Встать на перекрестке продолжение 10

                Истрепанные обложки




Несмотря на усилия некоторых участников процесса, следствие неумолимо двигалось к окончанию. Наконец пришел черед и потерпевшей.

В один из дней пришла она вместе с Михаилом Андреевичем для ознакомления с делом. Лидия Михайловна сидела на стуле, безучастно смотря  вниз, а перед Михаилом Андреевичем на столе лежало девять томов дела. 

 В материалах практически ничего не изменилось, но встретились неожиданности. Теперь Анна стала бессрочным инвалидом первой группы и деньги, которые были обнаружены на полу в кухне в день убийства,  вдруг оказались ее деньгами. Мол, когда боролась с Викторией и защищала свою жизнь, сумочка оставалась в руках, случайно открылась   и две бумажки (по одной гривне) выпали на пол.

Неожиданно изменилась нумерация в деле. Обычно следователь не меняет нумерацию в тех томах, которые были прошиты и пронумерованы до него. Это же лишняя и бессмысленная работа. А здесь все было заново прошито, пронумеровано, и составлена новая опись.

- Скажите, а зачем вы перешили и перенумеровали все дело, с первого  и до последнего тома? - Вдруг поинтересовался Михаил Андреевич.

- Да обложки поистрепались, Михаил Андреевич!

- Когда последний раз видел дело, а это было примерно месяц назад, обложки были нормальными, - с сомнением в голосе произнес Пушкарев

- Так ведь делу-то шестой годик! Михаил Андреевич, шестой!

 - Угу, поистрепались, - про себя подумал Пушкарев, перелистывая страницы. - Как же! Именно это и настораживает. Это верный признак изъятия какого-то  документа из  материалов дела.

Поиски пропавшего документа продолжались около двух часов. Лидия Михайловна то и дело посматривала на адвоката, изнывая от безделья и испытывая желание быстрее оказаться на свежем воздухе.

Помятый вид следователя, миазмы выдыхаемого им воздуха и бутылка минеральной воды, к которой он ежеминутно прикладывался, достоверно свидетельствовали  о событиях прошлого дня. До прихода посетителей  окно в кабинете было открыто, а потом  по просьбе  потерпевшей следователь закрыл его, вследствие  чего атмосфера в кабинете после многочасового присутствия трех людей сгустилась и напоминала винный погреб в период сбора урожая.

 Но Михаил Андреевич ничего этого не замечал, он сидел за столом и продолжал   перелистывать дело. Наконец, просмотрев последний том, адвокат  поднялся, вслед за ним и потерпевшая, пытаясь размять ноги, занемевшие от долгого сидения.

- Все! - произнес Михаил Андреевич с облегчением, - закончил изучать. Давайте протокол ознакомления, подпишу.

- Ходатайства? –  спросил следователь, делая глоток из бутылки.

- Нет, не будут.

- Вот и хорошо, - с удовлетворением согласился следователь, протягивая протокол. Через минуту Михаил Андреевич вместе с потерпевшей вышли на улицу.
Отворачиваясь от порыва ветра, она спросила.

- Ну что, Михаил Андреевич? Все прочитали?

- Да, просмотрел все дело и могу сообщить: обвинение Шальновой предъявлено правильно, и в этом мы достигли своей цели.

- А что, действительно, обложки истрепались, Михаил Андреевич?

- Не знаю, мне показалось, что нет, а там, кто его знает? Это не имеет значения!
Расставшись с потерпевшей, Михаил Андреевич направился домой с твердым намерением предать огласке аферу следователя (так он назвал его действия по негласному снятию ареста с квартиры).

Он шел по улице и предался размышлениям. В материалах отсутствует постановление следователя об аресте принадлежащей Анне квартиры, расположенной на поселке Котовского, которая, судя по всему, по приговору суда подлежала бы конфискации. Арест был наложен в августе 2002 года первым следователем, который начинал  расследование.

Но сейчас, в 2008 году, этого постановления в деле не было.
 
Сколько раз шутили коллеги над Пушкаревым, мол, слишком дотошный. Знали бы - не смеялись!

К обвинительному заключению всегда прилагается справка о движении дела, в ней следователь указывает основные процессуальные действия, в том числе и арест имущества обвиняемого.

