Елизавета

АЛЕКСАНДР ПУШИН











ЕЛИЗАВЕТА
    ТРИПТИХ




1.Марафон                –  2 стр.
2.И–ди–от                -  42 стр.
3.У Веры Павловны в марте  - 84 стр.






Вместо предисловия или краткое содержание.

Триптих ЕЛИЗАВЕТА, конечно же, драматический роман. Роман, потому что охватывает значительный промежуток времени/ Не это столь важно: Одиночество, как говорят в Одессе, оно и в Африке Одиночество. ЕЛИЗАВЕТА состоит из трёх фрагментов (частей, картин – не знаю, триптих то есть). Мне нравится определение «фрагмент», то есть фрагмент чего-то единого целого, что бьётся, ломается. Жанр мой, а может не мой, стиль ретро. Этот стиль уже, конечно, не нов. Сюжет прост до предела: классический жизненный треугольник – Он – Она – Он. Только в каждом фрагменте ракурсы разные. Страсти постоянно накаляются, но выплёскиваются по-разному. Иногда мне кажется, что во главе треугольника Она. Но Он… А Он то, собственно, кто?! Один из Них прост почти до неприличия, другой же сложен на столько, что… Я б на Её месте…Я б на Её месте. Не хотел бы я оказаться на её месте. Один недостаток ТРИПТИХА (а может и положительный момент, не мне судить) – читать надо достаточно внимательно. Но плюс – он по нынешним меркам достаточно короткий, хотя и состоит из трёх фрагментов. Удачи!
1. «Марафон». Двое молодых людей из-за Неё устраивают соревнования на пересечённой местности. Она должна выбрать победителя. И вот финиш…
2. «И-ди-от». Группа молодых парней едет на отдых к морю. Все предвкушают полный кайф, ведь едут «без бабс!». У одного из них перед глазами навязчивая картина далёкого детства. К тому – же в компании с ним едет, как он считает, его претендент на Неё. Попахивает трагедией…
3. «У Веры Павловны в марте». Действия происходят в одной квартире, у Веры Павловны. Вечер. Сначала она ждёт мужа, потом – сына. Собирается вдруг (почти фантастика) толпа знакомых сына, идёт совершенно непонятный для В.П. «базар». И Она здесь! Назревает драма…












