваться в штабах при планировании авиаударов – их удобно было двигать на расстеленных картах…

                НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ ПО ПОВОДУ…
       Конечно, с тех пор много воды утекло… Сейчас сожалею, что после обнаружения самолетика прекратил свои раскопки. Видно переключилось внимание на что-то еще – другое и важное. Впрочем, мы могли всей семьей и в отпуск уехать… Но сегодня, вспоминая эту и другие находки, вспоминая наш дом и то, что его окружало, вспоминая то, что читал о войне, и о том, как немцы строили и маскировали командные пункты, ловлю себя на мальчишеских мыслях… Эх, если бы повнимательней осмотреть наш подвал и прилегающую к дому территорию! Ведь как-то увязываются в единый сюжет возникающие вопросы и размышления…

       Дом нестандартной планировки мог служить апартаментами для высоких гостей. Широкие лестничные пролеты, позволяющие свободно идти по ним одновременно трем человекам в ряд. Или средний – на пару ступенек впереди. Так ходили высокие чины Третьего Рейха в сопровождении офицеров охраны… Рядом с домом – идеально ровная, размером с две баскетбольных площадки, покрытая утрамбованным щебнем автостоянка, с гаражом для спецмашин… А какие тайны хранил длинный пустой и явно не жилой дом, состоящий из череды нескольких помещений, окна которых выходили только в одну сторону, в сторону нашего дома. Ведь в самом доме нет ни малейшей вещи или предмета, по которым можно было бы догадаться о его прошлом. Хотя можно предположить, что это были помещения для охраны. Кем-то в здании все было старательно прибрано… Как и в гараже… И явно – не нашими, а немцами. И только куски битого кирпича, неизвестно откуда взявшиеся и как-будто нарочно разбросанные по бетонным полам… У дома-то все стены целые, разрушений нет…

       Если бы наши наводили здесь чистоту и порядок, то, наверно, использовали бы эти помещения для каких-либо целей… Найденные мной останки аппаратуры и радиодетали, и особенно самолетик, явно относились к штабным аксессуарам… Все это сейчас наводит на мысль, что возможно здесь, где мы жили, находился замаскированный командный пункт, из которого осуществлялось руководство боевыми действиями авиации вермахта к востоку от Берлина. Здесь – в смысле, под землей… Немцы умели прятать, маскировать свои секретные объекты. И, вполне возможно, что вход в него был из подвальных помещений нашего дома… А плоская крыша – идеальное место для размещения радиоантенн… Эх! Пришли бы эти мысли лет на шестьдесят раньше… Да если бы вовремя и хорошо поискать…

                ДОМ  ОФИЦЕРОВ.
       Дом Офицеров был для нас, гарнизонной детворы, подлинным культурным центром притяжения. В первую очередь это касалось просмотра детских фильмов. На доске объявлений за несколько дней вывешивалась информация о репертуаре на предстоящий выходной день. Помню, с каким трепетом мы, детвора, ожидали и с какой радостью встречали известие о предстоящих детских фильмах. Каждый из них, для нас, был событием! На всю жизнь в памяти сохранились увиденные эпизоды из фильмов про войну, про разведчиков, пограничников, про мирную жизнь… А, кроме них, еще были фильмы исторические, комедийные и сказочные. Но наибольший восторг мы испытывали от просмотра сборников мультфильмов! Они были такие необыкновенно красочные, интересные и содержательные, что вся гарнизонная детвора буквально жила обсуждением увиденного на экране. До следующего воскресения…

       Конечно, названия большинства фильмов память не удержала. Но особо запомнились «Звезда», «Подвиг разведчика», «Кортик», «Чапаев», «Котовский», «Стрекоза», «Старик Хоттабыч», «Первоклассница», «Александр Невский», «Чук и Гек», «Судьба барабанщика» и многие другие. И еще помню – скучных, неинтересных фильмов не было никогда… А очень красивая, жизнерадостная и волнующая мелодия песни из кинофильма «Стрекоза» была, можно сказать, лейтмотивом нашего детства, нашего времени – середины пятидесятых годов… Все то, что мы видели на экране, служило наглядным дополнением того, чему нас учили и как нас воспитывали родители и школа. А они нас учили разумному, доброму, вечному… Тому, что стояло, стоит и будет стоять выше всех идеологий и политических разногласий. Оно учило нас быть настоящими людьми, любить и гордиться своей Родиной.

       И вот к назначенному времени маленький народ со всего гарнизона стекался к древним стенам бывшей кирхи… Ее внутренняя планировка была очень проста. Сразу за вестибюлем по осевой линии здание было разделено на две части. В левой стороне находился кинозал, в котором вся гарнизонная детвора наслаждалась просмотром детских фильмов и мультиков. В правой части был танцевальный зал, в котором для взрослых проводились вечера отдыха, а для нас, для детворы, проводились праздничные утренники, вручались подарки…
 
       Пол в зале был паркетный, а потолок стилизован под ночное небо. По всей поверхности он был оббит черным или темно-синим, похожим на бархат, материалом, по всей площади которого были наклеены красивые блестящие звездочки. Они были разного размера и вызывали у нас, мальчишек, неподдельный к ним интерес. Каждому хотелось иметь хотя бы одну такую звездочку в коллекции своих самых ценных вещей. Когда поблизости не было взрослых, мы бросали вверх свои шапки или кепки, стараясь не только добросить их до высокого потолка, но и попасть в выбранную звездочку. И когда это кому-нибудь удавалось, она слетала с потолка по замысловатой траектории, вращалась как кленовый лист, приводя в восторг удачливого «зенитчика» и его товарищей.
      
       Как-то, во время новогоднего праздника, в танцевальном зале проводилась лотерея, с помощью которой разыгрывались различные подарки и сувениры. Я оказался в «нужном месте, но в ненужное время»… Кто-то из организаторов остановил меня, пробегавшего мимо, и определил вытаскивать из «волшебной» коробки бумажки с номерами… А мне так хотелось присоединиться к друзьям, смотревшим в это время в соседнем зале сборники мультфильмов! Но пришлось выполнять свою почетную обязанность до «победного» конца. По завершении лотереи мне в утешение вручили персональный подарок – небольшую фарфоровую белочку, держащую в лапках еловую шишку… Сколько лет прошло, а белочка сохранилась…

       Из танцевального зала через две двери, можно было пройти в зрительный зал. Над каждой дверью со стороны кинозала были укреплены карнизы в виде дуги, сделанные из металлических труб. На них были подвешены довольно тяжелые бархатные портьеры. Если кто-нибудь опаздывал к началу сеанса, то входящий сначала попадал в этот своеобразный тамбур и уже после того, как наружная дверь была закрыта, раздвигал завесы и войдя в зал приступал к поиску свободного места. С помощью такой простой конструкции свет из открытой двери не проникал в затемненное помещение и не мешал сидящим в зале зрителям и не отвлекал их от просмотра фильма.

       Однажды мне довелось немного постоять в этом тамбуре и подсмотреть секретный документальный фильм об атомной или водородной бомбе, увидеть на экране страшный взрыв… В зале были собраны все офицеры полка, в котором служил мой отец… Зашел я туда случайно, на звук, и постоял всего несколько минут. В тамбур вернулся из зала специально поставленный для охраны от посторонних старшина сверхсрочник и немедленно выставил меня за дверь. Но, конечно, свой кругозор я успел немного расширить…

                БИБЛИОТЕКА               
       Из вестибюля на второй этаж вела узкая лестница. Поднявшись по ней, мы попадали в большую комнату, в которой царила атмосфера «давно минувших лет». Ее создавали старинная мебель, паркет, ковры и высокая дубовая дверь, украшенная резным орнаментом, за которой находилась библиотека. Стены комнаты были оклеены старыми тиснеными обоями с красивым орнаментом, а вся она была наполнена загадочным приятным ароматом «старины глубокой»…
 
       Здесь же находилось удивительное и притягательное для нас, мальчишек, чудо техники – неизвестно кем и когда установленный в этой комнате игровой автомат. Конечно, сегодня он никому не покажется верхом достижения инженерной мысли. Это сегодня… Но тогда, в далекие пятидесятые! Размером он был с приличный комод или как две, поставленные рядом стиральные машины. Верхняя панель автомата была закрыта прочным стеклом, под которым находилось игровое поле. На нем были расположены фигурки футболистов обеих команд. Управление ими происходило с помощью специальных рукояток, расположенных в ряд на противоположных сторонах аппарата.