Вот в этой справке о движении, еще в 2002 году, в пункте двадцать четвертом, было указано: пятнадцатого августа - арест квартиры.

- Все ясно, - размышлял Пушкарев, - дело совсем в другом. Душа истрепалась у следователя, а не обложки. Шальновы с ним договорились о снятии ареста на квартиру, а когда он выдал им постановление о снятии ареста, тотчас и выбросил из дела постановление о наложении ареста .

Что в итоге получилось? Ареста никакого и не было. Видимо, рассчитывал: кража документов из дела останется незамеченной. А пунктик – то, двадцать четвертый, оста-а-а-ался!  Изъять-то изъял, и нумерацию изменил, а справку о движении дела не проверил на наличие компрометирующего пункта, заново написать поленился, использовал справку из предыдущего обвинительного заключения. Вот маячок и засигналил.

Но утром, как обычно, пришло другое решение.

-  Не буду я ничего делать, пусть все остается, как есть, - размышлял он, глядя на себя в зеркало в ванной комнате рано утром, - конечно, труда не составляет подать жалобу в областную прокуратуру, истребовать оба постановления следователя из бюро технической инвентаризации. Обо всем этом можно было заявить суду, обратиться с заявлениями и тому подобному, тайное стало бы явным, но пусть все идет своим чередом. И Лидии Михайловне не скажу. Бог с ней, с квартирой, главное другое.






                Эпилептические припадки!



Долгожданное событие произошло. На первом же заседании суда Анну арестовали. Теперь её защищал новый адвокат, пятый по счету. Суд назначил  ей бесплатного адвоката, как говорят в народе.

Так и получилось, начали за здравие, а кончили за упокой (денег для защитника уже не нашлось). Все произошло буднично. Анна, следуя указаниям судьи, молча встала, и вошла в клетку. Конвойный  ключом  закрыл замок. Приступили к допросу Анны. Она в очередной раз поведала о событиях 2002 года в квартире под номером тридцать семь. Теперь в  словах не было ни апломба, ни гонора, сейчас её показания были похожи на жалкий лепет. Все время она напоминала о первой группе инвалидности.

Все эти дни Михаила Андреевича не покидала надежда: может, услышит от подсудимой хотя бы намек на …. . Нет, нет! Не раскаяния, и даже не сожаления. В самых тайных закоулках его души продолжала жить некоторое подобие надежды: а вдруг! Хотя  бы одно слово, что виновата, что убила.

Нет! Ничего! Ни раскаяния, ни сожаления. Только постоянно повторяла: жизнь свою защищала, ей угрожали и хотели убить. - Такое впечатление возникло, - думал Пушкарев, глядя на Анну, - что уверовала она в свою версию так, что начала воспринимать ее как истину. А может быть, просто  не нашла сил и смелости признаться самой себе, что убила.
 
Но Пушкарев все ещё надеялся.

Надежда окончательно растаяла, когда на одном из заседаний, воспользовавшись минутной паузой, Шальнова вдруг попросила слова. Суд разрешил. Анна встала и, повернув голову к потерпевшей, сидевшей в первом ряду, заявила.

- Я, конечно, извиняюсь, но не надо было, Лидия Михайловна (тут Анна впервые назвала потерпевшую по имени - отчеству) свою дочь проституткой воспитывать, вот так!

Сказала и уселась на скамью с победоносным видом, глядя на мать.

 Услышав такое, Михаил Андреевич чуть  не вскочил от изумления. - Надо же! Хорошенькое дело! Называется, объяснила судьям, почему убила!

 В начале процесса он предполагал: Анна сразу же начнет демонстрировать эпилептические припадки, но к своему удивлению, заседания проходили спокойно, без эксцессов. Правда, когда рассказывала, слегка волновалась, но все равно никто не мог предположить, глядя на нее, что перед ним душевнобольная, инвалид первой группы.

Но на шестом заседании, когда суд перешел к допросу потерпевшей, Анна, воспользовавшись тем, что внимание всех переключилось на Лидию Михайловну, вдруг свалилась со скамьи на пол,  задвигала руками и ногами и замерла.