ФРАГМЕНТ ПЕРВЫЙ


М А Р А Ф О Н


Молчание затянулось.
 Уже разошлась шумная компания за столиком слева, уже ушли две ранние проститутки, которые долго разглядывали их и пытались своими приёмчиками привлечь их внимание, уже который раз подошёл официант и спросил, будут ли они закусывать водку, уже…
- Ну что, вроде всё ясно. Я сделал всё, что в моих силах. – Мужчина в светло-сером костюме тяжело вздохнул. - Будем знакомиться? А то всё вы да ты. – Он хрустнул костяшками пальцев и посмотрел на соседа по столику слева, на котором был красный спортивный костюм ADIDAS. – Ну-у, тебя я уже хорошо знаю. Ты во всей  этой истории для меня Гей.
- Гей, - мрачно сказал тот и попытался улыбнуться. – А ты в этой истории побудь ещё немного  Клером. Для меня. Хорошо?
- Окей, с твоей легкой руки я Клер. – Клер тоже выдавил из себя улыбку. – Клер. – Он протянул руку соседу по столику справа. Они пожали руки. – А вы… а вас…
- Вас интересует моя кличка? – Сосед справа от Клера - круглолицый с залысинами мужчина  в чёрной футболке - усмехнулся и мрачно посмотрел куда-то в сторону. -  В детстве у меня было много кличек. Отец был военным, и я поменял столько городков и посёлков, столько школ. Был я и Бобом, и Енко, и Бобиком, и просто Борисом, один учитель так обращался ко мне. Сейчас на работе все меня зовут просто Глебовичем.
- Да-а, у нас у всех отцы были военными. – Клер мрачно усмехнулся. – Окей! Остановимся на Бобе. А, Гей? – Он посмотрел на Гея и беззвучно рассмеялся. – У тебя, Гей, будет прекрасная возможность после всего этого сказать: «Боб, ты не поверишь, как мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу…»
- Итак, решено: Боб! – сказал Гей и, глядя в пустую тарелку, стоящую перед ним, грустно усмехнулся. – Главные действующие лица Гей и Боб. И давайте, господа, поближе к делу. Время! – Он показал всем свои часы на руке. – Стволы? – Его взгляд упёрся в Клера.
- Сейчас подъедет человек со стволами, - ответил Клер. – Бабки принесли?
- Конечно. – Гей полез в карман спортивных брюк.
- Принесли, - выдохнул Боб, сморщил лицо и поднёс руку к нагрудному карману футболки. – Вот…
- Пока не доставайте, - сказал Клер.  – Этот человек на половину мусорок и … другого мне не нашли, - предупредил он возражение Гея. – Я ж здесь чужой. В Краснодаре б я б тебе хоть хоть чёрта достал. А здесь вчера даже мент тормознул и проверил права… Так вот, у него два ствола и по две обоймы патронов. Его условия: он едет с нами, два часа ждёт окончания вашей сделки, - Клер выжидательно посмотрел сначала на Гея, потом на Боба, те молча смотрели на него, - забирает стволы и уезжает, - закончил Клер.
- Два часа? – спросил Гей и посмотрел на Боба.
Боб долго, закрыв глаза, чесал лоб.
- Хорошо, - сказал Боб и посмотрел на Клера. – Там есть небольшие лесочки, рощицы, можно сказать, которые за два часа можно переисколесить вдоль и поперёк. Два так два.
- Вот и чудесно, - сказал Клер. – Мы странно встретились…
- И место встречи изменить нельзя, - перебил его Гей.
- Да-а-а. – Клер зевнул и посмотрел в окно. – Будем ждать.
Некоторое время они сидели молча. На столе стояли не начатая бутылка водки, две тоже не начатые бутылки пива, двухлитровая баклажка пепси и три стакана. Клер изредка потягивал пепси, он всё время морщил лицо и посматривал в окно.
 - Ты знаешь, почему я назвал его Геем? – спросил вдруг Клера Боба.
- Догадываюсь, - ответил Боб, выждав паузу.
- Нет-нет. - Клер громко рассмеялся, он взял пустой стакан, заглянул во внутрь и поставил на стол. – Я просто не расслышал начало его имени. Такой шум стоял. Только концовку.
- Я так и понял, - кивнул Боб, он явно нервничал, часто моргал и всё время смотрел куда-то в одну точку.
- А он в отместку, - Клер хихикнул, но не договорил, Гей перебил его очередной раз:
- Время, – он постучал пальцем по циферблату часов, - уходит. Где твой мусорок с наганами?
- Сейчас подъедет. – Клер тяжело вздохнул. – Я понимаю. – Он сделал глоток пепси, нехотя посмотрел в окно, потом его взгляд с какой-то надеждой упёрся в Боба.
Глазки Боба забегали, он не знал, куда отвести свой взгляд, потом он нервно усмехнулся и спросил Клера:
- Вы - то какими судьбами влипли в это дело?
- Разными. – Клер сморщил лицо и пожал плечами. – Разные судьбы бывают…
- Судьба бывает только одна. – Боб покачал головой.
- Вон как ты заговорил! – Вмешался в их разговор Гей. - Но… учти, Боб, я от тебя не отстану. Судьба у него, видите ли,  бывает только одна. Посмотрите на него. Да, надо расслабиться, - сказал Гей и взял в руки бутылку водки. – А? – Он посмотрел на Боба. – Для меткости глаза! А?
- Может быть. – Боб посмотрел по сторонам, оглянулся и долго смотрел на вход в кафе.
- И чтоб рука не дрогнула, - сказал Гей, разливая водку по стаканам. - А ты знаешь, как у меня родилась эта идея? – Гей рассмеялся, это был нервный смешок; он, сделав глоток, посмотрел на Боба.
Боб в ответ усмехнулся и посмотрел куда-то мимо над плечом Гея.
- Ну, не у меня, - Гей ткнул стаканом в сторону Клера, - это Клер навеял своими размышлениями о чести, совести, свободе и любви. – Он снова перевёл взгляд на Боба и некоторое время пристально разглядывал его. – Мы с ним в случайно познакомились, он копал что-то об убийства то ли губернатора Сочей то ли мэра Краснодара или Красноярска, вечно их путаю…ну и моё дельце прихватил.
- Давай без лирики, Гей, - сказал Клер. – Или лучше давай поговорим о футболе.
- Принято. – Гей изобразил идиотскую улыбку. - Но надо ж такое роковое совпадение! И... как они сказали: «За неимением улик, вы свободны!» И слово то какое нашли! «Неимение!»… Ни его отпечатков, ни моих. А! Каково! Клер!
- Зачем ты мне об этом говоришь? – спросил Боб.
- Зачем? – Гей посмотрел на Клера. - Я ему выложил последние годы своей жизни. Там же весь генезис наших с тобой и с ней отношений.
- Симбиоз, - поправил Боб.
- А ведь точно! – Гей хлопнул ладонью по столу. – Симбиоз! – Он допил свою водку и налил снова.
- И? – Боб взял стакан с водкой, повертел перед своим лицом и поставил на стол. – Ну, рассказал. И?
- А он мне о себе кое-что рассказал. И пообещал ещё кое-что. А потом предложил мне один планчик, как с тобой уладить все дела. – Гей хихикнул и посмотрел на Клера. – Это ж маклер с большой буквы. А, Клер?
- Ты несколько меня утрируешь. – Клер посмотрел в окно.
- Ты б лучше с ней уладил, - сказал Боб.
- Да брось ты, Боб… Боже, кличка - то какая?! Короче, я и привёз этот его один план-чик. – Гей ткнул стаканом в сторону Клера. - Он пошутил, а я вцепился. Я ж не понимаю шуток. А? Пьяные были что надо! – Гей рассмеялся. – Или непьяные? И ты, Боб, с этим планчиком согласился. Молодец. А куда б ты делся. Я б от тебя не отстал.
- Да-а, - Боб вздохнул и посмотрел куда-то вверх, - ну и прицепился ж ты ко мне. – Он усмехнулся, сделал глоток из стакана, сморщил лицо и посмотрел куда-то за окно.
- Я? К тебе? – Гей беззвучно рассмеялся. – Когда она сделала аборт твоему ребёнку, я подумал, что это мне подарок и приехал. И что я увидел?! – Он сморщил до уродства лицо и покачал головой.
- И что же ты увидел? – усмехнулся Боб.
- Я увидел, что ничего не изменилось. Снова и ты и я. Симбиоз продолжается. Это меня никак не устраивает. Ни-ка-а-ак. – Гей потряс головой. - Или ты или я! Или никто! – Гей рассмеялся. – Да! А Клер не виноват. Он даже не подозревал, во что я трансформирую его шутку. Он только пошутил, а чуть раньше неосторожно пообещал мне кое-что. А, Клер, пообещал же? – Гей посмотрел на Клера.
- И что ж он тебе наобещал? – спросил Боб.
- Гей, - вмешался в разговор Клер, - давай не будем.
- Конечно, не будем, - сказал Гей и сделал глоточек водки. - Я ж знал, - он ткнул стаканом в сторону Боба, - что ты охотой увлекался, что ты отличный стрелок, тут у тебя и фора на лицо. А я? Я знал, что ты не откажешься. 
- А поконкретней?
- Можно. Я знаю, что ты охотник и ружьё у тебя есть.
- Да когда это было. Но ружьё есть. Но…
- Вот и всего-то! – Гей заморгал и посмотрел на Боба с насмешкой. – И не надо драматизировать события. У вас такие морды! – Он посмотрел на Клера, потом медленно перевёл взгляд на Боба. - А что я предлагаю? Я всего то предлагаю тебе вспомнить молодость и поохотиться. Просто поохотиться. Это ни какая не дуэль. Это не девятнадцатый век. Охота! А на охоте всякое случается. – Гей скорчил ехидно лицо и рассмеялся.
- Гей, - вмешался в их разговор Клер, - зачем ты хочешь показаться хуже, чем есть? – Мы ж только что уже всё обговорили…
- Я? Хуже? – Гей подчёркнуто удивлённо посмотрел на Клера. – Клер, ты знаешь, как я тебя уважаю, но помолчи теперь. Потом мы с тобой наговори-и-имся!
- Да-а, а сначала мне показалось, что и ты пошутил, – задумчиво сказал Боб и попытался улыбнуться. - Ты шутишь? – Спросил он с надеждой в голосе и посмотрел по сторонам, как кого-то высматривая.
- Отнюдь. – Гей погрозил Бобу пальцем. – Охота на человека. Охота на себе подобного… Боже, что я несу?! Да мы две разные субстанции! Два разных мира! Я подобен тебе? Ты – мне? – Гей рассмеялся.
- Как два равнобедренных треугольника с равными углами при вершине. – Боб тоже рассмеялся.
- Вершина это она? – Гей покачал головой. – Не-е-ет. Тут никаким подобием и не пахнет. Нет. И изюминка этой охоты в том, что охотятся двое, а не один. Двое! Причём разрешается добить подранка.
- Убийство. – Боб улыбнулся, закрыл глаза, потёр лоб ладонью и начал беззвучно смеяться, только дёргались плечи.
- Что-то вроде этого, но не убийство, а выход из положения. И не дуэль это. Дуэль это не честно, ты стреляешь лучше меня. А вот охота. – Гей вдруг привстал и посмотрел в окно. – Да где же этот твой человек? – сказал он Клеру.
- Должен быть с минуту на минуту. – Клер посмотрел на свои часы.
- А если я не захочу стрелять? – спросил Боб.
- Мы повторяемся. Это твои проблемы. – Гей посмотрел по сторонам и щёлкнул официанту. – Чего-нибудь закусить, - крикнул он и поднёс стакан ко рту. -  Тебе придётся стрелять потому, что, даже если ты бросишь ствол и попытаешься уйти, я выстрелю тебе в спину и подойду и добью, чтоб знать… чтоб быть уверенным… - Сказав, Гей посмотрел на Клера. – Так?
- В чём быть уверенным? – Спросил Клер. – Он вдруг растерялся.
- Что она только моя, - сказал Гей. - Моя! Да, я эгоист, однолюб, злодей. Но это я.
- А-а-а-у, - простонал Боб и потёр лицо ладонями.
- Так что, тебе придётся стрелять хотя бы ради того, чтобы остаться в живых. А? – Гей рассмеялся. – Но бояться тебе нечего, всё в твоих руках. Количество патронов практически неограниченно. Один меткий выстрел, и ты счастлив на всю жизнь. Да ещё с такой женщиной. – Гей тяжело вздохнул.
- А если этого меткого выстрела не будет, ты будешь с этой женщиной? - спросил Боб.
- Там видно будет, - загадочно ответил Гей.
- Та-ак, - Боб задумался, сделал глоток пива из бутылки и посмотрел куда-то мимо Гея.
- Вот ты уже и задумался. – Гей усмехнулся. – Наконец-то. Жизни стало жалко. А я за неё… Ты понял?
- Да жизнь тут не причём. – Боб посмотрел на Гея. – Хотя и жизни тоже жалко. Задумался, говоришь? Задумался. Тут даже дело принципа. – Он налил в стакан водку, поднёс к носу, понюхал и снова поставил на стол. – Женщин много и хороших, и разных, и для души, и для всего. За неё я б, конечно, много отдал, но тут дело переходит в разряд принципиальных. Мне уже просто интересно отправить тебя на тот свет, дорогой ты мой. К чёртовой матери, придурок несчастный, псих…
- Стоп! Стоп! Стоп! – вмешался в разговор Клер. – Выяснять отношение здесь не входило в мои планы. Час назад я попытался вас примирить, но вы выбрали вариант со стрельбой и осуществляйте его где-нибудь подальше от людей. В своём лесочке, в рощице там какой-нибудь. А здесь криминал мне не нужен. Я всего лишь неудачно пошутил, и вариант разрешения вашего спора стрельбой я изложил исключительно только для смеха. Да и то это был психологический приёмчик, чтобы…Так, слегка попытался гиперболизировать вашу проблему, довести всё, так сказать, до абсурда… - Клер говорил возбуждённо, но тихо, почти шёпотом. - Вы же взрослые люди, - заговорил он вдруг совсем тихо, пригнувшись к столу. - Умные. Цивильные. Образованные… - Он посмотрел на Гея и долго смотрел на него.
- Всё это уже совершенно неуместно, - сказал Гей. – Мы повторяемся уже в который раз. Итак, ведь всё уже решено: охота. Только охота уравняет наши шансы. И точка! Так что…
- Да пошёл ты, - выпалил Боб.  – Я буду с ней жить. Я! А если она захочет ещё и с тобой встречаться, так почему бы и нет. А?
- Нет, мы ж договорились, - возмутился Гей. – И стволы сейчас привезут.
- Нет, не знаю, - лепетал Боб. – Дикость…
- Не-е-ет, - рот Гея растянулся в ухмылке, - или ты или я. – Он сделал паузу и уже грустно добавил: - Или никто.  – Помолчал и вдруг плеснул из стакана в лицо Боба. – Ты понял, скотина: или никто?!
Боб вскочил со стула, вскочил и Клер.
- Брэк! – крикнул он. – Стоп! – Он расставил свои руки, одной он упёрся в грудь Боба, другой – Гея.
- Согласен, - резко сказал Боб и сел. – Вот теперь я согласен, так это точно. Когда? Где? Ружья. – Он посмотрел на Клера. – Где этот твой чёртов мусор? Надоело ждать…
- Сейчас. Сейчас. - Клер закурил, и тут же подбежал официант:
- Извините, у нас не курят. А закуска сейчас будет…
- Да, да. – Клер погасил сигарету. – Ты когда стрелял последний раз? – спросил он Гея, когда официант отошёл.
- Давно, - ответил Гей. – Но после первого выстрела у меня всё станет на свои места. Уж будь спокоен, - улыбнулся он Бобу и залпом выпил оставшуюся в стакане водку. – Это для твёрдости руки и меткости глаза, - кивнул он на пустой стакан и со стуком поставил его на стол.
- А вот и он, - сказал Клер, показывая за окно баклажкой пепси. – Я сейчас. – Он встал из-за стола и вышел. Было видно, как он подошёл к старым Жигулям, о чём-то поговорил с водителем и через минуту вернулся. - Как и договаривались:  два Макарова и по две обоймы. Гоните денюшки. Он сказал, что это чисто символическая сумма. Хороший малый. Он ещё на всякий случай глушители прихватил.
- Вот это человек дела. – Гей протянул Клеру деньги и посмотрел на Боба. – Ну!
Боб долго молча смотрел прямо перед собой, потом он посмотрел по сторонам, оглянулся, ещё раз посмотрел по сторонам. Гей начал похихикивать.
- Ты никак кого ждёшь. А? – Он посмотрел на Боба с ухмылкой.
Клер махнул рукой официанту и крикнул:
- Счёт!
-У меня есть другой план, - заговорил наконец Боб и выложил на стол несколько купюр. Клер тут же спрятал их в карман пиджака. – Мы ж цивилизованные люди… - продолжил Боб. - Да даже если и не цивилизованные. Стрелять в тебя я не буду ни в каком случае. Это и криминал и нечестно. Я ж, как ты знаешь, отличный стрелок; а ты ствол от приклада не отличишь. Это раз, не перебивай. Подстрелить, пристрелить - это криминал. Я на это не пойду. А другу своему передай, - он посмотрел на Клера, - что он шутник плохой. И драться на кулаках с тобой я не буду, у меня первый разряд по боксу. К тому же мы в разных весовых категориях.
- Гнида! – Гей привстал. – Да я вот здесь тебя кухонным ножом… Мы ж договорились.
- Ладно…ладно…Что-то я не то говорю. - Боб, закрыв глаза, обхватил лоб ладонью, потом провёл ею по лицу, выпил свою водку. - Ну, хорошо! Хорошо! – Он заметно занервничал. - Если у тебя действительно всё так далеко зашло, хорошо. Давайте только побыстрее. Вот, - он достал из кармана джинсов сложенный в четверо лист бумаги и развернул его на столе. Это была карта какой-то местности. – Как я и обещал.  – Он посмотрел на Клера. - Лесочков и прочих безлюдных мест немало. Никто и не услышит и не увидит.… Если что, то можно и глушители нацепить… Можно? Он посмотрел на Клера.
- Привет, мальчики, - прозвучал вдруг над столом немного хрипловатый, но нежный  женский голос.
Гей и Боб оторвали свои головы от карты. На лице Гея  появилось одно бесконечное удивление, Боб как будто облегчённо вздохнул.
Женский голос принадлежал брюнетке в белой блузке и жёлтых просторных брюках, она была коротко подстрижена, но сзади волосы опускались до самых плеч. На глазах были огромные на пол-лица тёмные очки.
Брюнетка присела на свободный стул.
-  Извини, - она посмотрела на Боба. - Ну, - она улыбнулась, и её взгляд сквозь очки пробежался также по Клеру и Гею, - так в чём дело?
- Ты откуда взялась? – с ужасом в голосе произнёс Гей.
- От верблюда, - ответила брюнетка.
- Что ты здесь делаешь? – пролепетал Гей.
- То же, что и два идиота за этим столом, - сказала брюнетка и повернула голову в сторону Клера. – Вы третий?
- Увы. – Клер усмехнулся, разглядывая брюнетку. – Возможно, что я и захотел бы быть третьим, но я ещё не разглядел, что там за очками. – В этих его словах уже прозвучало мужское кокетство.
- Какого чёрта! – не унимался Гей. – Это ты, - он гневно посмотрел на Боба, - это ты ей сказал, чтоб она пришла. – Гей вскочил со стула и прошёлся до соседнего столика и вернулся.
- Я здесь случайно, - сказала брюнетка. – Я…
- Помолчи! – прикрикнул на неё Гей и подошёл к Бобу. – Ты понимаешь…
- Да, господа, - выдохнул вдруг Боб, - это моя работа. – Он нервно заёрзал на стуле. - Это я пригласил её, можно сказать, притащил её сюда. Простите. И ты прости, - сказал он брюнетке.
После его слов наступила долгая пауза. Боб и Гей смотрели на брюнетку, Клер смотрел в окно, на лице ж брюнетки застыла какая-то неопределённая улыбка.
- Налейте что ли даме! – нарушила молчание брюнетка.
- Да, конечно, - Боб налил в свой стакан водку и протянул ей.
- И здесь он меня опередил, - съехидничал Гей. – Ну ты и гнида… Впутать её… Ну и гнида… - Он налил в свой стакан водку и протянул брюнетке.
- Ваше здоровье, - сказала брюнетка и выпила водку… из бутылки. – Это вы?..  - она повернула голову в сторону Клера и сделала выжидательную паузу.
- Клер, - сказал Клер. – Зовите меня Клером. – Он улыбнулся.
- Он мне сказал… - брюнетка повернула голову в сторону Боба, потом  жестом попросила у Клера сигарету. Клер протянул ей сигарету и дал прикурить. – Клер! – Она усмехнулась. - Нет, мне никто ничего не говорил, только то, что надо бы поговорить.
- И вы не знаете, что они решили? – спросил Клер.
- Она всё знает, - сказал Боб. Он не смотрел на брюнетку, он смотрел на стакан с водкой. Гей отвернулся и смотрел куда-то за окно.
- Я вот что решила, - нарушила молчание брюнетка, - если имею право вообще что-нибудь решать. – Она выдержала паузу и продолжила: - Стреляться мы не будем, но… - она посмотрела на Гея, – вопрос решим. Я думаю так: сыграйте во что-нибудь, подеритесь, например, и кто проиграет, тот пусть уходит куда подалее, чтоб мои глаза его не видели. – Она задрала голову и, видимо, посмотрела куда-то вверх. Голос её задрожал. – Вы поняли меня? И если вы не согласны и настаиваете на стрельбе, то я вам скажу сразу:  если кто-то кого-то убьёт, то для меня погибнут оба. Это вам ясно? Стреляться они решили! – Она усмехнулась.  – Вы б ещё… - Она только махнула рукой. – Я согласна, чтоб вы сыграли во что-нибудь. Решим это чисто символически, если уж… - Она повернулась к Гею.
После её слов за столом долго молчали. Подошёл официант, и Клер рассчитался с ним, потом несколько раз просигналили из-за окна Жигули.
-  И во что же мы с тобой сыграем? – нарушил молчание Боб и посмотрел на Гея. - Из шахмат ты только и знаешь, что «Е2 – Е4». Что же ты умеешь? В карты? В дурака матч из ста партий! Кто кого разденет… Да ты и в карты не играешь. Только и знаешь, что динамику и механику полёта. Там ты гений, но на этом не подерёшься. Что ж ты умеешь такое, чтоб мы на равных могли побороться. На равных.
- Я? – Гей сделал глоток пива. – Ты понимаешь, Боб, я умею только ненавидеть тебя и… - Он посмотрел на брюнетку. – Я ещё ходить умею, - сказал он вдруг и сам испугался своих слов.
- Кто кого больше ненавидит определить трудно, нет объективных физико-математических критериев, формул. – Боб усмехнулся и посмотрел куда-то на стол. -  Ходить? Это уже кое-что. – Он сделал глоток пива. - Так вот, уж коль ты меня вообще не переносишь, то … - Он задумался.
 – Я предлагаю марафон, - сказала вдруг брюнетка  и рассмеялась. - Честный цивилизованный способ. Бегать вы оба можете. Шансы почти равные… Боже, какой кошмар, - она потёрла ладонью лоб, - что я несу… Короче, что ты, - она повернулась к Гею, -  насколько я знаю, не бегун, что ты, - она оглянулась на Боба, -  не бегун.
- Не понял, - сказал Гей.
- Что ж тут непонятного?! – Боб долго тянул пиво. – Мы оба не бегуны, это, пожалуй, верно, и оба бежим сорок сколько то там километров и кто первый приходит, тот и остаётся; проигравший оказывается третьим лишним.
- Поскольку шансы, насколько я понимаю, практически равные, - вмешался в разговор Клер, - то победит тот, кто больше любит. А кто больше любит, тот на крыльях будет лететь, тот большего достоин.  – Он рассмеялся. – Даже романтично как-то. – Клер ожил, глаза его заблестели. – Так что, пойти и сказать человеку пусть уезжает?
- Подожди, - сказал Гей.
- Пусть уезжает, - сказала брюнетка.
Клер выбежал на улицу и что-то сказал водителю Жигулей, они пожали друг другу руки, и Жигули уехали.
- Да-а-а, очень романтично. – Гей потёр подбородок, усмехнулся. – И, если ты проиграешь, - он посмотрел на Боба, - ты точно уйдёшь с дороги? Ты согласен?
- Уйду, - решительно сказал Боб. – Уеду в Австралию к сестре. И всё, как в море корабли.
Вернулся Клер.
- И расписочку дашь? – спросил Гей.
- Ну, если тебе так будет угодно. А ты куда денешься, если проиграешь?
- Я? – Гей задумался. - Я уеду на Дальний Восток собирать морскую капусту. Вспомню молодость. – Он рассмеялся. - А оттуда может и в Японию махану.
- К Нико Фуо?
- А почему бы и нет.
- И расписочку дашь? - съехидничал Боб.
- Дам… Да я, - Гей зло посмотрел на Боба, - если я проиграю тебе, я перестану себя человеком считать.
- Итак, - Клер поднял с пола дипломат и достал из него два листочка бумаги, один протянул Гею, - это тебе Гей, - другой он протянул Бобу, - а это тебе Боб. Пишите расписочки…
- Как вы их назвали? – Брюнетка рассмеялась. – Гей и Боб?
- Для этого киношного сценария эти персонажи вполне подходят, - с ухмылкой сказал Клер. С появлением брюнетки его нервозность исчезла.
- Это не киношный сценарий, - с обидой в голосе сказал Гей.
- Да, - Боб усмехнулся, - ничего себе кинушка.
- Не кино, а спектакль, - сказала брюнетка. – Трагедия Шекспира «Марафон». И спектакль этот должен состояться сегодня. Сейчас.
Боб и Гей удивлённо переглянулись.
 - Не могу сообразить. – Гей задумчиво почесал затылок. - По капле? – предложил он и посмотрел на брюнетку.
- Лей, - небрежно кинула брюнетка.
Гей разлил водку себе, Бобу и брюнетке и минералку Клеру.
- За встречу! – Он поднял свой стакан. – Не чокаясь.
- Почему не чокаясь? – спросил Клер.
- Не чокаясь, - сказала брюнетка.
- Хорошо. - Клер на мгновение задумался. - Насколько я понял…
- Поехали, - сказал Гей и выпил свою водку, все выпили тоже.
- Хорошее дельце! Ладненько. Окей! – Клер усмехнулся, пожал плечами и посмотрел на Гея, потом на Боба. – А куда ехать? Где там твоя карта? - Он поставил одну уже пустую бутылку пива на один край стола, другую на другой. – Вот пункт «А» и пункт «Б». Между ними почти сорок километров практически безлюдной дороги. Холмы, степь, рощицы, речушки. Так? – Он вопросительно посмотрел на Боба, и тот утвердительно кивнул. - Мы с вами, - он посмотрел на брюнетку, - находимся в пункте «Б». А из пункта «А» стартуют вот эти двое. И кто из них первым достигнет пункта «Б», тот ваш. – Он серьёзно посмотрел на брюнетку. – А второй…  Второй навсегда исчезнет из вашего поля зрения. Решено?
- Окончательно, - сказала брюнетка. – Поехали.
- Пару слов от себя. - Клер на некоторое время задумался, потом рассмеялся, потом его лицо приняло серьёзное выражение. – Действительно, зачем обязательно умереть. Просто надо исчезнуть из поля зрения. Надо исчезнуть. Но… надо исчезнуть не только из глаз, надо исчезнуть и из чего то там такого… из нематериального. Из души, наверно! Вот вы сами предложили… Но, вы должны его, проигравшего,  забыть. Вы - тоже. Вы понимаете? – Он посмотрел на брюнетку.
- Это не обсуждается, - сказала брюнетка.
  - Но вы же можете вот сейчас, сидя здесь, сказать, кому исчезнуть, и не надо будет топтать и кропить нашу несчастную землю потом., - сказал Клер, и это выглядело, как просьба. - Выбираете одного, и второй исчезает с концами. Это моё предложение. А? – Клер посмотрел сначала на Гея, потом на Боба.
- Вы просто не хотите никуда ехать, - сказала брюнетка.
- Точно, - согласился Клер. – Не хочу.
- Подожди, Клер… Не знаю… - Гей явно растерялся. – Тут невозможно возражать.
- Я… я, - Боб посмотрел на брюнетку. – Возможно, но это её право.
- Спросим женщину. – Клер улыбнулся брюнетке.
Брюнетка посмотрела сначала на Гея, потом на Боба. Очки плотно прилегали к лицу, и что было в её глазах, видно не было. Она опустила голову.
Молчание затянулось.
- Мужики, - Клер посмотрел по сторонам, - может всё-таки сами придёте к конценсусу? А? Зачем так напрягать женщину?
- Например?
- Например? Элементарно! Вот ты, Боб, говоришь: «Я ухожу!» - и уходишь. Или ты, Гей.
- Разбежался, - усмехнулся Гей.
- Или вы, женщина, - Клер поворачивается к брюнетке, -  вы ещё никого не выбрали?
- Это, - брюнетка налила в стакан чуть-чуть водки, но пить не стала, она только сморщила лицо и сделала глубокий выдох, - не в моих силах.
- Хорошо, можете выбрать кого-нибудь вообще третьего, меня, например, а этих двух к чёртовой матери. А? – Клер расхохотался и, шепнул на ушко женщине: - Не бойтесь, как только они уйдут, я исчезну, и дело будет зарыто.
Брюнетка тоже громко рассмеялась.
- Нет,  - она покачала головой, лицо её приняло серьёзное выражение, - не могу я их вот так сама бросить. Слишком слабые они для этого мира. – Последние слова она произнесла с иронией.
- Ну и компания собралась. Что ж, - Клер посмотрел на часы, - тогда выезжаем на местность. Чтоб всё было по-честному, а по - другому я в этом деле не участвую, сделаем рекогностировку. Где лес, где тропинка, где холм или болото, может плыть надо будет. Овраги там разные. Чтоб никто не заплутал. Ну, по коням? – Клер посмотрел на Гея.
- По коням, - кивнул Гей.
- По коням. – Боб налил в стакан минералки и выпил.
Все посмотрели на брюнетку. Она сидела с опущенной головой.
- Может моего присутствия не надо, - тихо шёпотом произнесла она.
Мужчины переглянулись.
- Нет, - Боб глубоко вздохнул, - надо поставить точку. Точку, - повторил он уже раздражённо. – Мне весь этот парень, - он зло посмотрел на Гея, - вот где сидит, - и он провёл ребром ладони по горлу. – Хватит карнавалов.
- Он прав, - сказал Гей и пожал плечами. - Жребий брошен.
- Сегодня, - Клер посмотрел на часы, - можем не успеть. Темнеет в девять, бежать им часов десять, если не больше…
- О чём вы? – Боб усмехнулся. – Я прохожу за час шесть километров. Это с рюкзаком, ружьём…
- Шесть километров это не сорок, - возразил Клер. – После тридцатого а может и раньше вы сдохнете и уже плестись будете.
- Да и я вроде быстро хожу, - задумчиво сказал Гей.
- Сейчас десять, - сказал Клер, - пока доберёмся до местности…
- Я настаиваю на том, чтоб сегодня всё было кончено, - сказала брюнетка.  – Мне всё это вот где сидит, и ждать ещё один день… Нет, уж простите. И расписочки эти ни к чему. Тоже, придумали.
- Принято, - сказал Клер и кивнул Бобу: – Давай твою карту, поищем место. А вы, - он посмотрел на брюнетку, - можете пока посидеть в моём авто. Вон, - он показал за окно кафе и протянул ей ключи. – Таврия чёрного цвета. Нажмёте на эту кнопочку и садитесь.
- Спасибо, - сказала брюнетка и усмехнулась. – Таврия да ещё чёрного цвета.
Она ушла.
Клер проводил её оценивающим взглядом, прищурив один глаз и покачивая головой. Гей и Боб всё это время тоже смотрели на неё.
- Так-так-так, - нарушил молчание Гей. – Всё правильно. Она, как всегда, права. Сегодня и точка. Так, где мы будем бежать?
- Елки зелёные! – Боб вдруг рассмеялся. – Вспомнил! Я знаю один заброшенный тракт. Как-то так исторически сложилось, что там всё время начинали что-то строить и не достраивали. Может из-за болот. Если и встретишь пару человечков на всём пути… Вот, - он подтянул к себе карту, побегал по ней взглядом и ткнул пальцем куда-то в правый её угол. – Вот. Худоносовка. Но! – Он задумался на некоторое время. – Так что, проигравший сам решит, как распорядиться своей жизнью?
- Давай подведём итог нашего решения. – Гей подтянул к себе бутылку пива.
- А какой тут итог. – Боб налил себе водки и, подумав, отставил стакан в сторону. - Мы выходим с тобой на дорогу, и кто быстрее добежит до неё, тот и победил.
- Ещё раз, я не понял, что за дорога? – Гей сделал глоток пива. – Где дорога? И чтоб нам никто не мешал.
- Это называется бег по пересечённой местности. Кросс. Сорок восемь километров. Марафон.
- Не городи. Давай по порядку. Как это выглядит реально? Не на стадионе ж бежать.
- Повторяю, - нравоучительно заговорил Боб, - есть в наших краях глухие места, где люди почти не ходят. Есть там один участочек вовсе глухой. Просёлочная дорога, вокруг луга, перелески, овраги, камыш, болотца, пара совсем заброшенных деревушек…
- А что есть совсем заброшенные?
- Есть. Так вот, стартуем мы на одном конце дороги, а финишируем на другом в условленном месте, где одного из нас она и будет ждать. Без зрителей и без свидетелей.
- Это что ж получается, - Гей вздохнул, - это надо будет бежать? – Он вдруг погрустнел.
- Да мы уже час об этом твердим, - психанул Боб. - Можешь бежать, идти или лететь. – Он рассмеялся. – Можешь вообще не бежать. Просто встать и уйти, куда глаза глядят.
- Сказка! – Гей зевнул и усмехнулся. – Ты мне всю жизнь перегадил, и я теперь за свою женщину буду с тобой на перегонки бегать.
– Так решила она, и я признаю только этот цивильный метод. – Боб посмотрел на Клера. – Это получше вашей пальбы из Макаровых.
- И откуда ты только взялся на мою голову!? – Гей потёр лоб ладонью. - Как всё было прекрасно. И чтоб тебе в армии не остаться…
- Спасибо, что ты помог мне, - начал говорить Боб, но Гей его резко перебил:
- Дослужился б до пенсии в сорок лет. – Он рассмеялся. – А ещё лучше, если  б тебя в армии судили военно-полевым судом.
- Согласен, - сказал Боб. – Но судьба с твоей помощью закинула меня в отдел информатики вашей фирмы. Ты сам по иронии судьбы затащил меня. И я готов тебе много за это заплатить, но только не её. Извини.
- Вот именно! Да-а-а. - Гей рассмеялся и тут же задумчиво произнёс: - Она ничего не скажет. Нет. Никогда.
- Не скажет, - сказал Боб. – Так вот, продолжим: там есть одно условное место – бывший летний коровник. Я думаю, что ты бегать ещё не совсем разучился.
- Пятьдесят километров? – Гей задумался.
- Пятьдесят. Если что, ты можешь дать мне в морду, и, когда я буду очухиваться, ты уже отмахаешь добрых полкилометра. – Боб усмехнулся. - А может я тебе врежу, так один разок для выхода адреналина. Давай договоримся, что по одному разу можно дать по морде? А?
- А она согласится ждать? – Гей посмотрел на Клера.
Клер показал рукой за окно.
- Думаю, согласится, - сказал Боб. -  Уже согласилась. Она ж сама предложила это. Меня так это точно. Я красив, силён, интеллектуален, а в постели так вообще…
- Да в постели и я не плох. – Гей грустно покачал головой. – Последнее время она мне такие письма писала…
- Мы вместе с ней писали, лёжа в постели, - сказал с ухмылкой Боб. – Если б ты только знал, как это всё ей тоже до чёртиков надоело.
- Думаешь победить, сука? – Лицо Гея перекосилось от злобы.
- Думаю.
- Я тоже так думаю. – Гей сделал глоток пива. - То есть, ты всё-таки фаворит в этой скачке? Бывший спортсмен…
- Пожалуй, да. – Боб забрал у Гея бутылку и тоже сделал глоток пива. – Хотя последнее время я стал многовато пить пива, отдышка появилась, особенно, когда поднимаюсь на пятый этаж пешком. Вот и сейчас… Но на другие способы извлечения истины я уже не согласен.
- Слова то какие! Извлечение! – Гей посмотрел в окно.
- Могли б, конечно, сыграть матч из ста партий в шахматы. – Боб рассмеялся. – Или в домино. Тут ты посильнее, тут ты фаворит.
- Шахматишки? Домино? – Гей задумался. – Нет! Что ж, бежать, так бежать. Тем более, что она так решила. А судьёй будет Клер. Не возражаешь?
- Нам нужен судья?
- А как же? Ведь всё может решить фотофиниш, да и за себя я не ручаюсь. – Гей рассмеялся. – Не боись, Клер порядочен до беспредела.
- Может он ещё будет нас сопровождать? – с насмешкой в голосе спросил Боб.
- Нет, они будут ждать нас на финише, - сказал Гей.
- Пятьдесят километров это почти целый день, - сказал Боб. – Вот только с работы надо было отпроситься.
- Часов десять, - сказал Клер. – Лично я прохожу за час пять километров, так, не особо упираясь. Если ещё делать перебежки… Хотя, впрочем, без тренировок… да ещё водочки тяпнули. Да, часов десять.
- Отпроситься с работы.  – Гей усмехнулся. - Мне б твои проблемы. Циник ты, дорогой.
- Да-а, - Боб почесал затылок, - смотрю я на тебя и вспоминаю, каким талантищем ты был. Все науки  одной левой схватывал.  Отдел. Должность. Скоро к генеральному подкатишь… Но! Женщины любят не только деньги, чин, власть; есть черта, за которую любая порядочная женщина не перешагнёт. Им…
- Ты говоришь о всех женщинах, а я говорю только об одной. Исчезнет она завтра, и ты найдёшь себе другую, а я нет. Никогда. И я буду зубами грызть или… - Гей начал лить в стакан водку.
- Хорош пить водку, - скомандовал Клер. – Тут марафон на носу.
- Пошёл ты. – Гей пытался поднести стакан ко рту. – Это мой допинг.
- Всё! – Клер одной рукой перехватил его руку, другой отобрал стакан и поставил на стол. – Всё, кончай нудоту. Едем.  – Он встал. – Время пошло. Давайте. – Он посмотрел на Гея, и тот, пожав плечами тоже встал. – Ну, а вы? – Клер посмотрел на Боба.
Боб никак не отреагировал на слова Клера, он отрешённо смотрел куда-то в окно, потом его взгляд пробежал по полупустому залу кафе и встретился со взглядом Клера.
- Что? – спохватился вдруг Боб. – Что вы сказали?
- Надо ехать, - виновато сказал Клер.
- Поехали. – Боб тяжело вздохнул, встал из-за стола, и они втроём покинули кафе.
Светило яркое солнце. Ни ветерка. Они подошли к Таврии чёрного цвета. Клер попросил брюнетку пересесть на переднее сидение рядом с местом водителем, а Гея и Боба посадил на заднее.
- Это, чтоб шансы уравнять, - попытался он пошутить. Сев за руль, он пристегнулся ремнём и попросил пристегнуться брюнетку. – У меня такой закон. Я не езжу, а гоняю. Извините. – С этим последним словом Таврия рванула с места.