       Начиналась игра после опускания в щелку монетки номиналом, по моему, в 20 пфеннигов. В глубине аппарата начинало что-то жужжать, загоралась подсветка игрового поля и два световых табло - по одному с каждой его стороны. Откуда-то, из глубины на поле выстреливался игровой шарик – футбольный мяч… Поворотом рукояток игроки вращали фигурки, стараясь забить шарик в ворота противника. При забивании гола в квадратных рамках на табло высвечивались по порядку цифры забитых мячей, от одного до десяти… Как только один из игроков забивал десять мячей, игра заканчивалась. Конечно, мы играли, до тех пор, пока не заканчивались выделенные нашими мамами монетки…
               
       Помещение библиотеки было узким, но довольно длинным. Напротив входа стоял рабочий стол библиотекаря, на котором в небольших ящиках хранились карточки выдачи книг. По осевой линии до конца комнаты тянулся стеллаж до самого верха забитый множеством интереснейших книг. Читателем я был активным, книги читал, как говорят, запоем и быстро менял их на новые. Содержание книг менялось по мере моего взросления. Я прочитал все сборники сказок народов мира, всю детскую литературу и очень много книг про недавно прошедшую войну…

       Максим Горький как-то сказал: «Всему лучшему во мне я обязан книге…». Подпишусь под этими словами. Мое полноценное, полномасштабное вхождение в большую жизнь началось здесь, в гарнизонной библиотеке в немецком городе Финов. Каждый раз с трепетом в душе я входил в это волшебное помещение, наслаждался волнующим сердце запахом книг, предвкушая встречу с новым, интересным, неизведанным ранее миром.
 
       Конечно, начинал я со сказок. Выбор был богатейший! И какие это были книги! Богато иллюстрированные сборники сказок различных народов мира, читая которые не только изумлялся сказочным поворотам сюжета, но и познавал историю, культуру, бытовые особенности, характер и саму душу того народа, с чьими сказками я знакомился. Ну и, естественно, проникался уважением к народу, в глубинах которого эти сказки родились. Увы! Таких сборников сказок уже не выпускают…Сегодня всего прочитанного уже не вспомнишь и не перескажешь… Но у всех сказок было нечто общее. Все они были добрыми. И написаны они были правильным, грамотным, литературным, чистым русским языком. И в них всегда добро побеждало зло. И к побежденным носителям зла победители всегда проявляли благородное великодушие. И никогда не смаковались сцены насилия и жестокости…

       Прошли десятилетия… Уже сам стал дедом. Однажды в книжном магазине увидел красочную книгу альбомного формата – «Русские народные сказки». Вот, думаю, порадую внучку! Только удивило, что сверху вроде как фамилия, не то автора, не то составителя или еще кого… Но – женщина и кандидат филологических наук! Открываю, читаю, и диву даюсь! Названия-то знакомые, но все изложено не нормальным русским языком, а каким-то современным американизированным жаргоном… Помню, где-то слышал выражение - «таким языком только помои размешивать…» Точнее не скажешь…

       А как сказать иначе, если в сказке мальчик Иванушка, проявив хитрость «ударил старуху чем-то тяжелым по голове и убил ее»… В другой «сказке» главный герой «толкнул бабу Ягу в горящую печку, закрыл заслонку и долго слушал ее громкие вопли». Не дословно, по памяти, но максимально близко к первоисточнику… Далеко продвинулась наша филология. Засунуть бы эту «филологу» вместо бабы Яги в ту же печку, да вместе с плодами ее творчества, на перевоспитание и исправление… Наряду со сказками, моими любимыми были книги «про войну», особенно те, в которых описывались боевые будни нашей авиации. В то время большие романы на военную тематику еще не были написаны. И потому книги о войне выходили в виде сборников воспоминаний, рассказанными, по горячим следам, участниками боевых действий.

       Одна книга мне особенно полюбилась и запомнилась. Она была очень толстая и необычно большого формата… Я читал ее «запоем», «взахлеб»… Называлась она, если не ошибаюсь, «Взятие Берлина» и состояла  из великого множества маленьких рассказов – воспоминаний участников сражения за Берлин, записанными, казалось, прямо среди развалин, в перерывах между очередными атаками, автоматными очередями и разрывами снарядов… Под заголовком каждого рассказа имелся мастерски выполненный карандашный рисунок, наглядно иллюстрирующий его содержание… Эти воспоминания были очень живыми, яркими, достоверными, не сглаженными, интересными и одновременно жесткими от той правды о войне, которая была в них озвучена, от того, как все было на самом деле. Мне даже порой казалось, что от самой книги пахло дымом пожарищ, порохом, горелым металлом, кирпичной пылью и кровью… Я настолько вживался в описываемые события и так сопереживал их героям, что в полной мере ощущал себя участником этой великой войны. Подобной литературы о войне я больше не встречал.

       Однажды решил перечитать книгу в третий раз. В ответ на мою просьбу о выдаче, женщина-библиотекарь неожиданно сказала: «Книгу запретили… Изъяли… У нас ее больше нет». Для меня это прозвучало как – засекретили… Дело государственное! И хотя было непонятно, почему, но вопросов задавать не хотелось…  Значит так надо! Я был рад тому, что успел прочитать ее дважды…

        Ближе к пятому классу в круг моих интересов вошла приключенческая литература и я стал зачитываться книгами о шпионах и разведчиках, о работе уголовного розыска. Самой любимой из них была книга из серии «Военные приключения» – «И один в поле воин…» Параллельно им читал книги Жюль Верна, Марк Твена, Майн Рида, Стивенсона и других писателей. Дух захватывало от восторга! Вот так – просто, живо и захватывающе интересно расширялся мой кругозор и происходило познание окружающего меня мира. Но на первом месте у меня всегда были книги об авиации, о воздушных боях. И среди них самой любимой была книга рассказов летчика, трижды Героя Советского Союза Ивана Кожедуба «Служу Родине».

          ВОЕНТОРГ.
       Мама часто посылала меня в магазин. Напишет записку – чего и сколько брать, и вперед… Если честно, ходить в магазин было интересно. Там было столько «всякой всячины»! Магазин Военторга - длинное, барачного типа здание, было расположено сразу за КПП. Оно было побелено известью и потому в солнечную погоду, глядя на него, даже глаза резало от избытка света… В середине здания находилось небольшое крыльцо с несколькими ступеньками. Сразу за входной дверью был тамбур, из которого, если налево, мы попадали в продовольственный отдел. А в правом крыле здания находился магазин промтоварный. И в том и другом – глаза разбегались от изобилия и разнообразия соответственно продуктов или вещей.
 
       В продовольственном – сразу от входа, вдоль всего зала, протянулась витрина-холодильник, за стеклом которой находились продукты, требующие охлаждения. Запомнились бутылки с лимонадом и «зельтерской». Так все называли минеральную газированную воду, на этикетках которой было по-немецки написано: «Seltzer Wasser». У немецких стеклянных бутылок были интересные пробки – в виде белых фарфоровых конусов с надетыми на них красными уплотнительными резинками. Закрытие бутылок происходило с помощью рычажной системы из толстой проволоки.  Очень удобно для многократного использования. В отделе никогда не было дефицита продуктов. Хотя немцы к нам в магазин практически не заходили, но «витрина социализма» всегда была заполнена разнообразным продуктовым изобилием. В продаже всегда было и свежее мясо, и некоторые виды колбас, а также селедка и ближе к праздникам балык из красной рыбы и осетрины.

       Запомнилось изобилие различных, прекрасного качества, консервов – мясных и рыбных. Цены на них были доступными. Мама часто посылала меня купить баночку крабов в собственном соку. А консервы из крабов были почти также доступны, как сегодня килька или сайра. В крабах было повышенное содержание иода… А маму уже тогда начинала беспокоить щитовидная железа, для лечения которой нужен был иод. Лично у меня крабовое мясо восторг не вызывало, но ел, конечно, и не капризничал… Икра – красная и черная, продавалась свободно, но цена на нее уже «кусалась»… Потому этот деликатес на наш стол попадал в основном по большим праздникам.

