***

   Еле мерещится очерк пианино. Здесь никого нет – только ты и я. Душа переполняется содержанием, доселе мне неизвестным. Кто ты? Словно бледно-розовый цветок в порослях бурьяна – появляешься ниоткуда, – следствие божественной закономерности, – и остаешься навечно. Вечность в глазах твоих, в уголках губ, – она повсюду, где есть ты, где царит безмятежность – покровительница священного сердечного огня. Я не зову тебя. Душа твоя принадлежит одному Богу. Частицей себя, крохотным лепестком являет Он в тебе целомудренную гармонию человеческого существования. И все же, – ты будешь являться ко мне всегда, когда сердцу моему понадобится исцеляющее действо твоего прикосновения. Позволь же запечатлеть прекрасные черты в памяти моей.
               

   Трамвай казался пустым, хотя все места за небольшим исключением были заняты. Я вошел, взялся за поручень и в тот же миг почувствовал неладное. Привычная мысль о том, что нужно компостировать талон, показалась неуместной, так как нарушала условную атмосферу салона. Я понял, – думать можно, но тихо, не касаясь предметов. Также я начал понимать, что каким-то образом участвую в диалоге между самим собой и кем-то, кто был за моей спиной, причем до моего наблюдающего сознания доходили лишь фразы, произнесенные мной. Колеса на повороте заскрипели гнусаво, срываясь на фальцет. До остановки оставалось несколько метров, и трамвай катился медленно, как катафалк, пока не остановился в раздумье, – открывать ли двери? Мне стало не по себе, вероятно оттого, что наблюдающий и я сам, не знаю, кто был при этом истинным, перестали существовать раздельно, и я вновь обрел привычную динамичность ощущений. Двери, наконец, отворились, и я вышел, мельком, но достаточно пристально глянув на таинственную собеседницу. То, что я увидел, было необычно настолько, что никто не мог заметить. Передо мной была настоящая принцесса. Но это было пустяком по сравнению с другим, неимоверным даже с точки зрения фантастики: она была живой. Живой – в самом непосредственном значении этого слова. Жива так, – как все мы мертвы. Я пробуждался от наркоза былой жизни. Было такое впечатление, что почва перемещается у меня под ногами. Дома и предметы стали похожи на декорацию в театре, и лишь луна светила как обычно, с той только разницей, что теперь была перевернута в зеркале моего восприятия, словно находилась не на небе, а на совершенно гладкой поверхности моря. Такой поворот в сознании, как ни странно, не помешал отчетливо и до мелочей запомнить все, что окружало меня тогда. Могу описать все рытвины на дороге, блестки застывшей изморози на земле, деревьях, – описать все в точности, причем, это не стоило бы особого труда. Вспоминая события, я видел все так, как это было, даже более отчетливо, потому что мог остановить любой момент и зафиксировать на нем свое внимание. Прошлое и будущее перестали существовать раздельно. Я будто шел сквозь зеркало настоящего и видел мир с той стороны, которую до этого воспринимал как отражение.
Туда, по ту сторону зеркала, отправился катафалк с моей принцессой.

                * * *

Мимо высоких заборов, огораживающих небольшие усадьбы на окраине города, медленно двигалась траурная процессия. Хоронили ребенка.
Был вечер. Солнце опустилось уже так низко, что лучам приходилось огибать предметы, дабы, хоть как-то, заканчивать их тени. Это обстоятельство, однако, для большинства оставалось незамеченным. Люди шли молча, озираясь по сторонам, спотыкаясь на дороге посыпанной гравием. Внезапно все утонуло в грохоте товарного состава, преградившего дорогу. Процессия остановилась, глядя в след уходящему поезду.

Люблю смотреть на лица одиноких пассажиров, на путников, спокойно глядящих на меня сквозь толщу оконного стекла пригородной электрички. Наши проемы останавливаются напротив и, только мы успеваем обратить друг на друга внимание, поезда с ускорением разъединяют нас, может быть навеки.

1976