- Припадок, припадок, - глядя на судью, истошно закричала Раиса, и подскочила к решетке, как будто только и ждала этого.

 Все вздрогнули. Конвойные встрепетнулись.
 
Судья, оценивающим взглядом посмотрев на подсудимую, продолжавшую лежать на полу без движения, медленно проговорила:

- Объявляется перерыв, - и обращаясь к секретарю, попросила:

- Вызовите немедленно бригаду скорой помощи. После чего встала и направилась к выходу, стараясь не смотреть на Шальнову, которая с закрытыми глазами все еще продолжала лежать. Все поднялись. Вслед за судебной коллегией в коридор вышли Михаил Андреевич с потерпевшей. Анна все также продолжала лежать. Раиса осталась в зале. Минут через десять в коридоре появились два врача с чемоданчиком.

- Это здесь, - произнес Михаил Андреевич, обращаясь к людям в белых халатах и показывая рукой в направлении зала.

Когда врачи зашли, Анна уже сидела на скамье.
 
- Отпирайте, - спокойным тоном попросил врач. Конвойный достал связку ключей и открыл клетку. Началось обследование. Вскоре суд получил заключение: сердечные тоны чистые и ясные, пульс нормальный, дыхание ритмичное, давление в норме (120 на 70), признаков судорожных явлений нет. Стало очевидным, что Анна пыталась симулировать приступ.

На следующий день судебный процесс продолжился. Все явились с предчувствием очередного представления, но припадка не было. Произошло другое, совсем комическое. Когда началось заседание, Анна принялась что-то петь вполголоса и пританцовывать. В этот раз бригаду скорой помощи не вызывали.

- Подсудимая! - Строгим голосом потребовала судья. - Подойдите к конвойному.
Анна прекратила танцевать и медленно приблизилась к решетке.

- Возьмите её за руку и держите, -   предложила  судья конвойному. Анна подчинилась и покорно протянула через решетку руку. Так до конца заседания и просидела молча, понурив голову, не пытаясь освободить руку.

Допросили всех свидетелей, они практически полностью повторили свои показания на следствии, хотя через шесть лет многое уже не помнили. Вызвали в суд и Германа, но он не явился. Он женился. У него началась другая жизнь. Но от иска не отказался.

- У меня ходатайство есть, - вдруг  еле слышно проговорила Анна, уцепившись свободной рукой за решетку.

- Я прошу вызвать в суд Германа, он должен дать показания, ведь он во всем виноват, я же из-за него здесь нахожусь.

- Что скажет защита? - поставила судья на обсуждение ходатайство подсудимой.

- Я поддерживаю, - чуть приподнявшись со стула, произнесла адвокат Шальновой.

- На усмотрение суда, -  проговорил прокурор.

- Мы согласны, - произнес Пушкарев, вставая.

Судья через минуту огласила свое решение: Германа вызвать и допросить.

Прошла неделя, и выяснилось: из квартиры, где убивали Викторию,  Герман выписался, квартиру продал через три месяца, и  следы его затерялись в этом мире. Мать наотрез отказалась сообщать координаты сына, уверяла, что не знает. Пришлось суду оглашать показания Германа в ходе следствия.

- Почему же он не явился? - обратилась к Михаилу Андреевичу потерпевшая после окончания заседания, - Как вы думаете, Михаил Андреевич?

- Почему не пришел? Ведь к следователю приходил, даже иск подал о возмещении морального вреда, а здесь его нет. А знаете, почему не явился? К следователю было проще приходить, там он один на один, а в суде совсем другое дело. Тут и судьи, адвокаты, прокурор, но главная причина заключалась в другом.

- В чем же?

- Причина заключалась в вашем присутствии, Лидия Михайловна, и в присутствии   Шальновой! Если бы пришел, увидел бы мать когда-то горячо любимой женщины,  а на скамье подсудимых, за решеткой, другую женщину, тоже когда-то любимую, мать его ребенка. Поэтому и не пришел. Как же вам в глаза смотреть? Ведь вы можете вспомнить, как он распинался когда-то: мол, какая будет счастливая жизнь вашей дочери, уверял, дескать, обеспечу ее и детей на всю жизнь, ни в чем не будут иметь недостатка.