       Кроме этого изобилия в магазин привозили сезонную южную экзотику – бананы, ананасы, кокосы, апельсины, мандарины, инжир, финики и многое другое, всего и не вспомнишь. Кокосовые орехи своим видом очень напоминали головки новорожденных младенцев. Наиболее желанным для нас лакомством был арахис. Эти земляные орехи продавались не очищенными, в своей легкой скорлупе, напоминающий по виду картон, из которого сегодня прессуют упаковку для куриных яиц. Дома мы их очищали и жарили на сковороде. Хотя, припоминаю, что, бывало, жарили прямо в скорлупе, которую очищали уже после обжарки.
 
       Хлеб в магазине был всегда немецкой выпечки в виде широких и длинных батонов с закругленными краями и только двух сортов – белый, за одну марку и серый, за пятьдесят пфеннигов, соответственно. Белый был чисто пшеничный, а серый – из смеси пшеничной и ржаной муки. Хотя тот и другой обладали неплохим вкусом и запахом, они не могли выдержать никакого сравнения с нашими традиционными «кирпичиками», выпекаемыми в гарнизонной пекарне. Белый пшеничный, с темно-коричневой хрустящей горочкой и настоящий черный, ржаной, который мы иногда приносили с продсклада, издавали такой чудный волнующий запах и имели такой непревзойденный вкус, что одним своим присутствием создавали в доме ощущения праздника.

       В промтоварном отделе Военторга просто глаза разбегались от увиденного. В свободной продаже лежали те товары, наличие которых в любой семье считалось в 50-е и 60-е годы признаком достатка и счастливой жизни. Это в первую очередь хрусталь и ковры. Конечно, цены на них были высокие и чтобы приобрести что-либо из них деньги приходилось откладывать. В остальном разнообразие товара в отделе было такое же, как сегодня в супермаркете. Одежда и обувь, белье постельное и нательное, косметика и предметы личной гигиены, детские игрушки, бытовая химия и еще многое другое нужное и полезное.

       Как-то у мамы был день рождения. Думали с ней вместе, какой бы подарок мне ей подарить. Думы закончились тем, что мама дала мне какую-то сумму денег и послала в магазин что-либо купить на мое усмотрение. В магазине я долго глазел на товарное изобилие, не зная на чем остановить свой выбор. Наконец продавщица поинтересовалась, что у меня за проблемы? Признался. Она поинтересовалась, сколько у меня денег. Услышав ответ достала откуда-то небольшую хрустальную вазу и протянула ее мне. - «Бери, маме понравится!». Ваза и мне очень понравилась! Её верхний край не был ровным и гладким, а был волнообразным, в виде лепестков, покрытых тонкой резной сеточкой. А мама просто в восторг пришла от такого подарка…

                О НЕМЕЦКИХ МАГАЗИНАХ…
       Выбор товаров и продуктов в Военторге, их разнообразие и качество вполне удовлетворяли запросы жителей гарнизонного городка. А кому хотелось большего разнообразия деликатесов, тот отправлялся в прогулку по городу, в магазинах которого можно было найти «все, что душе угодно». Что иногда делали и мы…

       Идти по улицам немецкого города было очень интересно. В Финове дома были в основном двух-трехэтажные. Во многих из них были небольшие частные магазины. При заходе в любой из них над дверью обязательно звенел колокольчик. На его звук из глубины дома к посетителю выходил хозяин или хозяйка магазина, которые и жили в этом же доме. У немцев принято вежливо приветствовать хозяев магазина и уходя – прощаться с ними. Эту традицию с удовольствием приняли и поддерживали все жители нашего городка. И мы тоже легко заучили – при входе говорить «gutten tag», а при выходе – «auf viderzeen».

       Особенно нам запомнились посещения овощных и мясных магазинов. В овощных зелень и вся огородная продукция не только радовала стерильной чистотой, но и своей свежестью и необыкновенно приятным запахом. Такое же, если не большее впечатление, производили и мясные магазины. Они поражали не только своим вкусным запахом, но и богатым разнообразием предлагаемой продукции. При том, что все было натуральным, без искусственных добавок. Их, в то время, наверно еще и не было. И запах в магазинах был такой, что уходить из них просто не хотелось… А еще всех нас удивляла необыкновенная чистота улиц, аккуратный вид домов и ухоженность территории вокруг них. Немцы вообще народ очень чистоплотный и для них чистота, аккуратность и порядок – это национальная традиция! Это для них что-то святое!

                О НЕМЕЦКОМ ОБЩЕПИТЕ…
       Иногда мы всей семьей выходили в город не специально для покупок, а чтобы просто погулять, отдохнуть, набраться впечатлений… Обычно во время этих прогулок мы заходили в немецкий пивной ресторан-закусочную. На немецком языке эти заведения назывались gaststatten. На русском звучало проще – гаштет. Обычно отец брал себе пиво, а нам с мамой и сестрой что-нибудь из лимонадов. Но главным блюдом для всех была традиционная немецкая еда – сосиски с тушеной капустой! Каждая порция умещалась на небольшую, примерно с ладонь взрослого человека тарелку в виде подноса прямоугольной формы, сделанную из белого прессованного картона.  На этот же поднос немцы ложили маленькую ложку горчицы. Немецкая горчица совсем не острая, на вкус очень похожа на современную деликатесную, и даже мы, дети, спокойно макали в нее сосиску и ели.

       В летнее время на улице, как и в Союзе, под зонтиками, шла бойкая торговля мороженым. Конечно, родители нам с сестрой его покупали. Но, если честно – его даже близко нельзя было сравнить с нашим, советским – пломбиром или с эскимо на палочке, которым мы наслаждались при поездках в отпуск. От немецкого только запах исходил приятный, а на вкус оно было каким-то пресным и сильно водянистым…

       Как-то в один из выходов в город мы проходили мимо немецкого ресторана. И появилось желание не просто перекусить, а нормально пообедать. Зашли, сели за свободный столик. Подошел официант, спросил на русском, вперемешку с немецким, языке, что бы мы хотели заказать. Отец немного владел немецким и вперемешку с русским нашел общий язык с официантом. Узнав какие блюда есть в наличии и посоветовавшись с мамой, сделал заказ… Честно – не помню, что мы ели на первое, а на второе нам принесли шницель. Все было вкусно, но меня поразила тарелка, на которой этот шницель принесли. Довольно большая, фаянсовая, овальная по форме, она была разделена перегородками на разного размера отделения. В самом большом лежал сам шницель. А в остальных было что-то свое – картофельное пюре, тушеная капуста, соус, что-то из овощей с зеленью. Все выглядело красиво, аккуратно и аппетитно!

       Пока мы ожидали заказ, я с интересом разглядывал зал и посетителей ресторана. Особенно меня заинтересовали два немца, которые вели неторопливую беседу за соседним столиком. Уже при нас им принесли их заказ – что-то из вторых блюд, салаты и графинчик с прозрачной жидкостью. Скорее всего это был шнапс. В графинчике его было налито не больше 100 грамм. Один из немцев плеснул в бокалы буквально по столовой ложке шнапса. Затем они пригубили только, поставили бокалы на стол, немного закусили и продолжили разговор. Потом они понемногу добавляли шнапса в бокалы, делали по маленькому глоточку, закусывали и продолжали разговаривать…

       Почему меня так заинтересовали эти немцы? Мне не раз приходилось видеть, как ведут застольные разговоры приходившие к нам на праздник гости и как они выпивают. Обычно водка разливалась в стопки или в рюмки до краев, затем под тосты их опустошали до дна и… продолжали разговоры.  И ставили на стол очередную бутылку… Когда мы уходили из ресторана немцы опустошили свой графин только наполовину… Возможно у них такая культура пития… А возможно это просто немецкая бережливость…

       Хотя… Когда я только начинал служить в вертолетном полку, то слышал рассказы старожилов, которые в свое время участвовали в совместных войсковых учениях стран Варшавского Договора. Во время больших привалов бывали и совместные застолья с братьями по оружию. У наших авиаторов всегда в неприкосновенном запасе (НЗ) имелась фляжка с «огненной водой» - спиртом. Когда наши офицеры угощали немецких, то наливали им, как себе. Немцы недолго отнекивались, пытаясь держать свой немецкий форс, но видя, как наши лихо опрокидывали содержимое стаканов и сначала аппетитно «закусывали» рукавом и только затем тушенкой, начали быстро перенимать русский опыт. И потом вместе с нашими горланили «Катюшу»… В народе шутили про европейскую культуру: «на халяву и уксус сладкий»…

                О ПРАЗДНОВАНИИ НОВОГО ГОДА…
       С каким-то особым теплом вспоминается, как мы праздновали в Германии Новый Год. Главным украшением во всех домах была елка. Устанавливать сосны было не принято. Настоящую лесную красавицу – пушистую, пахучую приносил в дом отец. Мы все вместе украшали ее елочными игрушками, купленными в немецких магазинах. До сих пор с восторгом вспоминаю необыкновенно красивые разноцветные стеклянные шары, которые казались просто произведением искусства. Качество изготовления шаров выло просто изумительным. Особенно поражала необыкновенная тонкость стекла елочных игрушек и даже большие по размеру шары казались легче пушинки. Кроме шаров в комплект елочных игрушек входили серебристые еловые и сосновые шишки, стеклянные фигурки различных животных и птиц. Всех их объединяла большая схожесть с живым оригиналом и изящество исполнения фигурок мастерами.

