Лающий космонавт...

Всем, не вернувшимся из космоса, посвящается…
Саша Игин.

***

Земля — это огромный, сочный, сочащийся кровью и потом кусок мяса, брошенный в ледяную пустоту небосвода. Она пахнет. О, как она пахнет! Она пахнет гнилой листвой Петровского парка, прокисшими щами из жестяных баков у заднего прохода столовой, сырой землей, в которую так сладко зарывать нос после долгой погони за призрачными суками, и острым, будоражащим кровь страхом человеческих двуногих существ.
Люди думают, что они властелины этого мира, потому что их глаза читают десятую строчку на белом плакате в душной комнате ветеринара. Они смотрят на нас сверху вниз, хлопают по бокам своими тяжелыми, пахнущими табаком и мылом ладонями и шепчут: «Лающий космонавт». Какое напыщенное, сухое слово! В нем нет тепла помойной кучи, в нем нет вкуса кости, обглоданной до белизны. Они назвали меня Лайкой, Кудрявкой. Это были хорошие имена. Когда их произносили, в воздухе пахло колбасой и минутным милосердием.
Они затолкнули меня в тесный железный гроб, пахнущий ледяным спиртом, паяной медью и их собственным, человеческим потом — потом тщеславия и тревоги. Они привязали мои лапы, которые еще помнили мягкую грязь московских переулков. Зачем? Чтобы проверить, как бьется мое сердце, когда мир вокруг взрывается скрежетом и огнем.
И вот я лечу. Вокруг — великая серая пустота. Люди глупы, они думают, что мир черно-белый для нас. Нет, мы просто видим тысячи оттенков серого — серый цвет голода, серый цвет затаившейся крысы, серый цвет тоски. И сейчас эта тоска — самая яркая краска во Вселенной. Сквозь круг стекловидного глаза кабины я вижу Землю. Отсюда она не кажется матерью. Она кажется огромным серо-голубым глазом мертвеца, затянутым белесой пеленой облаков.
Я слышу, как гудит космос. Это не музыка сфер, о которой пишут их поэты. Это утробный, страшный рык голодного волка, зажатого в капкане времени. И моя утроба отвечает ему тем же. Я не лаю от гордости. Мой лай здесь, в этой железной банке — это плач по несъеденной корке хлеба, по теплому боку соседа-кобеля, по запаху бензина и мокрой шерсти на Петровско-Разумовской аллее.
Я сгораю. Железо раскаляется, и моя кожа начинает пахнуть так, как пахнет паленая плоть на скотобойне. Это запах жертвы. Люди на Земле будут пить водку, кричать «Ура!» и открывать памятники, возле которых мои правнуки будут мочиться на гранитный постамент, даже не зная, что их бабка стала звездной пылью. Они думают, что я открыла им дорогу к звездам. Но я лишь показала им, как одиноко и страшно умирать вдали от земли, которая дышит.
Я засыпаю, и последним, что исчезает из моего гаснущего сознания, становится не блеск далеких солнц, а далекий, едва уловимый запах сырой московской земли, которую у меня отобрали ради того, чтобы люди могли тешить свое слепое, высокомерное зрение.

***

P.S. До первого полёта человека в космос оставалось
ровно три года и восемь дней…