 Анна может тоже вспомнить, как в первые дни знакомства  он швырял деньгами направо и налево, мол, смотри, какой я богатый и щедрый, ничего для тебя не пожалею! Даже купил ей колечко, то самое, которое потом на кухне в луже крови обнаружили.

На следующий день допрашивали дополнительных свидетелей. По ходатайству Пушкарева вызвали милиционера, который первый оказался в кухне в день убийства. Милиционер тревожно смотрел на судью и  клятвенно заверял: ничего не видел на полу, абсолютно ничего: ни денег, ни кольца.

После допроса перешли к исследованию материалов. Судья начала вслух читать заключение судебно - медицинской экспертизы.

 - «В морг труп доставлен в следующей одежде: бюстгальтер  синего цвета, синтетический, на внутренней поверхности левой чашечки приколота металлическая… - судья запнулась на секунду. - Вот почерк, - недовольно пробормотала она, - не могу разобрать!  Бу… булав…,  а-а, булавочка. Так, дальше… «трусы черные, синтетические, с рисунком в виде разноцветных бабочек на передней поверхности. Труп женского пола, правильного телосложения, длина тела 159 см. Трупное окоченение хорошо выражено. Волосы головы крашеные, длинные, темно-русые,  брови редкие, дугообразные, лицо овальное, симметричное. Глаза закрыты».
Михаил Андреевич посмотрел на потерпевшую, сидевшую на передней скамейке - она отрешенно смотрела в пол, как будто ничего не слыша.

Судья продолжала.

- «Кожные покровы лица, туловища и конечностей обильно испачканы подсохшей кровью. При судебно-медицинском исследовании трупа  были обнаружены повреждения в виде резаных ран левой сонной артерии, множественные раны лица и шеи, правой руки и туловища, травматическая ампутация левой ушной раковины и носа».
Лидия Михайловна нагнула голову и закрыла лицо ладонями, плечи стали подергиваться.

Анна, сидя на скамье, равнодушно рассматривала ногти на руках.

Судья продолжала читать. - «Смерть Семенович находится в прямой причинной связи с повреждением левой сонной артерии, и наступила от острой кровопотери».

Послышался стон.

Прервав чтение, судья подняла голову и поверх очков посмотрела на потерпевшую, а потом перевела взгляд на Михаила Андреевича. Он поднялся и подошел к Лидии Михайловне. С трудом, опираясь на руку, она медленно вышла в коридор и присела на скамейку.

- Вот! - чуть слышно прошептала она, - и булавочка не помогла, вот так! Господи! Где же ты?

 Михаил Андреевич стоял возле нее, опустив голову. Душа его разрывалась.

 - Какая же мука для нее! - думал он, - выслушивать заключение о причинах смерти собственной дочери. Неужели это может выдержать человеческая душа? Почти шесть лет ей напоминают те ужасные подробности. Целых шесть лет! Осудили  бы Шальнову сразу же, глядишь, со временем  Лидия Михайловна успокоилась бы немного.  А вместо этого пришлось пройти через все круги ада, пережить не только смерть дочери, но и выслушивать заключение по исследованию её трупа. Вновь и вновь вспоминать тот день, как будто это произошло вчера… и так на протяжении шести лет!

На следующий день испытания продолжились. Началось исследование вещественных доказательств.

Судья осторожно взяла бумажный пакет и, объявив об исследовании вещественных доказательств, произнесла: «кухонный нож!». После двух попыток она с усилием разорвала пакет и тут, как нарочно, из пакета вылетел нож и, пролетев над столом, шлепнулся на пол. Все вздрогнули.

Шальнова безучастно взглянула на нож и отвернулась. Лидия Михайловна, резко поднявшись, громким голосом закричала.
 
- Кровь! … На  ноже кровь! … Моей доченьки! Вскрикнула и тотчас, побледнев, упала на скамью. В зале повисла тишина.  Михаил Андреевич подскочил к ней и суетливо начал рыться в сумочке, отыскивая успокоительное. Секретарь, найдя в столе флакончик с нашатырем, смочила платок и пыталась привести её в чувство. Общими усилиями  обморок прошел и Пушкарев, бережно держа за локоть, вывел потерпевшую в коридор.