       Кроме стеклянных шаров и других игрушек особый восторг у нас, детворы, вызывало развешивание на елке новогодних хлопушек. Каждая из них хранила свой особый секрет и потому мы с таким нетерпением ожидали наступления новогодней ночи, которая всё до поры тайное делало явным. Хлопушки внешне были похожи на большие конфеты. Внутри находилась картонная трубка длиной около шести-семи сантиметров и диаметром примерно двадцать пять миллиметров. Трубка заворачивалась в листок цветной бумаги с каким-нибудь рисунком на новогоднюю тему. Концы оберточной бумаги скручивались как у обычной шоколадной конфеты. Из этих скрученных концов с обеих сторон выглядывали узкие ленточки из плотной бумаги.
Если одновременно дернуть за ленточки в разные стороны, раздавался громкий хлопок, похожий на выстрел. Сила этого «выстрела» была такая, что корпус хлопушки в одном месте разрывался и появлялась возможность достать то, что было спрятано внутри.

       А внутри было настоящее произведение искусства в миниатюрном исполнении. Это могли быть предметы кухонной утвари – ложки, вилки, черпаки и прочее, а также маленькие машинки, лодочки, оружие и что-либо еще, что подсказывала мастеру, который их делал, его фантазия. Все было выточено из дерева очень тщательно. Особенно мне запомнился молоток для приготовления отбивного мяса. При крохотном размере этого молотка – длина ручки около трех сантиметров, а колотушка меньше одного кубического сантиметра, на рабочей площади колотушки имелось множество расположенных рядами острых зубчиков в виде пирамидок. А еще в комплект новогодних радостей входили скатанные из фольги шарики размером примерно с нечищеный орех фундук. Если такой шарик с размаху бросить на пол или в стену, раздавался тот же звук выстрела, как и у хлопушки.
 
       Очень поднимало нам праздничное настроение купленное у немцев лакомство – медовые пряники в виде сердца. Упаковочная коробка представляла из себя красочно выполненный домик, в который вмещалось семь или восемь вертикально поставленных пряников. Сам по себе домик уже был для нас красивой новогодней игрушкой. Его верхняя часть представляла из себя островерхую крышу, покрытую красной черепицей. На каждой из четырех стен был изображен свой сюжет и имелись свои герои. С одной стороны в окошке было видна установленная в комнате елка, украшенная игрушками и гирляндами. А в окошко с улицы заглядывал Дед Мороз с большой белой бородой, в валенках и в традиционной шубе с большим воротником и в красной шапке. За его плечами был большой мешок, из которого виднелись новогодние подарки. На другой стороне у стены дома была нарисована высокая ель, под которой сидели зайчата, а на ее ветках белочки. Все зверушки заглядывали в окошко, где детвора водила вокруг елки хоровод. На следующей стороне в окошко с улицы заглядывала Снегурочка, рядом с которой стояла рыжая лисичка с пушистым хвостом. На четвертой стороне была входная дверь с крыльцом, над которым был нарисован навес. А над дверью под навесом горел фонарь. Вокруг дома изображены были сугробы снега.
 
       Меня очень трогало и создавало какое-то особое ощущение праздника то, как готовились к встрече Нового Года немцы. Мы, конечно, не знали, как это происходило у них в домах и могли судить об этом только по витринам их небольших магазинов. Зимой темнеет рано и когда мы выходили в город за покупками, то, зачастую, возвращаться приходилось в густых вечерних сумерках. Проходя мимо витрин с включенной внутри них цветной подсветкой, мы не могли не восхищаться искусством немцев создавать праздник буквально из ничего.
      
       Представим неширокое, до 80 см, но высокое, с человеческий рост, окно, выходящее из магазина на улицу. Из оконного проема, глубиной до полуметра, убирались всякие образцы товара. Вместо них в его нижней части укладывался слой ваты, изображающей снег. На одной из боковых стен проема на высоте примерно в один метр крепилась одна единственная густая еловая ветка, которая перегораживала весь оконный проем. Иногда на этих хвойных лапах висело две-три шишки, настоящих,
родных, светло-коричневых, длиной до 15 см. Сверху на лапу укладывали несколько снежных из ваты лепешек. К ветке на нитках разной длины были подвешены всего два-три больших стеклянных шара, обычно разного цвета. На ватном снегу внизу оконного проема где-то сажали небольшого зайчонка из папье-маше, где-то просто была брошена жменька мелко нарезанных блесток, которые создавали ощущение искрящегося снега…

       Над всей этой красотой в верхней части оконного проема горели невидимые с улицы цветные лампы, свет которых делал эту витрину живой картинкой природы… Не знаю, удалось ли мне передать читателю свои чувства от созерцания этой красоты, но лучшей картины, выражающей саму суть новогоднего семейного торжества, я не встречал… Как-то в Ростове накануне Нового Года остановился перед украшенной к празднику витриной. В ее середине стояла метровая искусственная елка, о существовании которой можно было только догадаться, потому что ее практически не было видно из-за огромного количества игрушек, разноцветных гирлянд и серебристых блесток. Множество таких же гирлянд и блесток было развешено по стенам витрины и на натянутых вдоль стекол шпагатах… Мишуры много, а ощущения праздника не было…

       Когда праздник заканчивался елки выбрасывались на задние дворы. Обычно утилизировали их мы, мальчишки, устраивая большие костры. Но перед тем, как бросить елки в костер мы их тщательно осматривали. И не напрасно. Случалось, что хозяева не замечали оставшиеся на ветках елочные украшения и каждый из нас, кто находил что-нибудь ценное бурно выражал свою радость. Однажды и я нашел среди густых веток стеклянную и главное – неповрежденную фигурку оленя с горделивой осанкой и с большими ветвистыми рогами… Пришел и мой черед радоваться красивой находке.

                ПАРИ…
       Самый ближайший к нашему жилому городку гаштет находился совсем рядом с КПП. В свободное от службы время многие офицеры заходили в этот гаштет освежиться пивом. Хозяином гаштета был немолодой немец с уже заметным пивным животом. Он был приветлив, добродушен, хорошо владел русским языком, был интересным собеседником. Но все наши офицеры догадывались, что владелец, он же бармен, был сотрудником Штази – Государственной Службы Безопасности Восточной Германии, ГДР, которая работала в тесном контакте с нашим Комитетом Госбезопасности. Обе эти службы просто не позволили бы какому-нибудь случайному человеку открыть гаштет в непосредственной близости от воинской части, понимая, что его посетителями обязательно будут советские офицеры – носители государственных секретов. Памятуя об этом все наши, посещая гаштет, старались в беседах никогда не затрагивать служебную тему.