Ехали молча. Попав в пробку, Клер занервничал и всё время стояния в пробке поглядывал на часы, задирал голову и, привставая, пытался увидеть, что делается там впереди на дороге.
- Пробки – это нечто, что погубит человечество, - сказал он, когда транспорт наконец-то пришёл в движение. – А? Мужики? – Он оглянулся.
Мужики не ответили.
- А вы что думаете, мадам? – спросил Клер брюнетку.
Брюнетка в ответ только усмехнулась.
- Ну и дела-а-а, - пропел Клер, и дальше они ехали молча.
- А куда вы едете? – вскрикнул вдруг Боб.
- За город, - ответил Клер. – Я сориентировался по вашей карте, куда нам топать. Если я правильно всё понял, мы сейчас выедем к южному посту ГАИ, потом всё время прямо, пока некто Боб не скажет, куда заворачивать. Так?
-Так, - тихо сказал Боб. – Останови вон около того магазинчика справа.
- Что-то случилось? – ехидно спросил Гей.
- Да, надо кроссовки купить, - ответил Боб.
Клер свернул к магазину и остановился. Боб вышел и скрылся в магазине.
- Никак универмаг, - сказал Клер.  – Кроссовок вот только там может не быть. А? – Он оглянулся на Гея. Гей не ответил. – Да-а, ну и дела-а-а. – Клер шумно зевнул. – Извините, - сказал он брюнетке. – Не могу не зевать… Окей, давайте помолчим. Это лучше. – Он включил музыку.
- Поставь классику, - попросил Гей.
- Не надо классику, - сказала брюнетка.
Клер посмотрел на брюнетку, потом перевёл взгляд на Гея и включил Малинина.
Из универмага вышел Боб. Он был обут в синие кроссовки, туфли держал в руке. Подойдя к машине, он задумался, потом подошёл к урне и выбросил туфли.
- Вот это мужчина. – Гей рассмеялся. – И потом будут говорить, что он даже туфлями пожертвовал…
Боб сел рядом с ним.
- Если можно, то только не Малинина, - сказал Боб.
- Окей. – Клер выключил музыку. – Самая лучшая музыка, которую я знаю, это молчание.
Ехали молча. У поста ГАИ их остановили, и постовой проверил документы Клера.
- Покоя им не дают мои номера, - сказал Клер, отъехав. Он улыбнулся, посмотрел на брюнетку, потом посмотрел в зеркальце на пассажиров сзади. – Такую компанию, как вы, я видел в одном фильме. – Он перевел взгляд на дорогу. – Только те там ехали банк брать. Как? Может, лучше какой-нибудь банк возьмём?
- Клер! – крикнул Гей.
- Понял, - сказал Клер. – Окей! Молчу. – Он открыл форточку. – Можно я закурю? – После молчаливого ответа он закурил и выпустил дым в форточку. – Леса какие-то здесь… Я предпочитаю дуб, липу. Клён тоже не плох, но осенью, когда он красный. Берёзки тоже что-то шепчут. А это что за деревья? – Он ткнул сигаретой в форточку.
- Это тополя, - сказал брюнетка.
- Да!? – Клер хлопнул себя по лбу.  – Спасибо! Конечно ж тополя. И как я их не узнал. То-по-ля-я-а-а-а-а, тополя, - пропел он. – Бич горожан в начале лета. Сейчас их везде пилят и рубят.  И ещё…
- За мостом будет указатель, и сразу направо, - перебил его Боб.
- Я уже понял, - сказал Клер. – До летнего коровника километров двадцать?
- Около пяти, - ответил Боб.
- Так, - Клер посмотрел на часы, - это минут пять, потом ещё по трахту… сколько там кил?
- Сорок. Что-то около этого, - ответил Боб.
- Это ещё около часас. Дорога, насколько я понимаю, вся в рытвинах, в колдобинах. – Клер посмотрел на часы.
- Не без этого, - сказал Боб.
- И что, почти ни одной души? – спросил Клер.
- Почти, - ответил Боб.
 – Будем ехать, не спеша, и запоминать местность, - сказал Клер, - и на месте старта будем где-то около двенадцати.
- Да, наверно, так, - сказал Боб.
Они переехали мост. Речушка была совсем узкая, по берегам росли ракиты. После указателя они свернули направо, и пошло настоящее бездорожье. Дорога шла вдоль речушки. Клер вдруг затормозил.
- Я предлагаю местом финиша выбрать вот эти берёзки. – Он показал на несколько берёзок, растущих метрах в пятистах от дороги. – До трассы недалеко. Вечером победитель и мадам идут на трассу, ловят попутку и счастливые едут домой. Неудачника я отвожу, куда он прикажет, и мы все, как в море корабли. А? – Клер окинул всех вопросительным взглядом.
Брюнетка безразлично пожала плечами, Боб посмотрел в сторону берёзок.
Пять берёзок стояли несколько в стороне от лесочка, они расположились почти звездой, между ними была небольшая полянка.
- А уютное местечко, - сказал Клер, - можно и уединиться. От трассы закрывает лесок. Красота! – Он посмотрел по сторонам. – И кострище готово. И мусора куча. Видимо, народец здесь бывает. И до речки наверно с полкилометра. – Клер вышел из машины. – Первый коснувшийся вот этой берёзки, - он подошёл к самой высокой берёзке, которая располагалась ближе других к дороге, и похлопал её по стволу, - тот и победитель. Согласны?
- Да какая там разница, где финишировать, - сказал Гей. - Здесь так здесь. – Он внимательно посмотрел в сторону берёзок. – Лесочек. Пять берёзок. Не проскочишь. До трассы полкилометра.
- Поехали, - сказала брюнетка.
Они поехали. 
- Господи, - Клер чему-то усмехнулся и почесал затылок, - здесь настоящее классическое бездорожье. Сто лет не ездил.
- Да, бездорожье здесь сильное, - как-то мрачно сказал Боб.
Бездорожье действительно было сильным. Клер только и делал, что тормозил, давил на газ и поворачивал руль, объезжая ухабы. Извилистая грунтовая дорога шла вверх, по обочинам рос бурьян высотой почти в человеческий рост, за ним кое-где вдали  проглядывался лесок.
- Ах, как нескучно будет бежать, - сказал Гей.
- Да, уж, - сказал Боб. – Тут это одна дорога, всё остальное что-то полузаросшее или тропинки. Заплутать практически невозможно.
- Эт хорошо. Но, если ливень прихватит, то отсюда вообще не выбраться, - сказал Клер. – Он оглянулся. – А финиш будет бурным. Под гору. Почти километр. Отсюда уже видны берёзки. Вон они. – Он ткнул рукой куда-то назад и влево.
Боб и Гей оглянулись на берёзки. Брюнетка никак не отреагировала на слова Клера, она смотрела прямо перед.
 Некоторое время ехали молча.
- Вот и коровник, - сказал Боб.
Впереди слева показалась сооружение в виде длинного сарая, за ним было видно ещё два таких же сооружения и водонапорная башня. Клер притормозил около сарая, внимательно посмотрел на него.
- От берёзок до сарая около пяти километров, - сказал Клер. – Рекомендую запоминать эти цифры. – Он долго смотрел на Гея, потом мельком взглянул на Боба. Те молчали. - Ну, что поехали к месту старта? – Клер посмотрел на часы. – А то финишировать придётся в темноте, и кто там первый пришёл… – Он усмехнулся и бросил взгляд на брюнетку.
Брюнетка кивнула головой и усмехнулась.
Сразу от коровника начинался затяжной спуск в овраг. По бокам дороги рос кустарник, посреди дороги между колеями высокая трава-бурьян. После спуска дорога пошла вдоль оврага. Она была ровной и без ухабов. Клер разогнался.
- Вы не очень гоните, - сказал Боб. – Ямы появляются неожиданно.
- Да-а-а, - Клер провёл рукой по лицу, - здесь бежать будет тяжело.  - Он оглянулся и некоторое время смотрел назад. - Подъём где-то с километр. А, мужички?! – бодро крикнул он.
Никто не отреагировал на его слова.
- Места красивые, - продолжил Клер. – Вот ракиты мне по душе. Ракиты божественные. Здесь наверно вода близка к поверхности. Болот наверно многовато. А? – Он оглянулся на Боба. Боб неопределённо пожал плечами. – А ты запоминай дорогу! – крикнул он Гею. – Дорога то петлявая.
- Она одна здесь, - сказал Боб. – Я ж сказал, остальные, какие были, уже давно позаросли. Остались только тропинки, да и те тоже позаросли.
- Что ж так? Такие места! – Клер посмотрел по сторонам. – А река ещё есть?
- Есть. Мы её дважды переедем, - сказал Боб.
- Да, вот что! – Клер тормознул, преодолевая яму, - я смотрю, зигзагов здесь не мало, можно где-то и сократить расстояние. А? – На его лице появилась ехидная улыбка, он посмотрел в зеркало на Боба. – Вон там можно вообще пару километров украсть.
- Напрасно беспокоитесь, - сказал Боб. – Это не тот случай. К тому же, дорога – это самый короткий путь. Вне дороги сплошные кочки, заросли крапивы выше человеческого роста, бурьян, колючки. А там дальше вообще непроходимый камыш. Когда-то мы здесь охотились. Можно сказать, что это местные джунгли. Не-е-ет. Здесь даже сенокосов не бывает. Ни пастбищ, ничего. – Боб вздохнул.
- Он прав, Клер, - заговорил Гей. – Я бывал в этих местах, дорога – это самый прямой путь.
- Ну-ну, - сказал Клер. – А вот и мосточек… Он не развалится?
- Не знаю, не знаю. – Боб, вытянув шею, посмотрел вперёд. – Этого я не учёл… Должны проскочить.
- Выйду, посмотрю, - сказал Клер, тормозя. Он вышел, зашёл на мост, походил по нему, дошёл до противоположного берега, попрыгал и вернулся. – Самосвал не проедет, а нам сам бог велел. – Таврия медленно тронулась. Тихо на самой первой скорости они переползли через мост, за мостом дорога резко уходила вверх и оказалась на удивление гладкой и широкой. – От моста до коровника ровно, - Клер посмотрел на спидометр, что-то посчитал в уме, - пять километров и триста метров. Запоминайте. Пригодится. Да-а, почти трасса Лондон – Париж, - крикнул Клер и добавил газу. – Красиво, - сказал Клер. – Давно я не бывал на природе.  – Они поднялись повыше. – Степь! Живёшь в городе… Эх. – Клер надолго замолчал. Молчали все.
Дальше дорога снова пошла вся в ухабах, но прямая. Между ямами Клер разгонялся, у ям резко тормозил, переваливался через ямы и снова ускорялся.
- Парит, - сказал он и вытер ладонью пот со лба. – Гроза нам ни к чему. Так? – спросил он. Ему ответили молчанием. – А может дожжик нам и не помешал бы? – спросил он после очередного молчаливого ответа и пропел: – И ни солнце и ни дождь и ни мороз ни стужа не уймёт любови дрожь, только пьяный ужин… Ну-у, простите. – Он посмотрел на брюнетку, которая демонстративно зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Она по-прежнему смотрела прямо перед собой. - Не-е-ет, - пропел Клер, - если пройдёт дожжик, то мы отсюда не выберемся.
Они проехали небольшой смешанный лесок и опять оказались в степи. Ехали некоторое время молча.
- Пятнадцать километров, - сказал Клер, глядя по сторонам. – Ни одного приметного предмета. Короче, вот от этих кустарников и кочек до пяти берёз пятнадцать километров. – Начался резкий спуск. – А вот и примета - подъём. А я его и не заметил. Вот от этого подъёмчика -  пятнадцать. Ты посмотри, какой крутой!  - Клер закурил. Предложил брюнетке, но та отказалась.
Некоторое время ехали молча. Въехали в заброшенную деревушку. Несколько разрушенных покосившихся бревенчатых избушек с сараями, верней с тем, что осталось от сараев.
- Памятник архитектуры? - сказал Клер и посмотрел на Боба.
- Похоже, - вяло ответил тот.
- Это почти двадцать два километра, - сказал Клер. – Ты запоминаешь? – он оглянулся на Гея.
- Конечно, - улыбнулся тот. – У меня феноменальная зрительная память.
- Отлично. Добавим газку? – Клер посмотрел на брюнетку. Брюнетка тем временем смотрела на мелькающую мимо деревушку. На выезде из деревни у дороги стоял мужчина. Он поднял руку, и Клер притормозил.
- Самогон нужен? – Мужчина заглянул в салон Таврии через окно со стороны брюнетки и посмотрел на Клера.
- Самогон нужен? – Клер посмотрел на Гея и Боба. Те ответили молчанием. – Не нужен, - сказал Клер мужчине.
- А закурить не найдётся? – спросил мужчина.
- Закурить найдётся. – Клер полез в карман брюк.
- Дай сразу несколько, - сказал мужчина.
- А несколько это сколько? – спросил Клер.
- Сколько не жалко. – Мужчина протянул руку мимо брюнетки ладонью вверх.
- А кто знает, сколько не жалко? - улыбнулся Клер. - Держи. – Он протянул мужчине несколько сигарет. – Спички есть?
- Найдём, - ответил мужчина.
- Живёшь здесь? – спросил Клер.
Мужчина, заглянув в салон автомобиля, посмотрел на Клера
- Да поедем мы, наконец!? – возмутилась вдруг брюнетка, прижимаясь к спинке сидения, стараясь чтоб мужчина как-то не коснулся её.
- Она с тобой? – спросил мужчина у Клера и кивнул на брюнетку.
- Как называется эта деревня? – спросил в ответ Клер.
- Как называлась. – Мужчина ухмыльнулся. – Му-у-у, - промычал он и пошёл вдоль дороги в сторону деревни.
- Да-а, вонь от него, - сказал Гей, глядя вслед мужчине.
- Рассея! - Клер дал газу, и они поехали дальше.
Через некоторое время молчаливой езды они выехали к мосту.
- Вот, вероятно, и второй мост, - сказал Клер. – Ну, этот мост сразу видно понадёжней… Тэк-тэк, - он посмотрел на спидометр, - почти тридцать километров.
- Увы. – Боб посмотрел куда-то вправо. – Давайте вправо, видите, просматривается дорога, и до вон того лесочка.
- А что мост? – спросил Клер, сворачивая направо. Он притормозил и оглянулся на мост.
- Там все брёвна прогнили, - сказал Боб. – Несколько лет назад, может больше… вон, видите, за мостом из-за холма выглядывает белая крыша. – Он ткнул рукой куда-то вперёд и влево. – Плохо видно. Там хотели построить каскад теплиц, всё завезли, начали строить, но далеко было объезжать, а мост этот был гнилой…
- Поехали,  - сказал Гей. 
- Окей! – сказал Клер, и они поехали. - Брёвна прогнили! На то они и брёвна, чтоб гнить. – Клер объехал несколько ям, проехал по густой траве и выехал на что-то похожее на дорогу. – Здесь можно и разогнаться. – И Клер поехал быстрее.
Ехали молча, только Клер что-то мычал. На отметке тридцать пять километров, о чём он сообщил, притормозив, он сбегал в высоченную траву и появился минут через пять.
- Видите вон то дерево? Не знаю, что за дерево. – Он показал на одинокое дерево метрах в двухстах от дороги. – А точно по другую сторону, - он посмотрел в другую сторону, - почти на таком же расстоянии кустарники, и там дальше, кажется терновые кустарники. Так это тридцать пять километров. Осталось немного до старта. – Он сел за руль и рванул с места. – Дождь всё-таки был, следы от колёс хорошо видны. Так что, - он оглянулся, - мужики, будете держаться следов от колёс, не заблудитесь. А?
Ему ответили молчанием. И дальше ехали молча, только Клер что-то мычал и, тяжело вздыхая, говорил:
- Да-а-а, ну и дела-а-а!
Обогнули небольшой смешанный реденький лесочек.
- Стоп! – вдруг закричал Клер, показывая на спидометр, - там у берёзок я взял начало старта: пятьдесят пять тысяч сто тридцать пять километров двести метров, добавьте сюда сорок километров сто девяносто пять метров и вот мы и приехали. Приблизительно. – Он затормозил у одинокого куста шиповника, рядом стоял, наклонившись, столб линии электропередач, но без проводов. – Вот отсюда и начнётся ваш ма-ра-фон. А? Так? – Он посмотрел на брюнетку. – Вы ж сказали марафон, а это сорок километров… забыл сколько точно. Сорок?
- Да, - сказала брюнетка.
- Ну, перекусывать будем? – спросил Клер.
- Уже двенадцать, - сказал Гей.
- Тряска не изменила ваших планов? – Клер посмотрел на Гея, потом на Боба, потом на брюнетку. – Может…
- Жребий брошен, - сказал Гей и послал брюнетке воздушный поцелуй.
Боб, взглянув на брюнетку из - под бровей, посмотрел вдоль дороги, по которой предстояло бежать. Он только отрицательно помотал головой. Клер открыл дверцу и вылез из Таврии.
Как по команде следом за ним Таврию покинули Боб и Гей и вышли на дорогу. Брюнетка только приоткрыла дверцу со своей стороны и высунулась на половину.
- Может, всё-таки, перекусите? – спросил Клер. – Дорога дальняя.
- На финише, - ответил Гей.
- Успеем, - сказал Боб.
- А вы не проголодались? - Клер посмотрел в сторону брюнетки.
- Это не по моей части, - усмехнулась она.
-Ну, что ж… - Клер на мгновение задумался. - Итак, кандидаты в женихи, - уже со злостью сказал он и вдруг рассмеялся, - марафон, какого человечество ещё не знало…
- Прекратите этот балаган, - оборвала его брюнетка.
- Небольшая справка. – Клер посмотрел на брюнетку, потом - на Гея и на Боба. - Марафонцы-профессионалы затрачивают на эту дистанцию в сорок километров сто девяносто пять метров более двух часов. – Пешеход в среднем проходит в час километра четыре, может и пять. - Он направился к Таврии. – То есть, сорок разделить на четыре получается десять. Ну, если ещё кое-где и бежать, то… Пора. Хотя бы до ночи успеть. - Он посмотрел на брюнетку. – Мадам, вы ничего не хотите сказать этим двум беднягам?
- Ничего. – Она помотала головой, пожала плечами. – Ничего.
- Дела-а-а, ну и дела-а-а. – Клер обошёл автомобиль, открыл дверцу и сел за руль. – Господа присяжные, прошу занять свои места. – Он улыбнулся брюнетке, которая уселась на своём сидении поудобней. - Итак,  - Клер высунулся из автомобиля и поднял руку, - на старт, внимание, марш! Догоняйте!