Вскоре судебный процесс подошел к концу. Когда Михаил Андреевич торопливо вошел в зал, все, кроме судей, были на местах. Он прошел к своему месту. В зале стояла тишина. Раиса изредка поднимала голову и пристально смотрела на дочь.
Вскоре вошли судьи. Началось заседание. Председательствующая, разложив дело на столе, сухо произнесла, обращаясь к Анне.

- Подсудимая! Встаньте! Судебный процесс заканчивается, мы  допросили всех: вас, потерпевшую, свидетелей, исследовали материалы дела. Разбирательство подходит к концу и поэтому к вам такой вопрос: вы  продолжаете отрицать вину или намерены  изменить свою позицию? Что скажете?

Анна  с трудом поднялась и,  слегка переминаясь с ноги на ногу, смотрела в пол. Сейчас ей хотелось только одного. Молчать и ничего не говорить, и тем более отвечать на вопросы. Ей все надоело до такой степени, что хотелось думать о чем угодно, но только не про эту чертову Викторию, так некстати подвернувшуюся под руку. Она хотела думать о чем-то хорошем, добром, но что-то мешало, какое-то неясное чувство тревоги.

- Что это? – не могла сразу понять Анна, и тут же, через мгновение,  осознав причину своего беспокойства, поняла: перед нею возникли глаза Виктории, полные страха и ужаса. Прочь! Про-о-очь! Нет!

Прошло полминуты.

- Подсудимая, - напомнила судья, отрываясь от бумаг на столе, - вам вопрос понятен?

Шальнова слегка кивнула головой и продолжала молчать. Истекла еще минута. Секретарь судебного заседания, не выдержав тишины, отложила ручку в сторону и, подняв голову, взглянула на Шальнову.

Ощущая взгляды присутствующих, душа Анна переполнилась ненавистью.
 
- Да будьте все прокляты! Как же я вас ненавижу! Я же хотела, чтобы все было по-хорошему. Думаете: признаю вину?! Дулю вам, а не признание, ни черта не признаю. Ненавижу всех, я не виновата!
 
Прокурор поднял голову и, подперев её рукой, начал с любопытством смотреть на подсудимую.

На шее Анны быстро запульсировала жилка.

- Я же за своими деньгами пришла! За своими! Мне чужого не надо, за что же меня судят. Я больной человек! У меня эпилепсия, припадки, меня лечить надо, а не судить. За что? За что? - все время повторяла Анна про себя, - за то, что не было денег накормить ребенка? Герман во всем виноват, его судить надо. Вам всем жалко её, а кто меня пожалеет? Кто? Сволочи! Ненавижу!

Михаил Андреевич, с самого начала заседания не поднимал головы, вертел ручку в руке, но тут, не выдержав паузы, исподлобья посмотрел на Анну.

Она продолжала молчать. Вены на шее вздулись. Анна внезапно почувствовала слабость, ноги стали подкашиваться, и она руками ухватилась за прутья решетки. Лидия Михайловна по-прежнему  продолжала смотреть  прямо перед собою.

- Ну, - все еще спокойным голосом напомнила о себе судья, - подсудимая, отвечайте.
 
Анна, опустив голову, молча неподвижно смотрела в пол.

- Сволочи все! - Продолжала про себя Анна, сжимая  побелевшими от напряжения пальцами прутья решетки, -   это вы во всем виноваты, я не хотела убивать, я хотела нормально жить. Не хочу сидеть в тюрьме! Не хочу! Герман! – вот кто должен сидеть и гнить всю оставшуюся жизнь. Он должен сидеть, а не я. Хочу домой! Хочу жизни!  Ж-и-и-и-з-н-и!

Адвокат Шальновой, не выдержав, развернулась в пол-оборота и уставилась на подзащитную.

Анна чувствовала: все взоры обращены на нее (Лидия Михайловна смотрела прямо перед собою, от волнения теребя в руках сумочку) и от этого Анне становилось еще страшней.

Молчание становилось уже невыносимым. Анна неотрывно смотрела на мать, надеясь на поддержку. Все застыли в немом ожидании. Наконец, Раиса подняла голову и, повернувшись к дочери, посмотрела ей прямо в глаза.

- Нет! – возопила душа Анны, - не признаю, ненавижу всех!