       Однажды отец вернулся домой веселый и с порога попросил маму заварить дома горчицу. Мама умела правильно ее заваривать в соответствии с рецептом, полученном от сослуживцев в еще первые послевоенные годы. Припоминаю, что она в граненом стакане соединила сухую горчицу, уксус, сахар, соль, растительное масло, тщательно перемешала и залила горячей водой. Так как в те времена крышек пластиковых не было, мама воспользовалась старым народным способом – отрезала горбушку от принесенного со склада хлебного «кирпичика» и плотно прижав ее к стеклу накрыла сверху стакан. Потом поставила стакан в укромное место, прикрыв его отцовской меховой летной курткой. И пошел процесс созревания…

       Отец рассказал, зачем ему понадобилась горчица. В гаштете возник спор. Один из наших офицеров спросил бармена, нет ли у него более острой приправы к сосискам, чем немецкая горчица. Немец пожал плечами: – У нас всегда и везде такая, традиционная. – Офицер, разгоряченный пивом, констатировал: – Да, хлипкий вы народ, немцы, как ваша кисло-сладкая горчица. И даже такую слабую вы и то по чуть-чуть мажете. Хотя ее можно ложками есть. – Бармен улыбнулся: – Могу и не по чуть-чуть… – Он достал из-за стойки бара чистую чайную ложку, зачерпнул горчицу из баночки и отправил ее в рот. Проглотил и не поморщился! – Ну ты герой! Может ты и нашу, русскую, ложкой сможешь? Немец, подзадоренный спором и желанием постоять за честь нации, ответил: – А что? И смогу! – Он опять улыбнулся. – После вас… – Давай на спор! На ящик пива! – Бармен и наш офицер ударили по рукам…

       В назначенный день и время в гаштете собрались все, кто были свидетелями спора и заключенного пари. Все первым делом заказали пиво и сосиски с капустой. Немецкую горчицу никто не брал. Все тянулись к принесенному отцом стакану, черпали из него и ложили на свои тарелки по пол чайной ложки нашей душистой ароматной и, конечно, очень острой горчицы. Затем приступили к трапезе. Сосиски с нашей горчицей шли на ура. Со всех сторон раздавались одобрительные и даже восхищенные слова в ее адрес. Бармен внимательно наблюдал за происходящим. Видно, что он боялся какого-либо подвоха с нашей стороны. Но видя, как быстро исчезают сосиски под русскую горчицу – успокоился. Пришло время выяснить отношения, по существу.
 
       Наш главный спорщик взял в руку ложку, зачерпнул ею горчицу, ножом срезал обратно в стакан выступающую над ложкой горку, набрал побольше воздуха в легкие и проглотил горчицу. Затем он быстро выдохнул и сделал несколько глотков пива. Лицо было напряженным, по щекам текли слезы… Пришла очередь камрада… Бармен вышел из-за стойки со своей ложкой, подошел к столу и тоже зачерпнул из стакана горчицу. Над краем его ложки возвышалась небольшая горка. После некоторого раздумья немец не стал ее снимать… Оглядев застывших в ожидании присутствующих, он также набрал в легкие воздуха и решительно отправил горчицу в свой организм. Очевидно, он не сразу и не все проглотил. Организм был в шоке, вернее в ступоре. Наши протягивали бармену кто стакан с водой, кто кружку пива… Он стоял с выпученными глазами, с открытым ртом, но дышать не мог. Лицо было сначала багровым, а потом стало менять свой цвет на белый, зелёный, синий… И он рухнул на пол, потеряв сознание. Все наши перепугались – а вдруг умрет. А это скандал, международный… Начали приводить немца в чувство… Откачали! Слава Богу, ожил!
 
       Все посчитали, что спор закончился боевой ничьёй. Проигравших не было. Потом все поднимали тосты за дружбу между народами. Наши угощали бармена сосисками, и он осторожненько и полегонечку макал ими в ту же самую острую горчицу и пережевывая показывал большой палец вверх. Понравилось!

                О СЕМЬЕ, О ВОСПИТАНИИ, О ЛЕСЕ…
       Перелистываю в памяти свои детские годы и что-то не припоминаю, чтобы отец меня когда-нибудь воспитывал. Да и мама, тоже… Имею ввиду проведение каких-то бесед, нравоучений… Да и ремнем меня никто не порол. Мама, правда, частенько грозила выпороть меня за непослушание. Особенно за то, что я редко возвращался с улицы домой в назначенное ею время. Для напоминания о возможной экзекуции на одной из стен квартиры висел широкий кожаный ремень. Но не поясной, а тот, который служил для правки лезвия опасной бритвы. Он был короткий, всего около 40 сантиметров. Ремень этот за долгие годы пользования им заметно постарел. Отец пользовался новым. А старый служил для нас с сестрой страшилкой… Со стены ремень убрали, когда я учился в седьмом классе. Мама как-то решила меня поучить, сняла ремень со стены и стала им грозно размахивать. Я поймал свободный конец ремня, и мы какое-то время совершали с мамой синхронно движения, как будто вытряхивали пыль из половика. Наконец мама устала, улыбнулась и отпустила свой конец… С силовыми методами было покончено!

       Меня воспитывала сама обстановка в семье, само присутствие в моей жизни и отца, и мамы… Отец дома бывал редко. Но главное – он был! В Финове он был назначен на должность начальника воздушно-стрелковой службы полка. В его обязанности входила профессиональная подготовка воздушных стрелков-радистов, в том числе обучение их навыкам стрельбы по воздушным целям из кормовой турельной установки, состоящей из двух спаренных 23-х мм авиационных пушек. При этом отец продолжал летать в составе экипажа, точно не могу сказать, то ли в качестве штурмана, то ли на рабочем месте стрелка-радиста. Когда не было полетов отец уходил на службу в повседневной форме одежды. Его летное обмундирование оставалось висеть на вешалке в прихожей. Я очень любил зарываться в летную одежду отца, особенно в его кожаную куртку. И стоял, и впитывал в себя все чудные запахи, которые от нее исходили Она пахла небом, аэродромом, самолетом и даже авиационным топливом… И отцом. Для меня это были самые дорогие мне запахи.

       Иногда мы всей семьей выходили на прогулки по окрестностям гарнизона. Для меня лес и все, что с ним связано – это, после аэродрома, очень важная составляющая времени моего детства. Мы все вместе наслаждались лесным воздухом, его свежестью, его неповторимыми запахами, его звуками – шумом листвы, голосами птиц. Хотя отец был родом из степных краев и его детские годы протекали в донских просторах, но за время фронтовой юности и затем пятнадцатилетней службы в лесистой местности он тоже полюбил леса и нам не приходилось долго его уговаривать присоединиться к нашей компании. Прогулки наши были интересны еще и тем, что во время них нам случалось сделать какие-то открытия…
 
       Однажды, удалившись от городка на значительное расстояние мы прошли смешанный лес и вышли на участок, где в основном росли березы. Здесь мы набрели на старую лесную дорогу. Немного пройдя по ней, за поворотом, мы увидели стоящую в кювете небольшую легковую машину. Скорее всего это был Опель. Когда подошли поближе, то поразились его внешнему виду. На кузове не осталось ни малейших следов краски. Весь он был рыжий от ржавчины. Очевидно, машина горела. Стекол, даже осколков, не было видно. Самым поразительным было то, что корпус машины был буквально изрешечён пулевыми отверстиями. Создавалось впечатление, что несколько человек, окружив машину, буквально поливали ее огнем из автоматов. Очевидно, что был прострелен бензобак, и машина вспыхнула как спичка. И всем нам подумалось – какая трагедия здесь разыгралась в последние дни войны? Да еще в такой глуши…

                О ПОЕЗДКАХ В ОТПУСК…      

       Каждый год мы всей семьей ездили в отпуск. Впечатления от поездок делились на два вида – дорожные и, назову так, домашние. Любые впечатления западали в память, занимали в ней какую-то определенную нишу и были для меня очень дороги. Подготовка к поездке начиналась со сбора вещей, которые мы должны были взять с собой в дорогу. Мама продумывала все до мелочей и укладывала в наши дорожные баулы все, что, по её мнению, могло пригодиться в дальней дороге и при посещении родственников. Запас вещей на все случаи жизни был такой, что мы смело могли ехать и на Северный полюс. Кроме всего прочего чемоданы заполнялись многочисленными подарками для родни, которые вызывали у всех наших близких неподдельный интерес и большую радость. Хорошо помню, что из немецких вещей родители никогда не брали что-то про запас для торговли. Даже мыслей на эту тему не было.
 
       Чтобы взять в дорогу эту огромную гору вещей, нужна была соответствующая тара. Обычно каждая семья в гарнизоне приобретала в немецких магазинах огромные фибровые чемоданы коричневого цвета, в каждый из которых мы с сестрой могли свободно поместиться вдвоем. Чемоданы были очень прочные. Закрывались они, для надежности, ключами на два замка, которые находились ближе к краям чемодана. А в его середине была установлена дополнительная защелка. Для увеличения прочности конструкции чемоданы в четырех местах перепоясывались поясами жёсткости, изготовленными из тонких, пропитанных лаком деревянных реек полукруглого сечения, которые крепились непосредственно к корпусу чемодана с помощью металлических заклепок. На повороте, там где рейки огибали закругленные края чемодана, на них заклепками крепили защитные металлические дужки для предохранения реек от поломок во время переездов.