Автомобиль тронулся с места и медленно начал удаляться. Клер ехал медленно, глядя в зеркало заднего обзора.
- Стоят на месте, - сказал он через некоторое время. – О чём они сейчас говорят, хотел бы я знать. Как вы думаете? – Он мельком взглянул на брюнетку. Та не ответила. – Доедем до того лесочка, там дорога поворачивает, я выйду и посмотрю: бегут или не бегут.
До лесочка было метров триста. Доехав до него и свернув за деревья, Клер затормозил, вышел из автомобиля и пошёл назад. Дойдя до поворота, он приложил ладонь ко лбу и посмотрел вдаль.
- Стоят, - крикнул он, взглянув на брюнетку. – О! один побежал! – крикнул он.
Было видно, что по дороге кто-то бежал. Один в красном бежал, другой  в чёрном как будто стоял на месте. Потом и этот в чёрном тоже побежал, во всяком случае, так показалось Клеру. Он поспешно вернулся к автомобилю, и они поехали.
- Бегут, - сказал Клер и тяжело вздохнул. – Да-а-а, ну и дела-а-а. Вспомнишь, не поверишь. – Он мельком взглянул на брюнетку. Дорога тем временем пошла по склону холма, покрытого травой. – Вас не интересует, кто из них побежал?
Брюнетка не ответила на его вопрос.
- Я только сейчас подумал. – Клер посмотрел на брюнетку. – Мы бросили их чёрти где, и если кто-то не захочет бежать, ему и деться то некуда. Глушь.
- Придётся бежать? – спросила брюнетка.
- Придётся, - сказал Клер.

Когда автомобиль отъехал, Гей посмотрел на Боба, их взгляды встретились. Они некоторое время смотрели друг другу в глаза.
- Не боись, - усмехнулся Гей и выдохнул, как перед стаканом водки. И после этих его слов они оба молча перевели свои взгляды на дорогу и некоторое время смотрели вслед медленно удаляющегося автомобиля. Невозможно было прочитать по их лицам, о чём они думали и что они сделают спустя минуту, другую. Что будет?
Когда ж автомобиль скрылся за поворотом, Гей снова посмотрел на Боба, а Боб посмотрел на Гея. Потом они оба, как по команде, опустили глаза.
- Сколько лет ты с ней живёшь? – спросил Боб. – Семь?
- Семь лет и сто два дня, - ответил Гей.
- Даже так. И что ж не поженились?
- А ты сколько с ней живёшь?
- Да как из армии уволили.
- Понятно. А я то думал. – Гей вздохнул. – Как отдохнул в Крыму?
- Тоска. – Боб тоже вздохнул.
- Так уж и тоска. – Гей, посмотрев на Боба, опустил голову.
- Какой кошмар. – Боб вдруг рассмеялся. – В более идиотском положении я в своей жизни ещё не находился. – Он посмотрел на Гея. – Ты так не считаешь? – спросил он Гея.
Гей не ответил. Он продолжал смотреть куда-то себе под ноги. Боб с улыбкой на лице посмотрел вдоль дороги, потом перевёл взгляд вверх, прищурил глаза от яркого солнца…
И вдруг Гей закричал:
- А-а-а! – и побежал по дороге следом за автомобилем.
Боб вздрогнул от его крика, сделал шаг в сторону и некоторое время стоял и грустно смотрел ему вслед. Смотрел до тех пор, пока тот не скрылся за лесочком. Потом он посмотрел по сторонам, как бы прикидывая, где он находится, потом сплюнул, потом медленно нерешительно поплёлся по дороге. А потом вдруг, как очнулся.
- Какого чёрта! – закричал он и побежал следом.
Гей тем временем продолжал бежать. Забежав за лесочек, он начал постоянно оглядываться. Убедившись, что Боб его не догоняет, он перешёл на шаг. Дышал тяжело. Шагая, он периодически через несколько шагов оглядывался. Вскоре из-за лесочка появился Боб, и Гей снова побежал. Боб же, увидев Гея, перешёл на шаг. Между ними было метров пятьсот. .
- Догоню, - сказал Боб вслух. – Это только старт. Лучше плохо начать, но хорошо кончить. – Он шёл, пристально глядя на удаляющегося Гея. – Вперёд! – скомандовал он себе и побежал.
Гей оглянулся и, увидев, что Боб побежал, прибавил. Так, следя друг за другом и стараясь, один не подпускать другого к себе ближе какого-то расстояния, а другой не отстать тоже на какое-то расстояние, они преодолели несколько километров. Пот по ним бежал ручьями. Гей почувствовал, что начал уставать, появилась тяжесть в ногах. И перейдя в очередной раз на шаг, он промычал:
- Надо разложить силы. Надо схитрить. – Он оглянулся. – Пусть догоняет. Догонит, и тогда надо бежать.
Через некоторое время Гей услышал за собой топот и хриплое дыхание. Он оглянулся и, дождавшись, когда Боб поравняется с ним, побежал.
- Дурак, давай отдохнём, - крикнул Боб.
- Потом, - отозвался Гей. Он долго бежал не оглядываясь, а когда оглянулся, то был поражён: Боб бежал за ним метрах в десяти. Гей перешёл на шаг. Боб, продолжая бежать, обогнал его и, удалившись метров на пятьдесят, сел прямо на дорогу.
Гей, не дойдя до него несколько метров, сел на обочину дороги. Тяжело дыша, они смотрели в разные стороны. Солнце было в самом зените. Припекало.
- Ну и? – нарушил молчание Боб.
- Пошёл ты, - огрызнулся Гей.
- Тебе ничего не светит, - усмехнулся Боб. – Я всё-таки занимался спортом, хоть и давно.
- Спиртом ты занимался, - поправил его Гей.
- Я знаю, как построить тактику бега. Да и второе дыхание… Это искусство. – Боб сплюнул.
- Пошёл ты со своим дыханием. – Гей посмотрел на солнце, потом на Боба. Их взгляды встретились. Потом Гей чему-то усмехнулся и посмотрел куда-то мимо Боба. – Смотри, - он ткнул рукой в сторону одинокого дерева, - похоже, кил шесть или восемь уже отмахали, осталось всего какие-то копейки… Тэкс, тэкс, тэкс.

Тем временем автомобиль  миновал холм, и дорога пошла сквозь кустарник.
- Шиповник, - только и сказал Клер. Он внимательно смотрел на дорогу, так как это были сплошные рытвины.  – Дорога в рай, - сказал Клер и посмотрел на брюнетку.  – Да-а-а, ну и дела-а-а, - пропел он. – Предлагаю доехать до речки, ну до того первого моста, и сделать привал. От него до фяниша километров десять. А? – Он посмотрел на брюнетку. Она ответила молчанием, и Клер начал петь какую-то казацкую песню. – Интересный пейзаж. – Клер кивнул куда-то в сторону. – Почти джунгли. Там далее, мне кажется, идут болота, вон сколько осоки. Или камыш. Я в этом ничерта не понимаю. Местные джунгли. Высади сейчас меня здесь, я не знаю куда идти. Вы видели солнце? Нет? Его и нет, только какая-то яркая часть неба, даже не определишь, где юг, где север. Куда идти?! Вот только эта дорога, как компас, который указывает направление на трассу. И кустарники какие-то. Может это тёрн. Не хотите посмотреть? – Клер посмотрел на брюнетку. Та ответила молчанием. – Да! Я люблю терновку. Один мой знакомый как-то угостил меня. На спирте настоял. Класс. – И Клер долго рассказывал брюнетке о разных настойках на спирте, которыми угощал его друг.
- Вы всегда, когда хотите понравиться, так много говорите? – перебила вдруг его брюнетка.
- Я? Понравиться? Вам? – Клер рассмеялся и надолго замолчал. Лицо его помрачнело.
- Я не хотела вас обидеть, - сказала брюнетка. – Извините.
- Ничего, - сказал Клер.
 Миновав шиповниковую рощу, Клер направил автомобиль на вершину неожиданно открывшегося холма.
- С холма хороший обзор, - сказал Клер, - а за ним сразу речка и мост. От него до финиша километров десять. Как вы смотрите, если мы тут сделаем привал. Они если и прошли километров пять, ну восемь, им до нас ещё больше двадцати километров. – Он посмотрел на небо. – День будет жарким, а тут хоть и искупаться можно, и костёрчик смастерить. Смотаюсь за дровишками. А? – Он посмотрел на брюнетку.
- Мне всё равно, - сказала она.
- Ну и прекрасно. – Клер въехал на вершину холма и посмотрел по сторонам: где б остановиться. – Да-а, с тенёчком проблемка. Ан, нет, вон ракитка. И ветвистая. Повезло. – Он свернул с дороги и поехал к раките по полю. Трава была высокой и жёлтой. – Никто не косит. Никому не нужно.  – Он тормознул под самым деревом. – Отдыхайте. А я, наверно, схожу за дровишками. Сделаем костёрчик, мяска поджарим. – Он посмотрел на брюнетку. Брюнетка никак не реагировала на его слова, она смотрела куда-то далеко вперёд. – А вон с того холма наверно и дорога вся видна. – Клер вылез из автомобиля, взбежал на холм и посмотрел вдаль.- Всё видно, как на ладони, - крикнул он.  – А там гроза собирается. Если хлынет дождь, то мы отсюда не выедем. – Он посмотрел вокруг и спустился к автомобилю. – Хотя впрочем, уже несколько дней крутит, а дождя ни капли. – Так что? – Он посмотрел на брюнетку. -  Будем культурно отдыхать, - сказал и пошёл в сторону лесочка.
Брюнетка вылезла из автомобиля, походила по траве, потом вернулась к автомобилю и, открыв дверцы с двух сторон, легла не первых двух сидениях.
Вскоре вернулся Клер с вязанкой дров.
- Дров уйма. – Он вывалил дрова на землю, сложил их шалашикам, и разжёг костёр. При этом напевал какую-то старинную казацкую песню «Ой, да ни вечер да ни вечер. Ой, да малым мало спалось…» - Потом он достал из багажника какой-то пакет. - Мы быстро, - сказал он брюнетке. - Так, немного колбаски, водичка с печеньем. Я тут прикупил замоченное мясо… Я всё-таки надеялся их примирить. Думал, как люди… Думал, вот шашлычок и водочка… А? – крикнул он брюнетке.
Брюнетка никак не реагировала на его слова.
- Костёрчик, шашлычок, водочка. Ах, хорошо то как! – Он посмотрел в сторону брюнетки. -  Да-а-а, - сказал он. – Ну и дела… - И пока он разводил костёр, он только и произносил: - Да-а-а, ну и дела-а-а.
Когда костёр разгорелся, брюнетка вылезла из автомобиля, подошла к костру и села на траву. Она смотрела на пламя и периодически подкидывала в костёр веточки: сгорела одна веточка, она подбрасывала следующую. Клер вытащил одну из таких веточек из костра и прикурил от неё.
- Да-а-а, ну и дела-а-а! Да-а-а, ну и дела-а-а, - только он и нарушал тишину у костра, да ещё потрескивание веток и полешек в костре. – Смотрите! – воскликнул Клер вдруг, показывая куда-то веткой. Брюнетка повернула голову в ту сторону, куда показывал Клер. Это была огромная чёрная туча на горизонте. Было заметно, как она двигалась. – Сказка, - сказал Клер. – Только и жить. – Он поковырялся веткой в костре; ветки и поленья уже почти прогорели, и угли подмигивали своими огоньками. Клер  достал из своей сумки пакет с мясом. – Я то вообще предпочитаю барбикю, но… - Он расстелил бёдрышки курицы на пакете. – А пахнут хорошо. Приправа что надо. Эх, счас поедим. – Он отошёл к автомобилю, поковырялся в багажнике и вернулся с несколькими шампурами. – Сейчас покейфуем. А? – Он мельком взглянул на брюнетку. Та ответила ему молчанием. Клер нанизал куски курицы на шампуры и разместил их над углями. – Ещё как покейфуем. – Он достал из сумки бутылку водки, баклажку пива, пакет сока, чёрный хлеб, помидоры и порезанную красную рыбу.
Чёрная тучка тем временем увеличилась. Брюнетка переключила своё внимание на эту тучку. Клер достал из сумки два стакана, один поставил перед брюнеткой, другой около себя.
- По пивку? – Он налил в её стакан пиво. – По пивку можно. Это энергетика. – В свой стакан он налил водку. – Ну, - он поднял стакан, приглашая её последовать его примеру.
Брюнетка медленно перевела свой взгляд с тучки на стакан, вылила из него пиво и налила сок, посмотрела на Клера. Клер улыбнулся ей. Потом они чокнулись и выпили.
– А-а, хорошо! – Клер причмокнул от удовольствия и полил пивом разбушевавшееся пламя. Густой пар поднялся вверх. – Жирок потёк, а мы его пивком. А? Сейчас всё будет готово. – Он поднёс руку к углям. – Жар что надо. Обожаю костёрную пищу. Эх, вот сальца не догадался взять. Да ещё б картошечки. А? – Он посмотрел на брюнетку.
- Да, картошечки для полной романтики не хватает, - сказала брюнетка. Она выпила ещё сока и поставила стакан на землю.
Костёр опять забушевал, и Клер снова полил его пивом, потом он начал ковырять угли, приговаривая:
- Хорош жар. Хорош жар…
Так под его немногословное бормотание мясо испеклось. Клер протянул шампур брюнетке и налил ей пива. Себе налил почти полный стакан водки.
- А на машине водка не скажется? – сказала брюнетка.
- Никогда и ни за что, - бодро ответил Клер. – По моим принципам, я выпиваю сразу стакан и больше не пью. Но сегодня я немного изменил им, своим принципам: вот уже выпил чуть-чуть, теперь вот стакан, и остальную водку допью. Такая изысканная компания, что сам бог велел изменять принципам… Ну,  - он протянул стакан, - вперёд!
- Вперёд так вперёд. – Брюнетка усмехнулась.
Они выпили и начали есть мясо. Ели молча, запивали пивом.
- Да-а-а, ну и дела-а-а, - говорил Клер, жуя мясо и глядя по сторонам. – Денёк отменный. И мяско отменно сделалось. Курятина это вещь!– Он допил остаток водки не тостуя. Випив, доел мясо, посмотрел на брюнетку и сказал: - Этак, мадам, с вами и говорить разучишься. Ну! – Он зевнул. – Пора набираться сил. Интересно, где сейчас наши друзья?! Видит бог, я сделал всё от меня зависящее и даже больше. – После этих слов он посмотрел на брюнетку, сделал глоток пива из баклажки, посмотрел на часы и запел какую-то казацкую песню.

Отдохнув, Гей поднялся первым и пошёл по дороге. Пройдя метров сто быстрым шагом, он побежал. Бежал не оглядываясь. Боб нехотя последовал его примеру. Бежал сзади, стараясь держать определённую дистанцию. Но через некоторое время стало заметно, что Боб начал отставать. Он попытался прибавить, но расстояние не сокращалось.
- Что за чёрт! – выдохнул он.
Гей же бежал не оглядываясь. Он сосредоточился только на дороге, на длине своего шага и на дыхании. Несколько километров он бежал не останавливаясь. За это время Боб несколько раз переходил на шаг, короче, преодолевал дистанцию короткими перебежками. И расстояние между ними увеличилось почти до километра. Поднявшись на небольшую возвышенность, Боб увидел где-то далеко-далеко красную майку Гея. Перейдя в очередной раз на шаг, Боб сказал себе:
- Что-то надо делать. Он ушёл уже далеко. – Боб посмотрел по сторонам, оценивая местность. Солнце припекало сильно. В горле было сухо. И пот, он был на всём теле, заливал глаза.
Примерно в это время Гей вдруг почувствовал, что ноги, можно сказать, отказали ему, они стали ватными и не подчинялись команде Гея: Бежать! - Гей посмотрел по сторонам, свернул с дороги и сел под не высокую, но ветвистую дикую яблоньку.  Потом вытер локтем пот с лица и лёг. Лёг так, чтоб было видно дорогу. Лежал, накапливал во рту слюну и глотал её.
Вскоре на дороге появился Боб. Он то бежал, то шёл. Бежал он нормально, но вот походка его была какой-то неестественной, как будто он шёл всем телом, шаги делались не только ногами, но и головой, она болталась в такт каждому шагу; и руки как будто шагали… Увидев под яблоней Гея, Боб замедлил шаг, свернул к яблоне и лёг на траву по другую сторону.
- Чтоб ты сдох, - прошептал он и закрыл глаза.
- Уж будь уверен, - сказал Гей бодрым голосом.
- Я посплю немного, - прошептал Боб. – Разбудишь, когда будешь уходить.
Гей бросил на Боба удивлённый взгляд, дёрнул головой, усмехнулся и посмотрел куда-то вдаль. Вдали плыла чёрная тучка. Гей осторожно, стараясь не издавать никаких звуков, встал, вышел на дорогу.
- Ты уже? – крикнул Боб.
Гей оглянулся. Боб сидел на траве, смотрел на него и улыбался.
- А меня разбудить? А?
- Откуда, ну откуда, - простонал Гей и подошёл к Бобу, он некоторое время тяжело дышал, глядя на Боба.  - Откуда ты взялся на мою голову, - продолжил он, отдышавшись. – Так было всё хорошо, и тут ты.
- А так всегда, - сказал Боб. – Это философия жизни такая. Только он или она влюбляется в неё или в него, как появляется нечто третье – он или она. Три – это магическая цифра. Выпить? Так на троих. Святая троица: бог отец, бог сын и дух святый. А раз, два, три и вперёд? И ррраз-два-три! И ррраз-два-три! Третий! От него никуда. Но есть ещё другой вариант этого явления:  как будто всё хорошо, и в чувствах и в настроении, но тут приходит некто в сером, - Боб постучал пальцем по лбу. – Даже не приходит, а подкрадывается. – Боб лёг на землю и закрыл глаза. – Подкрадывается незаметно и начинает всё путать, рвать, раскидывать…
- Ну, ты умник, философ хренов, - Гей поднялся, - ты тут поспи немного, пофилософствуй, а я пойду.
- Размечтался. – Боб тоже поднялся. – У тебя ж и научился этой философии.
Они пошли по дороге. Шли рядом, один по одной колее, другой по другой. Шли молча, наблюдая друг за другом только боковым зрением.
 – Сейчас будет мост, - сказал Боб. - Можно будет искупаться, иначе подохнем на этой жаре.
- Ты подохнешь, ты. – Гей рассмеялся.
Показался мост. Боб свернул сразу к речке, Гей продолжал идти по дороге.
- Идиот! – крикнул Боб. – Давай искупаемся.
- Пошёл ты, - ответил Гей. Дойдя до моста, он оглянулся. Боб лежал в воде у берега. Гей побежал.