- Нет, - разлепив губы, тихо, почти шепотом выдавила из себя подсудимая.

- Что - что? – не расслышала судья.

Скривив рот, Анна с вызовом, обращаясь к судье, нарочито громко и решительно произнесла:

- Нет!

- Не признаете вины? – Переспросила  вновь судья.

- Нет!

- Хорошо. Суд заканчивает судебное следствие и переходит к судебным прениям, - спокойным тоном произнесла судья.

Выступление прокурора было кратким – пятнадцать лет лишения свободы.

Лидия Михайловна была еще более категоричной.

- Я прошу дать пожизненный срок за все, что она сделала моей семье, за все горе и слезы мои, за мою поруганную жизнь. Прокурор просил пятнадцать лет лишения свободы. Это слишком маленькая плата за мое горе, потому что моя боль – бесконечная. Сколько мне жить, столько будет продолжаться горе. Получается, что подсудимая отбудет пятнадцатилетний срок и для неё все закончится, а когда наступит конец моему сроку? А? Когда? … Он никогда не наступит! – Закричала страшным голосом Лидия Михайловна. - Вернее, наступит с моей смертью, то есть  у меня пожизненное горе. А может быть, и после смерти горе останется со мной, кто знает? Почему такая несправедливость? Я прошу, уважаемые судьи, быть справедливыми. Поэтому я прошу только пожизненный срок для убийцы моей жизни!

Пушкарев приподнялся, откашлялся и, глядя прямо в глаза председательствующей, произнес:

- Какая страшная смерть! Невыносимая мука – умирать на глазах своего ребенка не от болезни, не от старости, а в самый расцвет жизни и от кухонного ножа, от рук озверевшей от ненависти и зависти. Какая пытка! Какая жуткая казнь! Здесь не просто жестокость, здесь особая, понимаете ли, особая, исключительная, нечеловеческая жестокость. Но за что? За что такая мучительная смерть? Чем же Виктория провинилась перед  Шальновой? Видимо, только тем, что не дала двести долларов. Тридцать шесть ножевых ран нанесла подсудимая, обезобразила лицо и убила на глазах родной дочери. По какой причине это произошло? Так случилось, - уверенно объясняла Шальнова. - Виктория была с ножом и пыталась меня убить, я стала защищаться и между нами возникла драка, я пыталась отвести удары, и видимо, при самозащите случайно поранила лицо и шею потерпевшей. В таком объяснении тоже проявление особой жестокости. Мы считаем, что  вина подсудимой в совершении умышленного убийства с особой жестокостью, из корысти,  а также в покушении на убийство малолетней дочери Виктории очевидна и полностью подтверждается результатами судебного разбирательства. Заканчивая выступление, хочу сказать следующее: на протяжении  шести лет я принимаю участие в данном деле и меня больше всего поражает одно обстоятельство: подсудимая не испытывает  никакого чувства сожаления и угрызения совести, даже намека на раскаяние, даже тени чувства вины. Ведь именно ее действия повлекли за собой такие тяжкие последствия, ведь именно она сделала несчастными  родителей, потерявших свою единственную дочь, и  детей, которые остались без матери. Прискорбно, когда человеческая душа испытывает при этом только одно единственное желание - наслаждаться жизнью и впредь. И в этом тоже проявление особой, нечеловеческой жестокости.

Заседание закончилось, суд ушел в совещательную комнату, а Пушкарев с Лидией Михайловной вышли на улицу. Отворачивая голову от ветра, она вдруг спросила:

- Михаил Андреевич, а почему вы о сроке наказания ничего не сказали?

Пушкарев молчал.

- Михаил Андреевич? – напомнила о себе  потерпевшая.

- Не адвокатское дело говорить о сроках, - сухо ответил Пушкарев, -  тем более, прокурор сказал.

Наступил день, одиннадцатого декабря 2008 года. Через шесть с половиной лет - приговор. Михаил Андреевич, наклонив голову и ощущая в ногах свинцовую тяжесть, слушал монотонный голос судьи. Через час все закончилось. После оглашения приговора Пушкарев с потерпевшей первыми покинули зал и, выйдя на улицу, разошлись в разные стороны.

 Продолжение  следует