       Чтобы завершить описание этого чуда инженерной мысли добавлю, что для транспортировки этих чемоданов, кроме главной мощной ручки, укрепленной в их средней части над защелкой, в торцевых стенках чемоданов имелось еще по одной ручке из толстой кожи. С их помощью, при необходимости, можно было нести тяжелый чемодан вдвоем. Народный фольклор окрестил эти чемоданы весьма живописно и точно - «Великая Германия». Или по-другому – «Смерть носильщикам – радость оккупантам». О качестве и прочности чемоданов можно судить по тому, что с середины пятидесятых годов прошлого столетия и до сего дня они сохранили свое первозданное состояние и использовались в нашей семье для хранения различных домашних вещей.               

                ДОРОЖНЫЕ ЗАРИСОВКИ…

       Все пути в Союз начинались или с Берлинского вокзала, или с вокзала во Франкфурте-на-Одере. Сами поезда и поездные бригады были советскими. Западно-Европейские железные дороги имели более узкую колею по сравнению с нашей, Советской, и поэтому на приграничных станциях в Польше и в Белоруссии поезда «переобувались». Их загоняли в специальные места, где во всех вагонах менялись колесные пары. При въезде в Европу ставили европейские, а при въезде в СССР возвращали на место наши. Пассажиров из вагонов во время смены колесных пар не высаживали.

       Каждый год мы ездили практически по одному и тому же маршруту: Берлин – Франкфурт-на-Одере – Познань – Варшава – Брест – Минск – Москва. Когда родители планировали поездку на море, то из Москвы мы ехали на юг через Ростов-на-Дону, где делали остановку, чтобы навестить в Новочеркасске наших родственников по линии отца. Но южный маршрут почему-то всегда проходил через Киев, где у нас была пересадка на другой поезд. Очевидно, более короткий маршрут через Воронеж еще не функционировал. Возможно дорога вообще не была проложена. Или она еще не была восстановлена после войны. В Киеве запомнился красивый вокзал, широкая лестница, ведущая на второй этаж, украшенная большими растениями в бочках, которая от первой лестничной площадки расходилась на два рукава влево и вправо. Ну и огромный зал ресторана на втором этаже, наполненном вкуснейшими запахами…

       Но особенно пронзительно мне врезался в память взгляд пожилой женщины в зале ожидания… Ждать объявления на посадку на наш поезд приходилось не один час. Мама отпускала меня погулять по залу ожидания, но только чтобы я всегда находился в поле её зрения. Я бродил по залу с интересом разглядывая людей, сидящих на своих узлах и чемоданах и как и мы, ожидающих своего поезда. Женщина сидела в первом ряду за проходом и неотрывно, и даже как-то не мигая, смотрела на меня. Её  взгляд обжигал. В нем было какая-та внутренняя боль, страдание, удивление, желание запомнить, вместить в себя всего меня, тогда еще семилетнего малыша. В то время я, конечно, очень выделялся на общем фоне пассажиров. Возможно своей ухоженностью и необычностью одежды. Ведь все на мне было немецкое, новое, нарядное… Но по прошествии многих лет пришел к убеждению, что женщина увидела во мне потерянного во время войны сына или внука. Удивительно то, что и сегодня, по прошествии 65 лет, я отчетливо помню и вижу застывший взгляд распахнутых глаз этой женщины…

       Когда родители планировали навестить мамину родню, то из Москвы мы ехали через Калинин (Тверь) в Вышний Волочек и далее, через поселок Красный Май, в деревню Бахмара, где жили наши с сестрой дедушка Иван и бабушка Таня. В Красном Мае мы ненадолго навещали родственников по маминой линии. От этой родни я узнал, что рубиновые кремлевские звезды изготавливали именно на стеклозаводе «Красный Май». Интересно, что пешеходные дорожки в поселковом парке были усыпаны мелкой,   стеклянной, но непрозрачной, разноцветной галькой – отходами стекло производства. Конечной точкой на море родители обычно выбирали Сочи. Один раз мы все вместе съездили в Крым, в Гурзуф. На море всегда отдыхали дикарями – снимали комнату в частном доме, но так, чтобы поближе к пляжу… Правда, судя по тому, что как-то раз родители на море нас не взяли, а оставили на время отпуска в Новочеркасске, у дедушки Андрея и бабушки Дуни /Евдокии/, подозреваю, что им удалось съездить на море по путевке.

                ПОЛЬСКИЕ ПЕЙЗАЖИ

      Точкой начала моих дорожных наблюдений было лето 1955 года. Все что попадало в поле моего зрения запоминалось очень хорошо, потому что я вошел уже в сознательный возраст – начал ходить в школу. Все последующие годы, вплоть до нашего окончательного отъезда из Германии в 1960 году, я с огромным интересом ожидал каждую поездку в отпуск, чтобы увидеть произошедшие изменения, сравнить новое с тем, как было год назад. То, что мы ездили по одному маршруту, позволило отслеживать изменения, которые происходили в облике городов и в самой местности, через которую проезжал наш поезд. Обычно, в вагоне моим любимым местом наблюдения была крышка-сидушка над мусорным ведром напротив входа в туалет. Вообще-то, поезд был международный и в вагоне всегда было чисто. Проводники тщательно следили за порядком и регулярно протирали ветошью от пыли двери, окна, рамы и, конечно, треугольную, покрытую лаком деревянную крышку, сидя на которой я часами любовался проплывающими за окном пейзажами.
 
       С особым интересом я ожидал приближения поезда к Варшаве. Примерно километрах в пятнадцати-двадцати к западу от нее наш поезд начинал неторопливо продвигаться вдоль плотного ограждения из колючей проволоки, которое окружало огромную территорию, на которую со всей Польши свозили поврежденное войной оружие и боевую технику. За ограждением лежали горы ржавого стрелкового оружия, отдельно от него кучами пулеметы, немецкие и советские каски, разбитые легковые и грузовые автомобили, военная техника – танки, пушки, самолеты и многое другое, что война превратила в хлам, пригодный теперь только для переплавки… Все это хорошо было видно из окна нашего поезда… С каждым годом территория с собранным на ней металлом войны становилась все меньше и меньше. По мере отправки металла на переплавку ограждение перемещалось, освобождая все большую площадь уставшей от военного груза земли. Проезжая последний раз это место в 1960 году мы увидели абсолютно чистое, заросшее зеленой травой, поле, на котором отсутствовало какое-либо ограждение. Время перевернуло и эту страницу войны…

       Когда это «поле чудес» оставалось позади, начинались пригороды Варшавы. Местность здесь была холмистая и чем ближе мы приближались к центральной части города, тем выше забирался поезд. Это позволило лучше разглядеть значительную часть городской панорамы, которая вся была, как на ладони. Затем наш поезд где-то сверху пересекал широченный проспект, который спускался с городской возвышенности перпендикулярно нашему маршруту и исчезал далеко внизу под нами. Скорее всего проходил через короткий тоннель под железно-дорожной насыпью…
 
       Мне пришлось видеть Варшаву разрушенной. Не могу назвать точно, когда это было... Скорее всего в самом раннем младенческом возрасте, до нашего переезда в Коломыю, когда мне было всего три или четыре года, в 1951 или 1952 году. И тоже -  во время поездки в отпуск. Уже тогда моя память на лету схватывала и сохраняла все интересное. В панораме города, увиденной из окна вагона, преобладали в основном руины. Даже не верилось, что где-то там, среди развалин еще могли жить люди. Но начиная с 1955 года и далее, по мере моего взросления, я с огромным интересом наблюдал не только за  изменениями на «поле чудес», но и как время лечило и городские раны. Каждый год облик города заметно менялся. Расчищались завалы мусора, отстраивались здания... В год нашего отъезда мы уже не видели ни одного разрушенного здания и проезжая над тем же широким проспектом увидели подсвеченные вечерним солнцем новые красивые дома-высотки, отстроенные с правой стороны улицы...