- Да-а-а. – Клер лёг в тени ракиты и сладко зевнул. – Я одного не пойму… нет, правильней будет: пойму. Вот бежит сейчас Гей или сидит и отдыхает и наверняка думает: Ну, вот сейчас я обгоню этого Бобика. А дальше что? Что дальше? – Он мельком посмотрел на брюнетку.
- А дальше уже не его проблемы, - усмехнулась брюнетка. – Тем более, не ваши, - закончила она с пренебрежением.
- Вот как! – Клер посмотрел куда-то над собой на ветки ракиты. - Или Боб, - продолжил он, - вот он уже устал, но бежит и думает, что всё это бред. Если он, конечно, бежит. А вполне может и не бежать. А? – Клер посмотрел в сторону брюнетки.
Брюнетка, сидела у костра, пригубив стакан, и смотрела куда-то вдаль.
- А Боб, если хотите знать, думает, - продолжает Клер, - добегу первым или вторым, неважно. Добегу и уйду от этой парочки куда подалее к чёртовой матери.
- Это вы, - брюнетка выделила слово «вы», - так думаете. Понимаете? Вы!
- Ну, дай то бог. – Клер зевает. – Или не дай бог? Не сказал бы, что вы такая уж красавица, чтоб вот так убиваться. Вы согласны со мной? – Клер посмотрел на брюнетку. Та в ответ улыбнулась.
- А тучка то растворилась, - сказала она.
- Это очень символично, - сказал Клер и  посмотрел куда-то вдаль. – Растворилась, как растворяется любовь. Так? – Он перевёл взгляд на брюнетку. Брюнетка промолчала. – Глаза ваши… Мне кажется, что очки на вас скрывают восточное ваше происхождение. Японское? Вряд ли,  у них ноги кривые, а у вас… - Клер посмотрел на ноги брюнетки. – За брюками не оценить. Китайское? Корейское? Может снимите очки, солнце то уже вон какое, в тучах.
- В этом нет необходимости, - сказала брюнетка.
  - Так-так. – Клер посмотрел на лицо брюнетки. - Нос не самый аккуратный. Рот, а не ротик. Чёрный смоляной цвет волос сейчас не в моде. Белая блузка, жёлтые брюки и смоляные волосы – ну совсем не сочетаются. Вам так не кажется?
- Возможно, - ответила брюнетка.
- И ещё эти синие клипсы. – Клер скорчил лицо и пожал плечами. - Ну, понимаю, что-то красное к чёрному. Или белое. А то – синее!
- Да, понимаете вы много. – Брюнетка поставила стакан на траву и встала. – Это у аристократов всё регламентировано. Это вино к вон той рыбе,  к водке селёдка. А у нас всё подряд.
- В вас что-то ужасное. – Клер улыбнулся. – И ноги, возможно, и длинные, но не настолько, чтоб убивать человека. Грудь, – Клер окинул взглядом фигуру брюнетки, - наверно, нехилая, но…
- Вы будете заглядывать во все мои отверстия? – Брюнетка повернула голову в сторону Клера.
- Нет, ну что вы. – Клер как будто растерялся. – Мы ж философствуем. Я очень рад, что вы убедили их отказаться от стрельбы. Но я вам сочувствую. – Сказал Клер вдруг. – Больше вам, чем им. Тут, конечно, и говорить нечего. Но мне занятна эта история, - сказал Клер. – Я обязательно расскажу друзьям. Последнее время жизнь как-то потускнела и чего-то хочется. – Он рассмеялся. - И всё-таки, за что убиваются современные мужики?
- Пойду, искупаюсь. - Оставив его вопрос без ответа, брюнетка направилась по густой траве в сторону моста.
Клер догнал её и спросил:
- Вы плавать то хоть умеете?
- Не только плавать, но и тонуть. – Брюнетка усмехнулась.
- Вот вы всё время усмехаетесь, а я не шучу, - сказал Клер. – Я, когда ходил за дровишками, уже искупался. Здесь очень сильное течение. Так что…
- Умею, - серьёзно сказала брюнетка.
- Да, кстати, мы уже общаемся столько часов, а я так и не знаю, как вас зовут. – Клер шёл рядом.
- Шли бы вы лучше спать, - сказала брюнетка. – Скоро за руль, а вы столько выпили.
- И посплю и сяду. – Клер улыбнулся.  – И всё-таки. Не называть же мне вас просто «Эй, женщина». Гей много рассказывал мне про вас, но имени вашего не произносил никогда.
- Много? – Брюнетка оглянулась. – И что же он вам рассказал?
- Да, так. – Клер пожал плечами и задумчиво посмотрел куда-то вдаль. – Пью горечь тубероз, небес осенних горечь, и в них твоих измен…
- Называйте меня просто брюнеткой, - остановила декламацию Клера брюнетка.
- Это вульгарно, - сказал Клер. – Звучит почти, как шлюха.
- Ну, эт вы зря. – Брюнетка посмотрела куда-то вдаль. – Я не возражала б, если б вы называли меня и просто «Эй, женщина»… Хорошо, если вы Клер, то я Бета.
- Не самое красивое имя, но сойдёт. Бетта Кентавра.
- Альдебарана, - поправила брюнетка. – Бета в смысле Бэт. Через «э».
- Да, просто и со вкусом. Бэт! И сколько же вам лет? – спросил Клер.
- Много. – Брюнетка посмотрела куда-то вверх. – Жарковато. Я всё-таки пойду, искупаюсь. Вы позволите мне это сделать? - сказала она Клеру.
- И всё-таки, за что убиваются современные мужики? – спросил Клер.
- Пойду, искупаюсь. - Брюнетка направилась по густой траве в сторону моста.
- Если что, кричите, - крикнул вслед Клер.
- Обязательно, - ответила брюнетка, не оборачиваясь.
Клер некоторое время стоял и задумчиво смотрел в ту сторону, в которой скрылась брюнетка, он то прищуривал один глаз, то кривил рот, то по идиотски моргал… короче: вертел лицом. Потом он махнул рукой и вернулся к раките.
– Отвечаю на ваш вопрос, - обратился он к раките. - Я несовременный и мне всё равно, сколько вам лет. – Он похлопал ракиту по стволу. - Просто скушно вот так молчать и участвовать в этом идиотском процессе. Шоу! А? Да-а-а, ну и дела-а-а. – Клер вытащил из автомобиля какой-то пакет, вернулся в тень ракиты, постелил пакет  и лёг на него головой. – Занятная история, - сказал он тихо. – Посплю немного, а там … - он зевнул, посмотрел по сторонам, - заведу мотор, и гори они все синим пламенем.

Тем временем Боб догнал Гея.
- Думал оторваться, - сказал Боб. Гей промолчал. – Я хорошо поплавал. Как на свет народился. Теперь тебе ничего не светит.
- Пошёл ты, - только и сказал Гей.
Они шли нога в ногу очень долго. Шли молча. Каждый думал о чём-то своём, а может они ни о чём не думали. Разница была только в одном: Гей всю дорогу смотрел только себе под ноги, Боб с отрешённым взглядом смотрел по сторонам. Шли очень долго. Солнце уже перевалило за зенит и начинало сваливаться к горизонту.
- Вот и деревушка, - нарушил молчание Боб. – Это мы прошагали уже почти двадцать километров?! – удивился он.
- И что же будет? – спросил вдруг Гей.
- У меня сейчас будет третье дыхание, - сказал Боб.
- Четвёртое. – Гей усмехнулся. – Я говорю о том, что если мы вот так будем рядышком идти. Фотофиниш?
- Вот то, что мы сейчас с тобой делаем, мне напоминает сюрпляс на велотреке, - сказал Боб.
- Эй,  мужики! – Со стороны одной покосившейся избушки им наперерез направился мужчина.
- Только этого придурка нам не хватало, - зло сказал Гей.
- Главное, чтоб он за нами не увязался, - сказал Боб.
- Мужики,  - самогончику не желаете.
- Нет, сыты, - сказал Гей, ускорив движение. Боб тоже ускорил движение. Мужичёк вышел на дорогу уже за их спинами.
- Ну, мужики, компанию составьте. Как раз трое нас. А?– Мужчина поплёлся за ними.  – Я ж вас знаю. Вы уже ехали сегодня… А-а-а, эти вас кинули. – Мужчина рассмеялся. – Пока вы здесь чухаетесь, тот за рулём уже отымел её всю… и
- Ты, козёл! – Гей остановился, повернулся к мужчине.
- Я козёл? – Мужчина тоже остановился в нескольких метрах от него. Они некоторое время молча смотрели друг на друга. – А дружбан то твой смотри как пришпарил. – Мужчина рассмеялся.
Гей оглянулся. Боб не только ушёл уже метров на сто вперёд, он даже перешёл на бег.
- Извини, - сказал Гей мужчине, - я очень спешу. Я б вмазал с тобой. Но… - Он пожал плечами и пустился за Бобом.
- Да, я понимаю, - крикнул мужчина. – Все мы одинаковые и все тама будем.
Гей побежал так быстро, что через некоторое время догнал Боба. Боб сидел на дороге, опустив голову между ног, и тяжело дышал. 
Гей подошёл, встал рядом и, чуть отдышавшись, сказал:
- Сюрпляс - это когда один пытается спрятаться за спиной другого, а потом недалеко от финиша резким спуртом оторваться? – Гей посмотрел на Боба.
- Где-то так, - ответил Боб, вытирая ладонью пот со лба.
- Сколько, говоришь, мы отмахали? – спросил Гей.
- Да думаю, - Боб посмотрел по сторонам, - полдистанции уже отмахали. Может побольше.
- Так-так-так, - проговорил Гей. – Ну что, разомнёмся? – Он усмехнулся и побежал. Боб некоторое время сидел и смотрел ему вслед. Потом побежал тоже. Бежали они медленно, трусцой, но быстрей, чем шли. Гей начал оглядываться, как и в начале дистанции. Немного прибавил и оглянулся. Боб продолжал бежать в том же темпе.
- Спортсмен хренов, - пробормотал Гей, и на его лице появилась улыбка. Он ещё прибавил и через полчаса оглянулся. Боба не было видно за бугром. Пробежав ещё с полкилометра, Гей снова оглянулся. Боба всё не было. Гей перешёл на шаг и шёл, глядя назад, пока не появился Боб. И снова перешёл на бег.
Дорога шла по степи. По бокам росла высоченная трава-бурьян, из неё выглядывал кустарник.
Боб никак не мог сократить расстояние. Ноги его не слушались. Ныли голени, появилась резь в бёдрах. Потом закололо в печени.
- Тихо, тихо, - спокойно говорил он вслух, - не волнуйся. Главное, чтоб судороги не начались. – Он остановился, потёр ладонями бёдра, икры и пошёл дальше. Старался держать один и тот же темп. Поднявшись на холм, он увидел Гея далеко впереди, присмотрелся. – А хорошо идёт. Поймал свой темп. – Боб вздохнул и посмотрел по сторонам. Там, где шёл Гей, дорога делала небольшой изгиб, огибая заросли кустарника, потом опять только трава и вдали проглядывался лесок. – Пока он обойдёт этот кустарник, можно незаметно, - произнёс вслух Боб и, не договорив, рассмеялся. Он подождал, когда Гей скроется за кустарником, свернул с дороги и помчался по высокой траве. Бежалось тяжело, но Боб, видимо, понимал, что сокращает расстояние километра на два. Пока Гей будет огибать кустарник, Боб наперерез ему догонит его или обгонит и добежит до лесочка, где его уже не будет видно.
 Так и вышло. Боб вышел на дорогу, посмотрел по сторонам и увидел Гея. Он оказался впереди Гея, но не на столько, чтоб скрыться за лесочком.  Боб выругался:
- Идиот, надо было залечь. Теперь начнётся.
И началось.
- Сука! – крикнул издалека Гей. – Гнида! Ты даже здесь пакостишь…- Гей начал яростно материться.
- Да ты на себя посмотри, – крикнул Боб, тяжело дыша, он остановился и смотрел на приближающегося Гея.
- Это ты сам на себя посмотри! – крикнул в ответ Гей. Он подошёл к Бобу  и толкнул его в грудь. – Посмотри, кто ты и что ты есть. Ты украл у меня несколько километров. Ты …
– Мразь самая натуральная. – Боб брезгливо сморщил лицо. -  Ничего в тебе нет. Ну, уйди! Тихо и мирно уйди и всё. Ну, тебе ж дали понять, что ты лишний. Никому не нужный. Ну, иди в свой отдел и работай, работай, работай. Там твоё место. Господи! – Боб тяжело вздохнул, опустился на колени, поднял голову и закрыл глаза.
- Я мразь?! – прошептал Гей, глядя по сторонам. Взгляд его был безумным. – Я мразь?! Это кто сократил дорогу? Кто? А? – Он поднял с обочины дороги ссохшийся ком земли размером с футбольный мяч и ударил им Боба по голове.
Боб вскрикнул и упал. Гей несколько раз ногой ударил его лежащего, повторяя:
- Кто  мразь?! Кто мразь?! – Потом, видя, что Боб не шевелится, он побежал дальше.
Боб поднял голову и рассмеялся ему вслед.
- Да-вай, беги! Беги! Там тебя только и ждут.
- Тебя там ждут! – крикнул Гей, оглянувшись. – Мразь недобитая.
- Да! Меня! – Боб поднялся с земли и пощупал свою голову. Ком земли оказался рыхлым и при ударе рассыпался, только поцарапав лоб. – Учти, - крикнул он, - теперь за мной удар по твоей голове.
- А это ты не видел!? – Гей спустил трусы и показал Бобу задницу.
Пробежав метров сто, Гей вдруг почувствовал что падает. Он остановился, взялся за правый бок и, добравшись до трёх ракит, присел в тень под дерево и облокотился на ствол. Подошёл Боб. Он тяжело дышал.
- А может она хочет нас обоих? – спросил он, чуть отдышавшись.
- Может, - сказал Гей, выждав долгую паузу. – И именно поэтому ты должен исчезнуть. – Сказав, он побежал. Боб за ним, но было заметно, что он устал больше. Он начал отставать, и через некоторое время расстояние между ними было уже около ста метров. Гей, держась за правый бок, всё время оглядывался, и то, что Боб отставал, придавало ему сил. Но в правом боку закололо так сильно, что Гей опять присел на дорогу.
- Печёночку прихватило. – Боб захихикал, подойдя.  – Это только цветочки. Эх, дал бы я сейчас тебе чем-нибудь по черепу… – Он обошёл Гея и быстро зашагал по дороге.
Гей, скорчившись от резкой боли в правом боку, смотрел ему вслед. Потом он поднялся, и поплёлся вслед за Бобом. Солнце припекало. Было жарко и невыносимо душно. Где-то впереди висели чёрные тучи. Гей старался не очень отставать.
Они долго шли без передышки. Боб был впереди метров на сто. Пот катился градом. Гей скинул с себя футболку, потом брюки. Боб, оглянувшись, последовал его примеру. Шли упорно и молча. Один раз только Гей крикнул:
- Стой, скотина, это не честно.
- Уже стою, - огрызнулся Боб, и они оба зашагали ещё быстрее.


Клер проснулся от того, что его трясли за плечо.
- Эй, небес осенних горечь, - над ним стояла Бэт и улыбалась, - так можно всё проспать. Вы знаете, сколько уже времени?
- Сколько? – Клер посмотрел на часы и спохватился. – Ого-го.  – Он вскочил на ноги и побежал на холм. – Бэт, я так и знал,– крикнул он с холма, - гаси костёр! Идут!
Вдали мелькали красные трусы, рядом белые. До них было метров пятьсот.
Клер быстро сбежал с холма, поспешно побросал в автомобиль разные вещи, затушил костёр.
- К чему такая спешка? - спросила Бэт.
- Не знаю. Интуиция наверно. Сматываемся на место финиша. По машинам. Часа через два при таком темпе будет финиш. – Клер сел за руль, Бэт –  рядом. – Мы на месте финиша будем минут через двадцать. Ты только посмотри, чуть не проспали. Вы ж их должны встретить у пяти берёз. Так?
- Так, - сказала Бэт.
 Клер завёл автомобиль, они выехали на дорогу, переехали по мосту через речку, и Клер увеличил скорость. – Прощай речка. – Он оглянулся, и они поехали по склону холма. – Они ещё не дошли до бугра. Лучше, чтоб они нас не видели.
Некоторое время ехали молча. Клер постоянно оглядывался.
- Кажется всё. – Он улыбнулся и посмотрел на Бэт. – Теперь за холмом они нас не увидят. Надо чтоб… - Клер не договорил и вдруг спросил: - Вам не интересно, кто лидирует?
- Отстаньте, - сказала Бэт.
- Я, пока спал, вдруг подумал. – Клер поковырялся в ухе. – А если они придут одновременно? А?
- Да-а-а, я как-то об этом не подумала. – Бэт задумалась.
- Получается патовый вариант, - сказал Клер.
- Да-а-а, я как-то об этом не подумала. – Бэт опустила голову.
  – Бэт, а хотите я сведу вас с одним мастером любовной магии? – спросил вдруг Клер.
- Это ещё зачем?
- Он сделает классический отворот без вреда и греха, - сказал Клер.
- То есть?
- Ну, после его отворота вы одного из них забудете навсегда, - сказал Клер. – Я давно знаю этого мастера. Проколы у него редкость. Процентов пять. А ваш случай так вообще плёвый.
- Что вы понимаете в моём случае, - сказала Бэт.
- Да вам кажется, что ваш случай… - Клер не договорил, вздохнул. – Выпить хотите?
- Да, можно, - вяло согласилась брюнетка. – Но вы же всё выпили.
- У нас всегда есть. – Клер откинулся назад и достал откуда-то сзади начатую бутылку коньяка. – Там в бардачке есть конфеты. – Он протянул Бэт бутылку.
– Ваше здоровье, - сказала Бэт и выпила. – Хорошо. – Она посмотрела по сторонам. – Парит то как!
- Парит, - сказал Клер. – Вы так и не ответили, сколько вам лет.
- Клер, - Бэт рассмеялась, - ну разве женщин об этом спрашивают.
- Гей сказал, что надо спрашивать. – Клер рассмеялся. – Женщины очень любят, когда их об этом спрашивают.
- Гей сказал. – Бэт усмехнулась и сделала ещё один глоток коньяка.
- Лет тридцать? – не унимался Клер.
- Это так принципиально?
- Не очень. – Клер пожал плечами. – Гею лет так тридцать пять. Может тридцать два…
- Да кто вы такой, - крикнула вдруг Бэт.
- Просто интересно, за что убиваются современные мужики.
- А вы что, не современный?
- Я? – Клер почесал за ухом. – Я знаю, что все гоняются за блондинками. Блондинки всегда в моде. А вы, я вижу, яркая брюнетка, и, как я понимаю, натуральная.
- Весь базар про блондинок это как шутки про тёщ. – Бэт зевнула, прикрыв рот ладошкой. – Все гоняются за блондинками, а попадают в сети брюнеток.
- Возможно, вы и правы.  А они эти ваши проверялись у психа.
- У них всё в порядке. Один из них талант, у него прекрасный отдел, были хорошие перспективы, если б не этот фортель на юге. Второй… - Бэт сделала глоточек коньяка. - Думаю, что он станет хорошим бизнесменом, если всё так и дальше пойдёт. У него уже пачки денег.
- Бэт, они что? И, правда, так вас любят?
Бэт повернула голову в сторону Клера, потом повернула в сторону дороги, потом начала смотреть куда-то за окно со своей стороны.
- Бэт, с вами невозможно говорить, - сказал Клер. – Не видно, куда вы смотрите.
- Я смотрю в пространство, - сказала Бэт.
- Это больше присуще мужчинам. – Клер усмехнулся.
- Да что вы говорите. – Бэт повернулась лицом к Клеру, она улыбалась. – Вы, мужчины не способны смотреть в пространство, вы слишком конкретны.
- Боюсь, что вас этому Гей научил. – Клер тоже улыбнулся.
- Да у вас просто какая-то геямания. – Бэт рассмеялась.
- Возможно. Возможно, но вернёмся к любви. – Клер привстал, посмотрел куда-то в сторону от дороги. – Это же какой-то фрейдизм. – Он усмехнулся. – Даже, неофрейдизм. И чтоб я так за бабу извивался… Простите «за бабу». – Он посмотрел на Бэт. – Жизнь одна и конечна, смертей не знаю сколько, но знаю, что смерть бесконечна, и баб там нет так это точно…
- Может, хватит о бабах, - сказала Бэт.
- Каждая баба мечтает стать женщиной. А вы? Кого из этих двоих вы любите? – спросил вдруг Клер.
- Не знаю.  – Бэт посмотрела на Клера. Потом она некоторое время молчала.– Обоих? Да, обоих.
- Но ведь кого-то ж больше?
- Одинаково.
- А они об этом знают?
- Не думаю. Хотя, впрочем…
- Сколько вы с живёте с Геем?
- Вечность.
- А с тем?
- Тоже.
- Понятно, что ничего не понятно. А зачем вы сделали аборт?
- Аборт? – Бэт вдруг откинулась на спинку и расхохоталась. – А не было никакого аборта…
- То есть. – Клер тоже рассмеялся.
- А так, - говорила сквозь смех Бэт. – Ничего не было. И пузо сделала для смеха, чтобы дестабилизировать ситуацию, и… Да много там всяких их.
- Да, ну и дела-а-а. – Клер на мгновение закрыл глаза. – И это называется дестабилизировать ситуацию! Понятно. Но неужели вы никак не можете прекратить это безумство?
- Не могу. – Бэт перестала смеяться. Лицо её помрачнело. – Мне страшно. Даже если б они дрались на дуэли, и один бы убил другого, то я б возненавидела  победителя.
- Понятно, - сказал Клер и вдруг рассмеялся. – Так возьмите их обоих!
- Они ненавидят друг друга. Ещё со студенчества. Особенно Гей… Откуда у него эта идиотская кличка появилась? Гей! Кто больше ненавидит, не знаю. Кто зачинщик ненависти, тоже не знаю. Это патология.
- Да-а-а, дела. – Клер закурил. – Курите? – спросил он Бет.
- Пожалуй, закурю, - сказала Бет.
Они закуривают.
- Красивые здесь места, - сказал Клер. – Люблю вот эти овраги, балки, перелески, речушки. Прочитал вчера в газете, что многие земли в этих местах купил один человек и законсервировал до лучших времён. А мыслит он здесь сделать…
- Я знаю, - перебила Клера Бэт. – Это утопия.
- Сейчас, конечно, да, но такое же не может быть вечно.
- Может. А местность эта называется каким-то урочищем.
- Урочище, урочище, - несколько раз задумчиво произнёс Клер.
После этих слов они надолго замолчали до самого летнего коровника.
- Красиво. Правда? – Клер показал рукой на лесистый холм.
Бэт не ответила.
- Да-а-а, Гей прав. – Клер зевнул и произнёс: - Пью горечь тубероз, небес осенних горечь, и в них твоих измен горящую струю…
- Увлекаетесь поэзией? – Бэт усмехнулась.
- Нет, это только для того, чтоб как-то вас развеселить. Не люблю пребывать в мрачной компании.
- Да-а-а, и для этого вы выбрали очень весёлое стихотворение… Запомнили….
- Да это не я. – Клер рассмеялся. – Это всё Гей. Он тогда много мне чего читал, а я только и запомнил эти строчки. Он…
- А всё молодость, - перебила Клера Бэт. – Она не вечная. Особенно женская. И все эти макияжи, персинги… - Она махнула рукой.
- Если в душе молод, - начал говорить Клер.
- И вы туда же, - остановила его Бэт. – Её, молодость, ловить надо, как миг удачи и пользоваться.
- Так ловите и пользуйтесь. – Клер улыбнулся Бэт.
- Да, конечно. – Бэт усмехнулась. - Мне больше по душе Ахматова, - сказала она. – Особенно про одиночество вдвоём.
- Втроём! – Клер рассмеялся.
- Сколько в вас злости, - сказала Бэт.
- Не надо делать жизнь грустнее, чем она есть, - сказал Клер. – Она итак настолько грустна. – Он вздохнул. – Поэтому я и не люблю поэзию. Лирика она и есть лирика.
- Ну, не скажите. У Ахматовой есть ещё строчки…
- А вы не пытались быть артисткой?
- Пыталась. – Бэт улыбнулась. – А я и есть артистка. Вы не заметили?
- Я? – Клер задумался. – Не сказал бы, но… - Он почесал за ухом. – А я … у меня очень редкая профессия.  Нас таких, ну, если полтора десятка в России наберётся. Проще говоря, я следователь психолог.
- И хорошо зарабатываете?
- Неплохо. Вот недавно купил домик в деревне.
- Чтоб купить домик в деревне, много зарабатывать и не надо.
- Так это смотря какой домик и в какой деревне. – Клер посмотрел на Бэт, на его лице сияла широкая улыбка.
- Понятно, - сказала Бэт.
- Да, неплохо зарабатываю. – Клер переключил своё внимание на дорогу. – Закоренелых преступников делаю законопослушными гражданами самого высокого уровня. Честных и умных делаю самыми неуловимыми преступниками. Вы только вдумайтесь в то, что я сказал. Хотя, конечно, всякое бывает.
- Видно, что не скучаете, - сказала Бэт.
- Последнее время стало скучновато. Всё одинаково и обыденно. Слишком много грязных людишек везде и во всём появилось. Понимаете? Грязных. Баланс нарушен. Так нельзя. Вы понимаете?
- Да.
- Вот найду себе бабу такую, чтоб можно было жениться, брошу всё и всех и открою свой бизнес.
- И что ж такой за бизнес?
- Нет-нет, - Клер повертел головой, - об этом я вслух не говорю. Это хрустальная мечта всей моей жизни, и одно только проникновение в неё чужих мыслей может разбить этот хрусталь.
- И что ж? Никак не найдёте? – Бэт повернулась к Клеру лицом.
- Увы, не могу. – Клер вздохнул. – С бабой, которая мне нравится, я стесняюсь заговорить. Я боюсь её. Даже заговорить с ней боюсь. Может от волнения. Страх? – Клер бросил на Бэт вопросительный взгляд. - А которая не нравится, с ней и говорить не хочется. И почему бабы сами не начинают? Как вы считаете?
- Теперь я могу быть спокойна, что вы так много со мной болтаете. – Бэт повеселела. – Не-е-ет, настоящий мужчина, это тот, который подходит первым и начинает говорить, - сказала она.
- Вот видите, - сказал Клер.
- Волевой, целеустремлённый, - продолжала Бэт. – Физическая сила здесь не принципиальна.
- Вот-вот, - улыбнулся Клер.
- А как вы вообще относитесь к женщинам? – спросила вдруг Бэт.
- Один мой знакомый говорил: Не пойму женщину, пока не пересплю с ней, - сказал Клер и посмотрел на Бэт.
- Я спрашиваю, как вы относитесь к женщинам. Вы. – Бэт усмехнулась.
- Как? – Клер почесал за ухом. – Стыдно признаться, да вы, наверно, и не поверите, но я ещё мальчик.
- Мальчик с пальчик. – Клер рассмеялась. - Как это – мальчик? – Она повернулась лицом к Клеру. – Пацан что-ли?
- Нет. Мальчик.
- Мальчик? Долго думали, как меня рассмешить?
- Нет, я правда мальчик.
- Импотент что-ли?
- Вряд ли… Что вы…
- Онанист что-ли? – Бэт хихикнула.
- Увы… и хихиканье ваше напрасно. – Клер посмотрел на Бэт. – Я вот смотрю на онанистов...
- И часто вы на них смотрите? – Бэт поправила очки.
- Мысленно, философски. – Клер как будто обиделся. – И что вы к ним прицепились. И к гомикам я отношусь философски. Всё-таки вы, женщины, не от миры сего. Инопланетяне. А гомики самые что ни есть земляне, и им что женщину, что ослиху…
- Да это вы, мужики, не от мира сего, - перебила Бэт и рассмеялась. – Мальчик он! А может вы хомик? А?
- Ну что вы? Что ж тут непонятного. – Клер вздохнул. – Есть девственницы и мальчики…
- А-а-а. – Бэт рассмеялась. – Разве такое возможно?
- А в нашей жизни всякое бывает, - ответил Клер. – Да мне лет то, знаете сколько? Бритая голова и морщины на лице меня старят. А так я молод и излишне весел.
- И что, не тянет?
- Что? А-а-а, тянет и ещё как. – Клер шмыгнул носом. – Но как-то всё не получается. Вы может быть первая, с которой я вот так долго базарю, да и то по обстоятельствам. Не получается у меня с ними. Я только предложу кому встретиться, а меня сразу хамом называют. Гей много мне рассказал про женщин. Он асс. И я…Короче… - Клер махнул рукой.
- Да-а-а, - Бэт усмехнулась краем рта, - как вы любите говорить: ну и дела-а-а.
- Вот такие вот дела. – Клер посмотрел на Бэт и улыбнулся.
- Ну почему я такая несчастная? – вдруг сказала Бэт, и в голосе её была грусть. - Почему я не могу иметь двух мужчин?
- У вас необычная красота, - сказал Клер. – Красота не длинноногая и грудастая, у вас красота, я думаю, глазастая. Бездна. Провал. Обвал. Вы и очки нацепили, чтоб как-то… - Клер не закончил фразу. – Я угадал?
- Возможно, - не сразу ответила Бэт. – Но несколько раньше вы были другого мнения.
– Нет, это разновидность одного и того же мнения. – Клер задумался, и некоторое время они ехали молча.  - Я недавно, так с дуру, смотрел спектакль «Маскарад». – Клер вдруг рассмеялся. - Какой-то сибирский театр играл. Потрясающе. Я там, в театре за эти два часа был свидетелем настоящей драмы. Я не хожу по театрам. Был когда-то в Москве в каком-то известном театре, и после ни шагу. И вот сегодня, глядя на этих двух придурков, я вдруг начинаю думать, что для меня разыгрывают спектакль. Играют, правда, не плохо… Так-так, к чему я это?
- Давайте лучше помолчим, - сказала Бэт. – Я, может, посплю.
- Да, можно и помолчать. – Клер зевнул – А толку что. Вот, например…
- Мне всё-таки кажется, - Бэт рассмеялась, - что вы такой нудный или только тогда, когда хотите понравиться, или.
- Понравиться? Я ж вам сказал. – Клер усмехнулся. – Кому? Гей мне абсолютно безразличен. И как человек и как талант, о котором вы так ничего и не сказали. Просто, жаль его очень стало, когда он всё рассказал о себе. Боб вообще…
- Ну вы и жук, - улыбнулась Бэт.
- А моё детство прошло среди насекомых. – Клер рассмеялся и показал рукой куда-то вперёд. – Кажется приехали. - Он затормозил у самых берёзок и посмотрел на часы. – Ну, ещё полтора-два часа и… - Он изобразил страдальческое лицо, - и фенита ля комедия.
- Вам то что, - сказала Бэт.
- Мне?

Тем временем ценой неимоверных усилий Гей догнал Боба. Боб, обливаясь потом, шёл откровенно хромая. Он уже был бос, на щиколотках у пяток была кровь. Гей обогнал Боба и у моста спустился к реке и прыгну в воду. Он переплыл речку, вышел на берег и посмотрел на Боба. Тот шёл уже по мосту.
- Ты б искупался что-ли, - сказал Гей. – На тебя больно смотреть. После того …
- Пошёл вон, - огрызнулся Боб. – Я уже купался. – Он посмотрел на небо. – Ещё и дождь пойдёт.
- А я искупнулся, - сказал Гей. – Хорошо то как! Это ещё десять километров. Это уже рядом. – Гей зашагал быстрее.
Боб, перейдя мост, некоторое время стоял и смотрел в след Гею, потом побежал, кряхтя и пыхтя. Догнав Гея, он перешёл на шаг и дальше шёл сзади Гея, отставая метров на пять.
Шли молча и к летнему коровнику они подошли одновременно.
- Осталось пять километров, - простонал Боб. – Пять километров и всё.
- Присядь, отдохни, -сказал Гей.
- Ну-у, нет, - Боб побежал.
- Олимпийский чемпион! – Гей рассмеялся и тоже побежал.
Некоторое время они бежали. Первым не выдержал Гей и перешёл на шаг. Тяжело дыша и глядя себе под ноги, он шёл быстро, но бежать он уже, видимо, не мог.
Боб был чуть впереди, он оглянулся и, увидев, что Гей не бежит, тоже перешёл на шаг. Но шагалось ему очень трудно.
Начался затяжной подъём, о котором говорил Клер, что финиш будет трудным.
- Когда же это всё кончится, - не выдержал Боб, сказав, он начал яростно материться.
- Скоро, - пробормотал Гей и побежал.
Боб перестал материться, посмотрел по сторонам, на небо и, опустив голову, побежал за Геем. Он как отключился от окружающего мира, голова его болталась, он видел перед собой только песчинки, камешки, травинки и больше ничего.
Солнце уже падало к горизонту стремительно. Жары не было, но было очень душно. Должен пойти дождь, но природа затаилась и задерживала дождь. И пить очень хотелось.
- Скоро финиш, - вырвалось с языка у Гея. – Финиш. – Гей, вытянув шею присмотревшись, посмотрел далеко вперёд. Уже был виден лесок: лесок был на холме и освещался лучами заходящего солнца. Ещё дальше мелькали автомобили, некоторые уже ехали с зажжёнными фарами. Это трасса. Гей помотал головой. Боб тем временем оторвался от него метров на пятьдесят. Гей побежал. Бежал на носочках, стараясь не шуметь. Расстояние начало сокращаться. Уже между ними было несколько шагов. Боб, похоже, не чувствовал приближения Гея. Голова Боба по-прежнему болталась, хромал он уже очень сильно, и, похоже, он шёл, как говорят на автопилоте.
- А-а-а! – крикнул вдруг Гей. – Конец тебе! – И, пробегая мимо Боба, он толкнул его в спину.
Боб, падая, вдруг опомнился и, изловчившись, схватил Гея за ноги, и они оба упали. Началась драка. Но от усталости удары были не сильные. Усталость ещё больше одолевала их, они только кусались, царапались, щипались, хватали друг друга за носы, за уши…
- Стой! – крикнул вдруг кто-то из них, может они одновременно крикнули.
Они перестали драться и одновременно посмотрели вдоль дороги. Они долго смотрели на лесок, солнцем уже освещались только верхушки его деревьев, и на заветные пять берёзок. До них уже было метров пятьсот. Потом их взгляды встретились.
- И ты тоже так подумал? – спросил Боб.
- Я ничего не подумал, но… - сказал Гей и постучал пальцем по голове.
- И я тоже ничего, но тоже но, - сказал Боб.- Некто в сером.
- Не может быть, - сказал Гей, глядя вдоль дороги на лесочек.
- Это невероятно. – Боб покачал головой, лицо его сморщилось от боли.
Они поднялись с земли и поспешили по дороге, Гей чуть впереди, Боб, явно прихрамывая, на несколько шагов сзади. Гей оглянулся и, видя, что Боб сильно прихрамывает, прибавил. Он стал отрываться.
- Какого чёрта, - кричал сзади Боб. – Идиот! – Боб вдруг начал смеяться.
- Пошёл ты, - огрызался Гей. – Я не верю. Это ты… Это тебе на всё…
Не добежав до заветных пяти берёзок метров сто, Гей остановился и посмотрел по сторонам. Пять берёзок, лесочек, солнце, скрывающееся за горизонтом, вот-вот зайдёт, по краям дороги выжженная трава, и больше никого и ничего. Тяжело дыша, Гей стоял на месте и смотрел по сторонам. Сзади послышались шаги, и Гей заторопился  в сторону бёрёзок. Дойдя до берёзки, он остановился. Боб натолкнулся на него. Они оба, тяжело дыша, некоторое время смотрели по сторонам и прислушивались. Никого, только гул автомобилей со стороны шоссе.
- Смотри! - вдруг воскликнул Боб, нагнулся и поднял очки. – Это её? – он посмотрел на Гея. – И записка… - он пробежал взглядом по записке, на некоторое время задумался, потом чему-то усмехнулся и протянул её Гею.
Гей прочитал вслух:
- Прощайте, мальчики. Я умоляю вас, не ищите меня. Ваша женщина. - Гей закрыл глаза и рассмеялся беззвучным смехом, комкая лист бумаги.
- Ты думаешь?.. – Боб посмотрел по сторонам. Гей не ответил, он продолжал смеяться беззвучным смехом.  – Не может этого быть. Протащиться сорок километров, и вот так… - Боб задумался. – Не может этого быть, - шептал он.  – Не может этого быть. – И повторяя эти слова, он, прихрамывая, направился в сторону шоссе.
- Комедия закончена! – крикнул ему вслед Гей и тише добавил: - Занавес опускается. – Он надел очки и сел под берёзу, прислонившись к стволу спиной. – А может драма. Может мелодрама. Или трагедия. Нет, нет! Комедия! И-ди-о-о-от, - простонал он вдруг.



