                БРЕСТСКАЯ КРЕПОСТЬ…

       Где-то в середине 50-х годов на экраны вышел полнометражный черно-белый художественный фильм «Брестская крепость». Его созданию предшествовало обнародование ошеломительных фактов о героической обороне крепости ее гарнизоном в течение целого месяца от начала нападения фашистской Германии на Советский Союз. Почти десять лет после окончания войны в стране по непонятной причине старательно замалчивались факты беспримерной стойкости и героизма, проявленных защитниками Брестской крепости в боях с превосходящими силами противника.  Инициативу в исследовании и обнародовании исторической правды о подвиге советских солдат взял на себя известный советский писатель, историк и общественный деятель Сергей Сергеевич Смирнов. Он смог убедить соответствующие инстанции о необходимости обнародовать всю правду о героизме защитников Брестской крепости и о значении их подвига в деле патриотического воспитания подрастающего поколения.
 
       Просмотр фильма оставил глубокий след в сердцах и взрослых и детей. Острота впечатлений от просмотра фильма усиливалась тем, что в основном вся съёмка велась в самой крепости, среди реальных развалин, оставшихся после жестоких боёв с фашистами. Наша поездка в отпуск, в тот год, случилась после просмотра фильма. Уже в дороге, проезжая по территории Польши родители, к моей великой радости, решили в Бресте воспользоваться длительной, около трех часов, задержкой поезда для замены колесных пар у нашего состава, для того, чтобы посетить крепость и своими глазами увидеть место героического подвига наших солдат. После остановки поезда отец навел справки у проводников вагона, уточнил, каким временем мы можем располагать, чтобы осуществить задуманное. Когда мы начали движение в сторону крепости, то с радостью увидели, что у нас есть попутчики – пассажиры из нашего и других вагонов.
 
       Не помню уже, как именно мы добрались до крепости. Или автобусом, или на такси… Но точно – не пешком. То, какой мы увидели крепость в живую, своими глазами, произвело нас неизгладимое впечатление. И хотя фильм «Брестская крепость» снимался непосредственно на ее территории, внимание зрителей не успевало задержаться на мелких деталях. А здесь, среди развалин, у меня реально возникло ощущение присутствия в том страшном времени, ощущение участника боев с фашистами… Это ощущение усиливалось от самого вида развалин, воронок от снарядов и авиабомб, искореженных металлических конструкций. На наружной крепостной стене и на стенах зданий внутри крепости казалось не осталось ни одного кирпича, который не был бы помечен следом от попавшей в него пули, снаряда или его осколков…

       На территории крепости находилось здание вроде как часовни… В фильме есть кадры, запечатлевшие укрывшихся за её толстыми стенами раненых бойцов… При съёмках камера снимала их лица со следами крови, грязи и копоти, а затем медленно скользя по уцелевшим стенам была повернута вверх… Война снесла купол с часовни и  в круглом проёме на его месте, над головами раненых висело дымное небо войны…  Я поднял голову и понял, что стою как раз на том самом месте, откуда велась съёмка этих кадров. Как-то даже мурашки пробежали по коже… Из-за недостатка времени и боязни отстать от поезда, наш экскурсия проходила, к сожалению, в темпе «галопа по европам». А другой возможности побывать в крепости у нас уже, увы, не было…

       И вот Брест позади… Ежегодные поездки в отпуск с 1954 по 1960 год позволили всем нам быть свидетелями постепенного восстановления разрушенных городов и посёлков и возрождения мирной жизни вдоль всего маршрута движения нашего поезда не только по территории Германии и Польши, но и, конечно, по белорусской земле. Сегодня, по прошествии многих лет, вспоминая увиденное, как-то отчетливо понимаешь, какой огромный труд и какие ресурсы нужно было вложить в залечивание ран, нанесенных стране войной. Первоочередность восстановительных работ подсказывала сама жизнь, а конкретно определяла и организовывала руководящая и направляющая сила в нашей стране того времени – КПСС, в связке с исполнительными органами советской власти. И очевидно, что особое внимание было уделено восстановительным работам и благоустройству территории, прилегающей к железнодорожным магистралям всесоюзного и международного значения и являющейся, по сути, своего рода витриной текущего состояния дел в народном хозяйстве.
Конечно, в силу моего возраста такие умные мысли меня, в то время, не посещали. В эти послевоенные пятидесятые годы я просто впитывал в себя все новые впечатления. А по настоящему полное осмысление всего увиденного и услышанного пришло позднее...

                /продолжение следует…/

                СРЕДНЯЯ ШКОЛА В ЭБЕРСВАЛЬДЕ…

       Эберсвальде - по своим размерам подходил под город областного масштаба…
               
       Школа находилась в военном городке, построенном немцами еще во времена Третьего Рейха. Городок прятался в живописном, больше похожем на старинный парк, лесном массиве, примерно в километре к юго-востоку от окраины  Эберсвальде. Во время войны в нем базировалась одна из воинских частей вермахта. После войны здесь расположилась наша воинская часть. Городок состоял десятка стоящих в ряд капитальных трехэтажных зданий, окруженных ангарами для техники и небольшими строениями специального назначения. В одном из домов на окраине городка, рядом со стадионом, находилась наша средняя школа.
 
       Во многих воинских гарнизонах, находящихся за пределами территории СССР, имелись начальные школы, в которых дети военнослужащих проходили обучение с первого по четвертый класс. Средние школы располагались, как правило, в больших городах. В них, для продолжения учебы, из близлежащих и отдаленных гарнизонов детей привозили автобусами. В Финовском гарнизоне всех нас, «продолжателей», тех, кто учился в 5 – 8 классе, набралось около 20 человек. Те из ребят, кто были постарше, ездили учиться в Эберсвальде уже не один год.

       Стадион находился на западной окраине военного городка, в небольшой котловине, с трех сторон – северной, западной и южной, окруженный лесом. Главной трибуной служил довольно крутой склон холмистой гряды, протянувшейся вдоль западной стороны стадиона. На его склоне, обращенном к стадиону, были вкопаны длинные ряды деревянных скамеек для зрителей. На восточной стороне, по обе стороны от центрального входа, было всего три-четыре ряда скамеек…

       Во времена Гитлера культивировалось превосходство арийской расы над всеми другими народами. В живописи и скульптуре это превосходство утверждалось подчеркнуто натуралистическим изображением совершенного по красоте человеческого тела. Арийского, разумеется. Мне и моим школьным товарищам повезло «лицезреть» образцы культурного наследия фашистской эпохи. По обе стороны от центрального входа на стадион, перед беговой дорожкой, на небольших, не выше метра, постаментах, стояли скульптуры атлетов – мужчины и женщины, высотой около 2,5 метров. Их металлические тела были старательно выкрашены «серебрянкой», а суровые арийские лица строго смотрели в сторону стадиона…

       Что и говорить, тела их действительно были прекрасны, но выполнены они были не просто полностью обнаженными. От тщательной проработки деталей захватывало дух. Каждый завиток волос, каждая морщинка, особенно в интимных местах, были исполнены такой откровенной правды, что снимали завесу тайны человеческого тела и взаимоотношений полов. Удивительно то, что при всей своей откровенноcти, скульптурные изображения обнаженных фигур были настолько целомудренны, что мы, мальчишки и девчонки, смотрели на них спокойно, без смущения, хихиканья и шептания… Кстати, и солдаты – тоже…

       Собственно, мы и мата от взрослых не слышали – особенно те из нас, кто долго прожил за кордоном. Политотделы в Группах войск за рубежом очень заботились о поддержании высокой нравственности среди личного состава и, особенно, среди подрастающего поколения. И, потому, строго предупреждали солдат из каждого нового пополнения не допускать матерных выражений в присутствии детей.
       