ФРАГМЕНТ ВТОРОЙ


И-ДИ-ОТ

Вот и всё! Поезд трогается. Убеждаюсь, что она уже не видит меня, выскакиваю в тамбур и дрожащими руками достаю пачку сигарет. Пассажиры ещё не расселись и ходят туда-сюда. Курю. А ты думал! Курю и чувствую, как дрожат губы. Точно так, как когда хочется плакать, но сдерживаешься. Однако, плакать совсем не хочется. Наступает, чувствую, облегчение; как тонну с плеч, как будто всего достиг. И сердце, чувствую: тук-тук! тук-тук! тук-тук, вот-и-всё-о-о! вот-и всё-о-о!
Открывается дверь в тамбур, и появляется мужчина в шляпе. Тоже дымит.
- Ты куда едешь? – спрашивает.
- На тот свет, - улыбаюсь.
- А я в Крым, - говорит. – Жена послала. Куро-о-орт!..Мы правильно едем? – спрашивает вдруг и испуганно смотрит в окно.
- Правильно, - говорю.
- Прожил всю жизнь, и вот нате, курорт, - говорит, плюёт на папиросу, бросает её на пол и уходит.
Итак, всё позади. Свобода! А о чём жалеть?! Будильник? Автобусы? Работа?  Лиска? Ли-и-ис. Да-а-а, Лис – это, конечно, вещь! А ты думал!
Возвращаюсь в вагон. Плацкартный вагон пассажирского поезда летом. Душно. Жара-а-а! И… наши места боковые.
- Ты куда исчез? – спрашивает Генка.
- Так надо, - отвечаю.
- Эх, - вздыхает он. – С ума сойти. Отпуск, и без бабс.
- Да-а-а, - Толик покачивает головой, - без ба-а-абс! Целый месяц!
Все с удовольствием качают головами: да-а-а, без ба-а-абс!
- Ну что? – Генка обводит всех взглядом, доставая из бокового кармана рюкзака бутылку водки. – За свободу, равенство, братство?
Все переглядываются и молча соглашаются. Говорю:
- Водка и свобода несовместимые понятия.
- Ты уже перегрелся, - говорит Генка и смеётся.
Пить отказываюсь. Не хочу. Выхожу в тамбур и курю. Свобода! Равенство! Братство! Голубоватый дымок сигареты и тёмное решётчатое окно тамбура. Решётчатое окно! И стук колёс. Это хорошо. Всё-всё стихает, стихает, стихает. Усталость?
И опять вагон. Духота. Кто-то пытается приоткрыть окно, но… легче разбить. И всё-таки кому-то удаётся сделать щелку. Становится легче. Хорошо! Не просквозит-и-ит! Лезу на верхнюю полку.
- Подожди! - кричит Борисенко. – Постелить надо.
- Не надо. – Продолжаю лезть, брыкаясь ногой, и вдруг проваливаюсь, как в стог сена. И есть и нет. И все и никого. Свобода! Чуть-чуть высовываюсь из сена и вижу сквозь пальцы босых ног: голубая ночь, две руки, ласкающие друг дружку. Выглядываю из-за ресниц и вижу ещё дальше: это молодожёны! Ещё не привыкли друг к другу. Ещё только мёд пьют. Ну, ничего, ничего! Опять проваливаюсь глубоко в сено. Потом вижу лучи солнца и само солнце. Вдруг откуда-то наваливается духота. Ах, да! Это ж вагон пассажирского! Бегу взглядом вдоль вагона. Одни женщины! Сколько ж их?! Старые и молодые! Распаренные духотой они лежат раздетые, прикрыв простынями только самое-самое. Десятки никому ненужных обнажённых женских ног, плеч, шей, рук. Потные, толстые, нормальные, и духота и полусмрад. И дети! Много детей!  Улыбаюсь. Хорошо!
Итак, всё позади. И солнце уже взошло. Утро. Погружаюсь в тягучий сон и тут же просыпаюсь.
- Ты есть будешь? – спрашивает кто-то снизу и ещё кто-то дёргает за руку.
- Завтра, - отвечаю и переворачиваюсь на правый самый любимый бок. А «завтра» звучит в голове, стихая. Вижу вдруг Лис. Очень близко. Можно даже прикоснуться. Потом долго смотрю на потолок и не понимаю: откуда она здесь. Но тут долетает голос Борисенко. Что? Кому нужен его голос? Не понимаю, но голос явно его. И всё с Лис сразу проясняется. Борисенко? Борисенко! Внутри становится как-то неприятно, неуютно как-то. Мы едем или едим? Всё в ударении. Итак…
- Птица семейства дроф! – кричит вдруг кто-то снизу, и тишина, и только стук колёс: тук-тук! тук-тук! А может это пульс? Нет! Часы! Время! Но время не может делать тук-тук. Оно непрерывно: у-у-у!.. Со всех концов вагона летит:
- Глухарь… А сколько букв?..  и ещё что-то.
- Хорошо, это потом, - говорит всё тот же голос снизу, Генка, кажется. – Персонаж оперы Достоевского «Идиот»…
Вздрагиваю и приподнимаю голову. Потные, потные, потные женщины. Куда ты едешь? Снова залегаю. Отдалённые голоса со всех сторон не мешают ни о чём не думать. В голове вдруг завертелось: тренинг, тренинг, тренинг. Да это же ответ на кроссвордный вопрос! Ты прав, - думаю и проваливаюсь в дремоту, сквозь которую кто-то с кем-то начинает грызться из-за нижней полки, потом начинает плакать ребёнок: пить, мама; а ещё кто-то начинает материться и тут же умолкает. Потом тишина. Потом Лис идёт по вагону, заглядывая в лица спящим, кого-то ищет. Видит Борисенко и останавливается около него. Этот взгляд. Чёрт подери!
Спускаюсь с полки. Кто-то говорит:
- С Добрым утром.
- С добрым, - отвечаю, иду в тамбур и курю. Руки уже не дрожат, как вечером. А ты думал! За решётчатым окном тамбура степь. Курю и ни о чём не думаю. Наконец-то! И то, что через двадцать дней всё это закончится, отгоняю подальше от себя. А может и раньше. Всё к этому идёт. Возвращаюсь в вагон и лезу на верхнюю полку.
- Есть будешь, - говорит Борисенко.
- Нет, - отвечаю. А в чём он виноват? Что ему ещё надо? И почему? Слушай ты, идиот, не много ли ты задаёшь вопросов? Как ребёнок. Вон их сколько! А куда они все едут? Туда же на юг, к морю, но ты дальше.
Опять наваливается дремота, как пресс. Открываю глаза, всё тоже: тук-тук, тук-тук. Вспоминаю, что часы  делают: тик-так, тик-так… Где-то кто-то громко плачет, и женский голос начинает петь: ай –я-я-я-я-яй. Такое уже было в бреду. А может всё это и есть бред?! Ведь ты не первый. Это уже было. Что тебя дёрнуло ехать? Филантроп несчастный. Негерой нашего времени. Месть? Жажда мести?
И всё-таки, духота – это хорошо. Как в поезде зачали. Надо покурить. Открываю глаза, а кто-то трясёт снизу. Вижу доброе лицо Вовки. Мы могли бы быть друзьями, но что-то мешает. Может от того, что в чём-то одинаковые? Или уже поздно? Или зачем? Или…
- Ну, ты ещё не отоспался? – улыбается Вовка. – Керчь уже.
Смотрю. За окном почти стемнело, и солнце где-то очень далеко сваливается за горизонт красным полукругом. Действительно Керчь.
- Ты молодец, - говорит ещё кто-то и хлопает по животу.
Спрыгиваю с полки, беру рюкзак и иду за всеми. Выхожу из вагона. Темно.
- Что будем делать? – спрашивает Генка.
- Я посижу здесь, - говорит Вовка.
- Хорошо, - соглашаются все.
Оставляем Вовке все вещи и едем в город. После плацкарты дышится легко. В каком-то гастрономе у набережной покупаем пиво. Понимаю это всё и исчезаю. Хочется просто покурить. Долго курю, сидя на набережной и глядя в море. В темноту моря. Море! Огни кораблей это хорошо. Отдыхаю. Отдыхает душа. Дремотная плацкарта уходит всё дальше и дальше. Наваливаются звёзды. Юг! Это всё. Как же ты мог?! Сижу долго и думаю: Вот и всё. И эти три слова выражают всю жизнь. Вот-и-всё-о-о! Вот-и –всё-о-о!..
На вокзал возвращаюсь около полуночи. Петухи ещё не запели, но автобусы уже не ходили. Все наши, сдвинув скамьи, спали, прижавшись друг к другу. Ложусь прямо на асфальт. До приятности жёстко. Сначала перед глазами звёзды, потом они исчезают. Что-то гремит. Где-то сверкает молния. Потом ещё, ещё, и всё превращается в цветоканонаду. Пахнет грозой. Будет дождь? Отлично! Промокнуть бы! А впрочем…да-да-да…
 Открываю глаза. Начинается рассвет. Кончается. Дождя не было. Поднимаюсь с асфальта. Все уже не спят.
- В город? – спрашивает Генка.
- На пристань, - говорит Вовка. – Так? – он смотрит на меня.
Я думаю.
- Ты, пожалуйста, не исчезай, - говорит Борисенко и смотрит на меня. – Затащил нас сюда, так пожалуйста…
- На пристань! – улыбаюсь я.
Вскакиваем в полупустой автобус номер шесть и едем. Ничего не вижу. Спрашиваю: Зачем? – и ничего не вижу. Хочу только кое-что вспомнить. Потом смотрю на город из окна автобуса и только потом вижу. Говорят, что это и есть Керчь.
Бросаем Вовку на пристани с вещами и расходимся.
- Ты весь в себе, - говорит кто-то в спину.
Улыбаюсь спиной и иду. Керчь хороший город. В нём можно остаться жить, но уже поздно, некогда и жарковато.
- Купите книгу, - говорит старуха, высунув голову из киоска.
- Какую? – спрашиваю.
- Вот эту. – Она протягивает книгу. – Вам пригодится, я знаю.
- Сколько стоит? – спрашиваю.
- Недорого, - отвечает.
- Годится. – Покупаю книгу и иду дальше.
Не знаю, кто, что и как, но гора Митридата впечатляет. Греки, римляне, скифы и прочие! Кого только не носила она. И вот тебя! В который раз. А Митридат то каков! Надо ж суметь отравиться, чтоб только не попасть в плен. Надо быть уверенным, что не пощадят, ещё и придумают что-нибудь такое. А щадить, значит, было не за что. Честный не отравится. Смерть за свободу? За идеи? Какие у них идеи?! И тогда и сейчас. Поесть, выпить, поспать, переспать, а идеи маска. Шир-моч-ка-а-а! Что ж он такого натворил этот Митридат чёртов? Хороший город…
- Вы совершенно правы, - говорит худенький юноша и протягивает свою ладонь, свёрнутую в щепотку. – Закурить найдётся?
Протягиваю ему пачку сигарет. Он аккуратненько двумя пальчиками берёт одну, закуривает и, не глядя на меня, говорит:
- Сергей Бездарев. – Улыбается. Я молчу. – Не ожидали? – спрашивает он и смеётся. Я молчу. – Археологией увлекаетесь? – Он кивает на книгу у меня в руке. Молча протягиваю ему книгу. – Вы совершенно правы. – Он берёт книгу и вдруг начинает возбуждённо говорить: – Греки! Вы представляете?! Здесь были греки! Ходили по вот этому асфальту, по этой траве! Единственные переносчики цивилизации! И ни одного следа! Вы правы. Вы совершенно правы. Вы физик? – спрашивает он вдруг.
Улыбаюсь и не ему, а может вон той загорелой блондинке, может тебе. А он продолжает трясти головой.
- Я вижу вас. Но что вы можете?! – Он вздыхает. – Какая от вас помощь? А впрочем, у вас есть время?
Отвечаю на его вопрос полным безразличием.
- Надо копать, - говорит он и топает по земле. – Копать её, и мы всё найдём. Один Пантикапей!.. Вы понимаете? Если мы отроем дорогу через сарматов и скифов к эллинам?! Надо всего лишь не побояться сделать шажок назад, например, в шестой век до нашей этой эры, чтобы потом…  И Рим надо проскочить. Я студент, у меня в кармане ни гроша, но я б копал. Я б весь мир перекопал за так, за завтрак, обед, ужин. Так как, согласны? Тут есть одно местечко, Фанагореей называется, там лучше, а здесь мешают курортники и разные. Вы не знаете, как от них избавиться, от этих гунов нашего века? Ну, ладно, я тоже не знаю. Может пустить слух о холере или чуме?! – Он смеётся. – Как языком слижет. Тут недалеко несколько курганов…
- Где ты раньше был? – говорю. – Мне пора.
- Пора? – Он теряется. - Да вы что? Ещё рано! Я ж вам ещё не всё рассказал… И про Нерона и про…
Поворачиваюсь к нему спиной и иду.
- Хорошо, - кричит он вслед, - ужин можно выбросить.
Слышу его приближающиеся шаги.
- Вы, случайно, не в Тмутаракань? – Он трогает меня за плечо.
Ускоряю шаг.
- Да чёрт с ним с обедом, - кричит он. – Возьмите меня! Ну-у-у… А может вы идиот?!
Он ещё что-то кричит, но уже не разобрать, что. Хороший город. Жил бы в нём и жил, если б чуть-чуть пораньше. Иду и ничего не вижу. Всё мелькает. Вспоминаю, в какой стороне пристань, и иду. А может попить пивка и пошли они все!? Нет. Иду. В голове мелодия и пустота. Вижу наших. Подхожу и улыбаюсь Вовке.
- Пивка потянем? – спрашивает Борисенко. Молча идём за ним. У «Тёщи», как называют местные пивную лавку у пристани, также молча, как и договорились дома, тянем кисловатое пиво.
- Гос-по-ди, - тянет Генка, - ох и насладимся же мы этим молчанием! – И смотрит на меня.
Потом вдруг налетает толпа в спецовках, выстраивается шумная очередь.
А мы тем временем садимся на катер «Лотос» и кланяемся Керчи. Хороший город. В нём что-то есть. Жил бы и жил бы…
- Сколько плыть? – спрашивает Борисенко.
 - Плыть часа полтора, - отвечаю. Всё знаю, глядя, как Керчь удаляется, и вздыхаю: - Пантикапей!
 - Пантикапей! – повторяет Климов.
Припекает.
- Итак, - Климов смотрит на меня, - если я тебя правильно понял, мы покидаем последний пункт цивилизации, город, некогда носивший в себе частичку той великой греческой…
- Прекрати, - говорю. Закрываю глаза, а Климов продолжает рассказывать про некое Боспорское царство. Оказывается, он успел совершить экскурсию. Он говорит про какого-то Митридата Шестого Евпатора, про каких-то скифов, синдов, меотов. Как все воевали со всеми. Он даже начинает говорить о Тмутаракини.
- Клим, - я чувствую, как морщу лоб, - ты нарушил договор. Мы ж договорились ни слова…
- Нет-нет, ты только послушай, - почти кричит он. Я отворачиваюсь от него и смотрю куда-то в туманную синеву пролива, а Климов продолжает: - Князья и царьки прочие приходили, сажали своих людей, умирали, а города, удаляясь в глубь истории, оставались жить. Русский период, генуэзский, татарский. Татарский! Потом турки и снова мы…
Всё смешивается в этом Климове и перевёртывается. Открываю глаза. Пролив сверкает. Всё в дымке, но так ярко! Слёзы текут. Обмякаю. Справа остаётся какая-то, конечно знаю, коса. Отмель.
- Я вам всё покажу, - громко говорит Климов, стараясь перекричать шлепки налетающих на борт катера волн. – Я специалист, - говорит.
Смотрю на пролив и мне хорошо. Варвары, всё равно, придут и сделают всё по-своему, по- варварски. А варвары – это ты, Климов, Борисенко… Да что ты к нему прицепился?! Это всё Климов. А кто-то ещё добавляет, что сомнений быть не может, говорит, что цивилизация есть не что иное, как наступление варварства. Смеюсь: это слабое утешение. А сам выглядываю из-за ресниц, кто ж там такой умник? Никого. А ведь взрослые люди. Расслабляюсь. Понимаю, что там - в суете, дома, на работе, в пьянках, в автобусах и и и - запутываемся окончательно. Но всё это не то. Всё хорошо и идёт так, как надо. Запрокидываю голову и вдруг вижу небо, далеко-далеко совсем рядом. Небо! Один шум катера и тишина неба. Почему ты не лирик?!
- Кончай болтать, - говорит кто-то.
- Пусть-пусть, - возражает ещё кто-то. – Только пусть говорит одними гласными буквами.
- Как это?
- А так, например, слово рефрижератор произносится так: е-и-е-а-о. Древний человек начинал говорить гласными. О-о! А-а! У-у! Это уже потом добавили ха и получилось у-ух.
- Чушь! Чушь! – кричит кто-то. – Человек начинал то как раз говорить согласными, а для связки придумал гласные. Ведь трудно сказать: рфржртр. А!? Возьмём слово «ура».
-Что слово «ура»?
- Это татарское слово, верней произошло от татарского «уа», а мы для устрашения добавили грозное рычание «ррр».
- Эй вы, филологознавы, пристань! – кричит кто-то.
Все засуетились, а я пытаюсь всё-таки высмотреть этих умников. Но вижу только себя. Да-а-а! – тяну я мысленно и иду за всеми.
Тамань – «самый скверный город на юге России». В Тамани хорошо. Дует ветер и поднимает пыль, обрывки газет и всё, что летает. Хорошо! Говорят, что убийцу тянет на место совершённого им преступления точно так, как человека в места его детства. В этом что-то есть. Похоже, что это так. Море здесь какое-то особенно тёмно-зелёно-синее. И ароматный запах травы. Кто-то сзади говорит, что чем-то воняет. Дурак! Ещё б поле маков. Но они уже отошли. Жаль!
Климов говорит:
- Я всё знаю.
И мы берём круто вверх. Доходим по грунтовой дорожке до памятника первым запорожцам на Кубани. И тут убеждаюсь окончательно, что назад хода нет. Взялся? Ходи! А Климов говорит и говорит. Оратор! Вдруг понимаю, что этот или вон тот Антон Головатый  - писарь какой-то, стихи сочинял и чуть ни лизал пятки Екатерины. Становится немного неприятно, и от этого чувства неприятности хорошо. Это его личное дело: лизать иль не лизать. Каждый прав по-своему. Но, если ты взялся, ходи! И пойду. Пойду! Смотрю на море. Оно – на меня. Оно опять синее. Смотрю на пролив. Климов говорит:
- Предлагаю пересечь место раскопок.
- Зачем? – спрашиваю.
Он шмыгает носом и смотрит пренебрежительно.
- Не зачем, - отвечаю.  – Иди вперёд и увидишь всё, что было сзади.
- Чушь, - говорит Климов. – Но я не настаиваю. Это мы сможем сделать и на обратном пути.
Я начинаю хохотать. Не смог удержаться. Виноват. На обратном пути! Да не будет никакого обратного пути!
Климов смотрит  на меня и безнадёжно машет рукой. Скидываю рюкзак и говорю:
- Вы тут подождите немного, я только в одно место схожу. Я быстро.
- Нашёл время, - говорит Толян  и смеётся.
- Подождите, - умоляю я и быстро ухожу.
С трудом припоминаю дорогу. Улица то ли Ленина, то ли Маркса. Иду быстро и срываюсь на бег. Сворачиваю налево, прямо и… Тот ли это дом? Спрошу, а там посмотрим. Подхожу к калитке. У заборчика сидит старушка. Спрашиваю:
- Татаринов Пахом здесь живёт?
Старуха не слышит, может спит. Повторяю вопрос громче. Она вздрагивает и смотрит удивлённо.
- Пахом Татаринов здесь живёт? – говорю ей в самое ухо.
- Ой, что ты сынок?! – Она машет рукой. – Уж давно, как и не живёт.
- Умер что ли? – спрашиваю, не скрывая досады.
- Нет, не умер, - отвечает, - но только он здесь больше не живёт. Уехал.
- Куда уехал? – спрашиваю с досадой.
- Куда уехал? – Старуха задумывается. – Не помню сынок. А ты кто ему? Родич?
- Почти, - отвечаю, а сам думаю: Кто я ему? Должник, наверно.
- Может Марфа знает, - говорит старуха и, тяжело поднявшись со скамьи, направляется на противоположную сторону улицы. Я за ней. Появляется какая-то надежда. – Марфа! – кричит старуха, подойдя к забору. За забором лает собак. – Марфа! – повторяет старуха. – Может спит она. Жарко у нас. С весны ни одного дождя.
 Скрипит калитка, и появляется толстая баба.
- А-а-а. – говорит она, пятясь задом, потом поворачивается лицом. – Что тебе, Полина? – спрашивает.
- Ты не помнишь, куда Пахом то подался? – спрашивает старуха.
- Как не помню! – говорит толстая баба. – На Волну он подался. К этим…как их? Не помню.
- Точно! – кричит старуха. – И я вспомнила. На Волну он подался.
- Давно? – спрашиваю и радостно думаю: А мы-ж туда и едем!
- Да ле-е-ет, - говорят одновременно старуха и толстая баба, глядя друг на дружку, вспоминая. Потом толстая баба уверенно говорит: - Лет десять. – И повторяет: - Лет десять.
- Точно! – говорит старуха. - Когда Петька женился.
- А он, случайно, не умер? – спрашиваю толстую бабу.
- Да он ещё таких, как ты, двоих переживёт. – Толстая баба смеётся. – А ты кто ему?
- Да так…- говорю и думаю, что сказать. – Дальний родственник. Вот с друзьями приехал отдохнуть, дай, думаю, Пахома проведаю.
- Нет, уехал он на Волну, - говорит толстая баба.
- Спасибо, - говорю и ухожу.
Значит, Пахом Татаринов ещё жив. Слава тебе, господи. Это хорошо. Значит, не напрасно притащил всех сюда. Не напрасно. А помнит ли он тебя? Это очень важно, чтоб он помнил тебя. Иду быстро. И вижу, что наши машут мне руками. Перехожу на бег. Бегу. Жаль, что бросил лёгкую атлетику. Сейчас бы… Подбегаю к нашим. Оказывается, что нам везёт: какой-то автобус едет туда, куда надо. Мы садимся, и нас везут. Откидываюсь на спинку сиденья и думаю: Ты молодец! Ты молодец! В автобусе пыльно, особенно на ухабах. Когда автобус подпрыгивает, пыль поднимается вверх и проникает повсюду. Пыль! Пух! И прах!
Всего каких-то полчаса, и мы на Чёрном море. Оно мелькнуло и скрылось за домами. Начинаю петь:
- Самое лучшее в мире Чёрное море моё…
И все подхватывают, переходя на крик:
- Чёрное море моё-о-о-о!
Смеюсь и обнимаю вдруг Борисенко и вижу его удивлённое лицо. Потом и он начинает смеяться.
На улочках посёлка пустынно. Знаю, там за поворотом море. Мы идём быстро… И вдруг совсем неожиданно раскидывается море.
- Это самая глухая глушь, - говорю, подойдя к краю обрыва.
- То, о чём мы мечтали, - говорит Вовка.
А море уходит далеко-далеко. Вправо и влево бесконечный песчаный берег. Вечереет. Нас шестеро и две двухместные палатки. Разбиваемся. Климов и говорит.