                БЫЛ МЕСЯЦ МАЙ…

             Весна 1960 года пришла, как всегда, неожиданно и ярко – внезапно нахлынувшим теплом, бездонной синевой оттаявшего неба, шумной перекличкой птиц – прилетевших и перезимовавших. И над всем и во всём главенствовал волнующий Запах Весны, исходящий от оживающей природы – от коры деревьев, сырой земли и прелых листьев… Запах, сдобренный дымом паленой прошлогодней травы… Это было наше самое любимое занятие – выжигать старую траву, едва успевшую подсохнуть после зимней сырости… Густые, насыщенные запахи детства, еще не утерянные, еще не подавленные  взрослой жизнью, в которой будут главенствовать, увы, совсем другие запахи…
 
       В школе объявили о подготовке к предстоящим майским праздникам, после чего началась предпраздничная суета, наполненная совещаниями, заседаниями, репетициями, субботниками и воскресниками… Особенно старательно все готовились к празднованию Дня Победы, который по замыслу командования и политического руководства ГСВГ должен быть проведен на самом высоком организационном и художественном уровне. Как-никак – пятнадцатая годовщина! Хоть и не круглый, а юбилей! В конце школьных занятий всех учеников старших классов начали водить на стадион, где с ними проводили занятия по строевой подготовке, учили ходить строем, делать повороты и перестроения, дружно, хором отвечать на приветствия и поздравления. Нас, пятиклашек, По причине нашей мелковатости, «минула чаша сия»…

       Утро 9-го мая было теплым и солнечным. На восточной стороне стадиона, как раз между двумя скульптурами, была сооружена трибуна для начальства. На футбольное поле начали выходить прибывающие воинские подразделения. Чуть в стороне от них стояли шеренги старшеклассников. До начала открытия Праздника оставалось время и мы, пятиклассники, не участвующие в параде, с интересом исследовали все, что заслуживало нашего внимания. Кто-то сказал, что будет праздничный салют, потому что на опушке леса стоят две пушки. Мы бросились туда, на разведку…

       Действительно, среди деревьев стояли два орудия – дивизионные пушки калибра 76 мм, около которых артиллеристы устроили перекур. Они охотно отвечали на наши вопросы. В раскрытых ящиках лежали холостые заряды. К спусковым устройствам обеих пушек были привязаны длинные лямки, свободные концы которых тоже были связаны между собой. Это для того, чтобы две пушки стреляли одновременно, залпом. Мы быстро все осмотрели, изучили, запомнили и сломя голову помчались на стадион, чтобы занять места повыше на западной трибуне. На ней уже находились многочисленные зрители – семьи офицеров, школьные преподаватели, служащие и вольнонаёмные Советской Армии…

       И вот – волнующие звуки Гимна Советского Союза! Короткая праздничная речь начальника гарнизона, пятнадцать орудийных залпов и, наконец – «К торжественному маршу… по-ротно… первая рота прямо… остальные… напра-а-а-во!»… Военный оркестр грянул «Прощание славянки»… Чеканя шаг по гаревой дорожке стадиона начали проходить стройные колонны воинских подразделений. Заключала парад колонна учеников-старшеклассников…

       После парада на стадионе началось праздничное театрализованное представление, в котором участвовали не только солдаты, но и учащиеся нашей школы. На поле стадиона вышло несколько колонн солдат. Затем прозвучали громкие и четкие команды на выполнение перестроений. Буквально за пару минут перед нашими глазами возникла удивительная картина. Вся площадь зеленого поля стадиона была заполнена идеально ровными шеренгами солдат, стоящими друг от друга на одинаковом расстоянии в 2-3 метра. У каждого из них в руках был автомат Калашникова. Потом уже, выйдя на поле, мы рассмотрели, что на нем заранее была проведена разметка и местонахождение каждого солдата было помечено небольшим меловым пятном.
 
       Но совершенным чудом для нас было то, что неизвестно откуда и каким образом, строго в центре стадиона, неожиданно появился живой памятник Воину-Освободителю, который был точной, только естественно меньшей, копией памятника, установленного в Берлинском Трептов-парке. На высоком постаменте стоял солдат в каске и плащ-накидке. Левой рукой он прижимал к груди маленькую девочку, а в правой руке держал меч, который своим острием упирался в разрубленную фашистскую свастику под ногами воина! На несколько минут замерли все – и зрители, и солдаты на поле. Потом прозвучала команда и солдаты, вскинув вверх автоматы, повторили праздничный салют короткими очередями в воздух…

       Потом все пошло по заранее намеченному плану – и концерт художественной самодеятельности, и спортивные состязания, самым интересным и запоминающимся из которых было перетягивание каната представителями различных частей и подразделений… Но – мы бы не были бы мальчишками! Как только солдаты после салюта стали покидать стадионное поле, нас как ветром сдуло с трибуны. Мы ходили между бойцами, выпрашивая у них оставшиеся холостые патроны. А солдаты, сами вчерашние мальчишки, конечно с пониманием и со вниманием отнеслись к нашим просьбам. Не прошло и десяти минут, как мы набили свои карманы патронами «под завязку»…

       И по возвращению в Финов в гарнизоне началась пальба. Конечно, дело это было рискованное. Но – Бог миловал… Мы заходили в развалины дома, оставшиеся еще с войны, поджигали жесткие стебли сухой травы и затем гасили пламя. Стебель тлел как сигарета. Мы прикладывали патрон капсюлем к тлеющему стеблю и кидались врассыпную, прячась за уцелевшие стены и кучи битого кирпича. Ба-бах! И пролетевший над головой ошметок разорванного взрывом патрона стукался о кирпичную стену… А мы с интересом рассматривали то, что осталось от патрона. Конечно, взрывающийся патрон издавал звук выстрела. Но в жилой зоне городка эти звуки, кроме нас, никто не слышал. Отцы были на службе, а матери занимались домашними делами.

       Но однажды мы чуть не «погорели». Между садовыми участками домов нашей и соседней улиц проходила грунтовая дорога. На ее обочине, на некотором удалении друг от друга, стояли мусоросборники. Они имели форму куба высотой чуть больше метра. Его стенки были выполнены из тонкого армированного бетона. Сверху и снизу с лицевой стороны мусоросборники имели квадратные отверстия размером, примерно, 50х50 см. Проходя однажды между садами, мы увидели, что в одном из мусоросборников дымится зола, недавно вынесенная из чьего-то дома. Раздвинув золу дощечкой, мы увидели красные угольки еще не сгоревших до конца угольно-торфяных брикетов, которыми отапливались наши квартиры и разогревалась вода в титанах в ванных комнатах.

       Удача! Решение созрело мгновенно! Быстро приложив к одному из угольков пять патронов, мы замели свою «мину» золой и бросились за ограду из сетки-рабицы, в укрытие. Лежим за оградой метров в десяти от «дозревающих» патронов. Под сеткой трава высокая… Ждем. Не срабатывает. Волнуемся… Но ждем. Уже страшно выходить, поправлять… Нервничаем… Ждем… И вдруг слышим шаги… Сквозь траву видим идущего по дороге в нашу сторону офицера, майора, в голубой парадной шинели… Мы в ужасе вжались в землю. Что-то будет? Офицер поравнялся с мусоросборником… Вот тут оно и сработало!

       Два выстрела прозвучали как короткая автоматная очередь… Сначала мы увидели высокий столб пепла, вылетевшего из верхнего отверстия, который мгновенно принял форму гриба. Все пространство перед «мусорником» закрыло пепельным облаком… Тут же прозвучала еще одна короткая очередь, добавившая мрака в атмосферу. Видим, как офицер, уже в серой от золы шинели, приседая вылетает из клубов пепла и бежит по дороге подальше от… В это время раздается пятый, запоздавший выстрел… Офицер прибавил скорость и побежал зигзагами… А мы побежали в другую сторону… Нам было не до смеха… Но, удивительно, для нас все обошлось без последствий. Расследование никто не проводил. Никто нас не заподозрил… Мы успокоились, но оставшиеся патроны «реализовывали» уже в безлюдных местах…


Изменения и дополнения - 07.12.2020
 


Рецензии
Здравствуйте! Читал с интересом. Служил в Эберсвальде 76-78гг. Батальон связи.

Владимир Лыгин   01.09.2019 21:19     Заявить о нарушении
Владимир! Благодарю за проявленный интерес к моим воспоминаниям! Мечтаю вернуться к четвертой части и закончить, наконец, описание германского периода своей жизни. Вечно что-нибудь мешает...
С уважением,

Геннадий Обрезков   02.09.2019 22:20   Заявить о нарушении
Владимир! Если не в курсе. Есть такой сайт: Назад в ГСВГ. Там общаются все, кто жил-служил в ГДР в советское время.

Геннадий Обрезков   02.09.2019 23:04   Заявить о нарушении
Понял, спасибо.

Владимир Лыгин   03.09.2019 08:17   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.