- Я, Вовка, Толян в одной палатке, Борисенко, Геннадий и Рубцов в другой.
- Нет, - говорю, - Я, Генка и Вовка, а ты с Толяном и Борисенко. - Смотрю на Борисенко, мысленно усмехаюсь: я с Борисенко в одной палатке!?
Климов смотрит на Борисенко, тот хочет что-то сказать, но пожимает плечами и говорит:
- Мне всё равно.
Мы понимаем друг друга. Ставим палатки и молчим, как договорились. Потом распиваем, тоже молча, прощальную бутылку водки, чисто символически, меньше ста граммов на рот. Лагерь выглядит неплохо. Хорошо! Всем хорошо. Все облегчённо вздыхают. Единственное, что плохо – большое количество автотуристов. Автотуристы! Видите ли, их никуда не пускают, и они все сюда. На моё место. Небольшой обман произошёл, что здесь тихо и никого. Но ничего, их тоже жаль. Прижали, говорят, житья не дают, то то, то сё, то бензин… Они… Зато Пахом как знал, что мы именно сюда и ехали.
Мы медленно тащимся к долгожданному морю. Смыть с себя всё и весь позор своей жизни. Шутка! Море это хорошо! Даже ещё лучше. И, если уйти куда подальше от пляжа, то можно хорошо устроиться. Попрежнему вечереет. Солнце скрывается. Курю, почти не вынимая изо рта сигарету. Хорошо и как-то легко. Климов пристаёт:
- Ты ж не курил!?
Молчу, улыбаюсь и жестом посылаю его к чёрту. Он не уходит, потом вдруг быстро раздевается и бежит за всеми в море. Улыбаюсь и смотрю, как все резвятся в море. Не вижу, как стемнело. Возвращаемся в свой лагерь.
- Ну, ты и даёшь, - говорит Толян. – Ты даже ноги не намочил.
- А он идиот, - смеётся Климов. – Так ждать моря и не искупнуться!..
Идиот! – проносится в голове. В поезде кто-то спрашивал персонаж оперы Достоевского «Идиот»! Потом тот тип на горе Митридата крикнул вслед «Идиот!» Идиот! Плетусь последним. Ложимся спать сразу. Кто-то ещё пытается о чём-то поговорить, но говорит всё тише, тише. Хожу около палатки и ни о чём не думаю. Кто-то на мотоцикле проскакивает мимо, ослепляя фарами, и опять тихо. Только где-то крутят Высоцкого, а соседи – старая Волга с прицепом – на примусе или ещё на чём-то готовят ужин: у огня сидит женщина, а вокруг машины бегают дети. Смотрю на них, курю, и уверенность в том, что всё идёт правильно, усиливается. Даже улыбаюсь. Море! Ты не за морем сюда ехал! Потом после отужинавших и спрятавшихся в роскошной палатке соседей гашу окурок о ладонь, сплёвываю и тоже иду спать. Ложусь и чувствую, что усну не сразу…
Открываю глаза. Уже светло. Смотрю на часы. Шесть! Выхожу из палатки и вижу: все наши тоже выходят, потягиваются, позёвывают.
- Итак, день первый! – торжественно говорит Климов.
- Как и договорились?! – говорит Толян.
- Как и договорились! – кричим.
Собрав поесть, идём к морю. На берегу решаем для начала пойти налево. Идём и молчим. Кто-то ушёл вперёд, кто-то поотстал. Каждый медленно уходит от всего в себя, медитирует. Как и договорились. Думаю ни о чём: вот песчаный берег, вот камни, вот море, вот небо. Что тебе ещё надо?! Совсем  немного сущности, смелости… нет, решительности. Но! Останавливаюсь и вижу огромный город, и люди, люди, люди. Смеюсь, понимая, что так можно и проиграть. Песчаный берег меняется, песчинки теряют свои очертания, укрупняются, превращаясь из неживой материи в нечто грубое… И всё вдруг становится глинистым и скользким. Скользко – это рецидив. А накат так и подмывает ноги. Но держусь. Постепенно берег становится скалистым, если так можно назвать колючие ржавые глыбы. Железо! Здесь добывали железо! Здесь дураки добывали железо. Здесь были люди? Осматриваюсь, а вокруг синее-синее море и такое же бесконечное небо. На берегу атрибуты цивилизации: женская туфля на высоком каблуке, спинка деткой кроватки, целая почти новая фетровая шляпа, зубочистка, полиэтиленовые пакеты, покорёженная кастрюля, огромный башмак подошвой вверх… Толпа ругается, а Толян просит тишины. Все разбредаются по берегу кто куда. Надеваю на голову почти новую фетровую шляпу, Идёт? На мелководье из-под ног выскакивает большой краб и убегает боком. Делаю два шага за ним, он останавливается и поднимает обе свои клешни. Угрожает. Думаю, что ведь и у меня есть клешни, пользуюсь ими так же как краб. Но зачем? Потом вижу ракушку, она двигается. Отшельник? Первый раз после далёкого детства вижу отшельника. Поднимаю ракушку, это рак, который в ней прячется. Вот хитрюган! Бросаю ракушку в воду, и через некоторое время рак начинает тащить свою крепость куда-то дальше. Вдруг налетает порыв ветра. Смотрю в море и вижу белые барашки. Солнце печёт и соль в воздухе. Хорошо! А-а-ау, а-а-ау, - кричит чайка. Задираю голову и долго смотрю ей вслед. В груди нарастают какие-то дикие звуки, и хочется, хочется, хочется.  А в ушах всё ещё продолжается: А-а-ау, а-а-ау. С этим звуком нельзя бороться. Его надо записывать. Иду по мелководью дальше. Водоросли покрывают поверхность воды, по дню носятся рыбёшки, крабы, рачки. Вдруг останавливаюсь: это же Вовка. Молча без эмоций разглядываем друг друга, потом говорим: Хорошо то как! – и идём каждый своей дорогой. Э-эи, э-эи, - зовёт чайка. Отвечаю ей молчаливым взглядом, а она: Э-эи, э-эи. Падаю на горячий песок и упираюсь взглядом в небо. В ушах стоит звон: дзиннь, дзиннь.  Это звенит бесконечность, неделимая голубая бесконечность. Потом вижу орла, он долго кружит над головой: ухххх! уххх! Потом садится на грудь и раскрывает клюв. Вздрагиваю. По груди бегает огромная зелёная муха с красной головкой, она перебегает на шею, бежит по подбородку. Открываю рот, и муха улетает. А бесконечность всё голубеет и голубеет. Сажусь на песок. Жа-ра-а-а! Встаю и иду к воде. Макаюсь. Потом вижу Генку, он по-турецки сидит в воде, опустив голову на грудь. Подхожу к нему, стою над ним, глядя на его плешивую голову. Молчим. Иду дальше.
- Куда спрятаться от жары? – спрашивает он в спину.
Не отвечаю. Куда? А не надо прятаться! Иду по мелководью, глядя в море. В ушах всё та же бесконечность. Волны накатываются на берег, дразня, как женщины, и убегают обратно в море. Сажусь на песок и закуриваю. Всё перемешивается, стираясь, но хорошо. Растворяюсь в окружающем море, в небе, в песке; и эти три гиганта материи всё снимают, устраняют и ещё, смеясь, перешёптываются. Но, конечно же, ни о чём не думаю. Стремительно приближаюсь к цели. Цель! Не надо в неё верить. Вдруг хочу рассмеяться, но даже не смеётся. Смех неуместен. Всё тихо и разумно. Разумно! Смеюсь.
- Пора есть, - говорит Климов, стоя рядом. Он достаёт из сумки хлеб, консервы.
- Зачем? – жму плечами, поднимаюсь и иду дальше вдоль берега. А жрать хочется. Опять краб. Опять рыбёшки. Нет-нет, ещё рановато, - думаю.
- Ты где разделся? – кричит Климов. Медленно поворачиваюсь к нему лицом и говорю:
- Спроси что-нибудь полегче.
Но он уже проходит мимо, полузакрыв глаза и напевая «Лето! Ах, лето…»
Подпеваю ему и иду ещё дальше. Иду. Иду. Падаю на песок лицом вверх и чувствую, как становится горячо. А бесконечность звенит. Почему ты считаешь, что звенит именно бесконечность? – спрашиваю и окунаюсь в пустоту. Пус-то-та-а-а!..
Просыпаюсь от холода. Солнце уже скрывается за холмом. Люблю, когда оно падает в море. Дует ветер. Смотрю вокруг, всё как в пустыне. Поднимаюсь и иду, глядя под ноги и ни о чём не думая. Вижу: одежда. Сую её под мышки и продолжаю свой путь. Мелькают камешки, песчинки, деревяшки и вода. На подъёме оглядываюсь. Море потемнело, и ни одного белого паруса. Пустота. Иду дальше и вижу костёр. Подхожу. Климов готов ужин. Сажусь на бревно, успев подумать: Откуда оно?! – и наблюдаю за пламенем. Огонь! Языки пламени бегают по горящему брёвнышку, как пальцы одного контрабасиста по грифу: вверх и вниз, вверх и вниз, что-то наигрывая «па-ба-ба-ба-а-а!» Музыку южных ночей, песню моря. А когда пальцы замирают, сам музыкант издаёт стоны на любой вкус.
Едим молча. Подбегает маленькая кутька, как здесь называют собак, с задранным хвостом и квадратной мордой. Гаввв! Гаввв! Гаввв! – говорит она. Отличная дикция, - думаю. – Классический собачий лай, какой уже, пожалуй, и не услышишь нигде. Гаввв! Гаввв! – повторяет кутька, виляя хвостом и глядя в глаза. Подбегает вторая кутька и фальшивит: - Гве! Гве!- А где-то за спиной кто-то ещё откликается лаем: Хаф! Хаф! – И вдруг вмешивается корова: - Му-у-уэ! Му-у-уэ! – Потом хор: - Гау! Гау! – И ещё: - Га-га! Га-га! Га-га! Смотрю на белую кутьку. Поймав мой взгляд, она снова демонстрирует свою великолепную дикцию и проводит языком по губам. Бросаю ей кусок Климовской тушёнки, она хватает его и исчезает.
Появляются первые звёзды. Пью чай и смотрю на одну из них. Моя единственная! Где-то у автотуристов звучит ритмичная музыка. Плюю в костёр, встаю и иду. У одного автомобиля светится экран переносного телевизора. Проходя мимо слышу: - Велопробег мира достиг шведской земли. – Потом, оказывается, в Италии засуха, всё горит. Сельские новости. Ха-ха-ха! – гремит из-за старенького москвича и тут же слышится звон стаканов. Стаканы! Стаканы! – звенит в голове. Нет! Это произносит язык. Иду дальше стаканов и вдруг мыслю: - Ты уже вышел из стаканов и ушёл. Повзрослел? Поумнел? Идиотская мысль. Или мысль идиота? И-ди-от! Делаю круг и прохожу мимо костра. Картина неизвестного художника: Все сидят, опустив головы на грудь. Только Борисенко… Да что ты к нему прицепился?! Он настоящий молодец. Так вот, он смотрит на звёзды и, наверно, что-то видит, думает, обдумывает. Прислушиваюсь и ничего не вижу и не слышу. Нет, слышу, как скулит… шуршит море:шшшшш! Не хочу спать, говорю об этом вслух и спускаюсь к морю. Долго смотрю в темноту, как в себя, и ничего. Потом зеваю и поднимаюсь наверх. Костёр догорает. У костра какие-то незнакомые люди… Нет, ты что?! Это же Климов, Борисенко и Ка. Они смотрят на подмигивающие угольки и молчат. Широко зеваю, заползаю в палатку. Вовка уже спит. Ложусь. Долетают какие-то потусторонние звуки. Действуют, как снотворное, и всё стихает, успеваю только подумать: - А почему ни этисторонние?
Потом откуда-то доносится крик петухов. Наверно, утро. Открываю глаза. Темновато ещё, но это утро. Не встаю, и всё стихает. А потом кто-то толкает в бок, вижу только чей-то зад, выползающий из палатки. Зад Вовкин. Слышу, как что-то говорит Генка. Тоже выползаю из палатки, и солнце! Огромное на всё небо. Кто-то суёт в руки кусок хлеба с колбасой. Ем. Потом молча спускаемся к морю. Решаем идти вправо по песчаному берегу. Строго один за другим идём, петляя берегом,  около часа. И, ты знаешь? ничего! Вдруг Климов дико кричит: - Не хочу-у-у! – и убегает вперёд, шлёпая по воде. Как по этому его сигналу разбредаемся точно так, как вчера.
Цепляю маску, ласты, трубку и опускаюсь на дно. А ты говоришь: «Не на дне, а под водой». Глупости! Бычки подпускают близко, а вот зеленухи и собаки нет, пугливые они. Несовершенные. И почему человек не может под водой? Всё время надо выныривать и набирать воздух. Акваланг? Выныриваю, но продолжаю смотреть вниз. Мимо проплывает медуза Горгона, розовая-розовая. До-о-олго слежу за ней, потом прикасаюсь к ней рукой; она быстро погружается глубже и уже снизу бросает на меня удивлённый взгляд «Ты что?!» Отвечаю улыбкой. Она некоторое время думает и тоже улыбается. Мы долго плывём рядом, потом я понимаю, что она устала, что нам не по пути, и прощаюсь с ней. Время под водой исчезает. Более, оно теряет свой первоначальный смысл. Не веришь? Нырни! Оно размазывается о дно и теряет свою власть над человеком. Оно останавливается, но остаётся движение. Парадокс. Пространство отождествляется с бесконечностью. Глупо? И время исчезает. Ноль умножить на бесконечность равно неопределённости. То есть, движение. Эта неопределенность лучше той, которая есть ноль разделить на ноль. Это невозможно понять, это можно только почувствовать, опустившись на дно. На дне только одна власть - это власть иррационализма. Ну, ты дал!
Преодолев пелену неопределённости, выхожу на берег. Солнце уже высоко. Не было бы солнца, не было бы времени: утро, день, ночь. Закуриваю и падаю на песок. Жарко!
- Куда бы спрятаться от жары, - говорит Толян.
- На дно, - говорю, выдыхая дым, и вижу Толяна, как в тумане. – Хорошо то как! Ах! Ах! – кричит чайка, делает два круга и падает в воду. Подхожу к воде и присаживаюсь.
- Держи! – кричит Толян.
Рядом что-то шлёпается. Вижу размазанную на песке прозрачную желеобразную массу медузы. На мокром песке много медуз; моря хотя и спокойное, но прибивает их к берегу и выбрасывает. Тут же бегают муравьи, комарики, мухи. Вижу, как на меня взбирается чёрный муравей. В детстве мы таких муравьёв почему то называли немцами. Он стремительно бежит по ноге до колена и дальше. Смахиваю его рукой. Тем временем в желе медузы застрял комарик с большими крылышками; его ножки утопают в желе, и он, с трудом вытаскивая их, пробирается сквозь желе, как по топкому болоту. Выберется? Выбрался и быстро, быстрее обычного, бежит и кричит куда-то: - Выжил! Выжил! – Тут же в болото медузы вползает другой такой же комарик и так же, как предыдущий, с трудом начинает выкарабкиваться из него. Этому везёт меньше: на небольшой песчаной возвышенности в болоте он вдруг оступается, опрокидывается на бок; после этого пассажа он с каждой новой попыткой выбраться из болота погружается в него всё глубже и глубже. Совсем не повезло. Это напоминает ужасно знакомую картину из жизни и смерти хомо  сапиенс. Перевожу взгляд на жучка с зелёной спинкой, красной шейкой и чёрной головкой и обнаруживаю, что нахожусь в окружении разнообразных жучков, назойливых мух, каких-то полусферических букашек в зелёную крапинку, совсем маленьких блошек… Их тьмы! Они ничего не боятся, бегают по ногам, по рукам. Какой симбиоз!..
- Есть будешь? – кричит кто-то.
- Да, - отвечаю. Цепляю маску, ласты, трубку и опускаюсь на дно. Помутнело, но видимость ещё удовлетворительная. Чтобы не пугать обитателей дна резкими движениями и подпустить их поближе, плавно ложусь на дно у камня и залегаю. Вижу крупные глаза ерша, он так близко, что вижу его только одним глазом. Чувствую его дыхание; он дышит глубоко, сильно раздувая щёки, как будто играет на трубе. Привет, трубач! – говорю. Он на мгновение перестаёт играть, прячет трубу и улыбается. И вдруг всё вокруг приходит в движение. Оглядываюсь и вижу любопытную детскую морду дельфина. Он спрашивает: Как ты сюда попал? Кто ты и откуда? - Отвечаю ему улыбкой и чувствую, что воздух кончается. Всплываю, а дельфин вслед кричит: - Возвращайся, чувак! – Вернусь, - отвечаю пузырями выдоха. Потом долго плаваю, изучая дно: за чтоб зацепиться, чтоб долго искали. Злость вдруг подступает к горлу. Гладкое песчаное дно! Мелководье!  Смотрю: солнце уже садится. День кончается.
Выхожу на берег. Никого. Медленно бреду вдоль берега, и только песок перед глазами. Вздрагиваю: вижу, как скрывается солнце. Поднимаюсь к палаткам. Костёр. Огромный костёр. И на его фоне чья-то фигура. Генка. Спрашиваю:
- Ты чего?
Он удивлённо смотрит на меня и суёт в руки хлеб.
- Прости, - говорю и лезу в палатку. Засыпаю под хрип Высоцкого и нежный плач Герман. Засыпая, отгоняю мысли о риторической борьбе лжи с правдой или правдой с ложью, зла с добром или… Открываю глаза, в голове какой-то шум. Темно. Я, я видел, - возбуждённо звучит женский голос. – Вот такое светящееся пятно и шлейф. – Пятно, как диск луны, - говорит мужской голос. – А может то и была луна, - говорит ещё кто-то, и раздаётся смех. И весь этот базар около палатки. Какая луна?! – кричит кто-то. – Было очень облачно. – Смотри, какая звёздная ночь, - говорит кто-то, и опять дружный смех. Смейтесь, смейтесь, - говорит, кажется, Борисенко, - а тогда была облачность. – И женский голос продолжает: - И вдруг из неё вылетает диск. Сначала чуть покачивается, потом от него отделяются голубые биссеринки. – Кто-то восклицает: - Точно! Точно! Голубые!  - И женский голос продолжает: - Потом набирает скорость…И тут появляется шлейф, - это уже говорит Борисенко. Ну, как не узнать такой голос! Я сначала подумал, - говорит кто-то и начинает смеяться, - что это крылатые ракеты преодолевают наши палатки… - И куда же делся этот ваш диск? – спрашивает кто-то. Набрав скорость, ушёл в сторону пролива, - звучит ответ.
В сторону пролива! В сторону пролива! Ну, конечно же, в сторону пролива! Открываю глаза и пытаюсь вспомнить сон: был маленький мальчик с головой, как блюдце. Папа? – спросил он и заплакал. Потом взлетел…
Итак, день третий! Думаю, что двух дней достаточно, и выползаю из палатки. Вовка и Климов пьют чай. Молча. Подхожу и так же молча начинаю пить чай. По чаю специалисты Генка и… Борисенко; он всегда достаёт где-то хорошие чаи и угощает Лиску. Лис!
Опять спускаемся к морю  и опять вдоль берега. Всё то же: жара, море, песок. Трудно представить! Падаю на песок и чувствую, как наваливается сон. Думаю: - Пора! – и засыпаю.
- Приехали, - говорит кто-то.
Открываю глаза и вижу Климова.
- Да-а-а… - тянет он, поймав мой взгляд.
- Нет, - перебиваю его «Да-а-а». Качаю головой.
Самый молчаливый и, пожалуй, самый серьёзный Генка. Он только улыбается. Он сам в себе, – говорит о нём Климов. А о Борисенко он говорит, глядя на меня: - Он весь в тебе. – Да! Да! В тебе! - кричу я себе. – Это он тебе говорит «в тебе!». Те-бе-е-е! – Ох, уж этот Климов.
Молчим. Долго молчим. И видим, как солнце медленно сползает к горизонту и куда-то в бок. Только и делаем, что молчим и видим, и чувствуем жару.
- Эх, - вздыхает Климов. – Бабу бы!
Его поддерживает дружное молчание. Думаю, что трёх дней будет достаточно.
- Эх, – вздыхает Борисенко, а Климов ещё раз:
- Бабу бы!
- Ну, что? – спрашивает Толян. – Жрать? Солнце вон уже где.
Медленно встаём и идём вдоль берега, как бурлаки на Волге. Идём и видим: на пляже и вверху и внизу толпы людей и все смотрят в море.
- Тарелку ищут, - говорит Климов Борисенко.
- Может быть, - говорит Борисенко. – Если бы я её сам не видел, это…
Подходим к толпе и тоже всматриваемся в море. Вдоль берега ходит худощавая татарка, то ломает себе руки, то рвёт на себе волосы и кричит. Её поддерживают несколько женщин. Тупо смотрю в помутневшее от волн море и думаю ни о чём. По мелководью шеренгой ходят люди.
- Вдоль берега сильное течение, - говорит мужчина с волосатой спиной, - и его могло отнести к вон тем камням.
- Нет, - возражает кто-то сзади, - сейчас всё тащит в море.
Оборачиваюсь: на песке, натянув на глаза кепку, сидит мужик, худой прихудой, просоленный и чёрный, как смоль; наверно, из местных, рыбак. Он говорит сквозь кепочку:
- Если сегодня не найдёте, потом можно вообще не искать.
- Почему? – спрашивают.
- Крабы. – Рыбак сплёвывает и вздыхает. – Санитары моря.
Все молчат. Думаю: Крабы! Подхожу к рыбаку и спрашиваю:
- Крабы – это серьёзно?
- Что? – спрашивает он.
- Ну, - киваю на море, - что крабы санитары.
- Да, - говорит он. – Было много случаев. И совсем недавно у старой баржи, километров пять отсюда, - он показывает рукой в сторону, в которой мы уже были.
- А где там баржа? – спрашиваю
- Метров триста от берега, - отвечает он. – Она затоплена, и видно её только сверху.
- И что там? – спрашиваю.
- Пацан нырял за мидиями. Там их много и все с кулак. И что? Как? Или зацепился за что-то, - рыбак вздыхает, - нашли только через три дня. Полускелет. Лица вообще не было.
Смотрю в сторону баржи и думаю: Крабы! Как ты забыл про них? Крабы! И баржа. Это уже кое-что.
- Это хорошо, - говорю и поворачиваюсь к рыбаку лицом.
- Что хорошо? – спрашивает он.
- Что есть санитары, - отвечаю. – Ты местный? – спрашиваю.
- Ну, - отвечает он.
- И Пахома Татаринова знаешь? – спрашиваю. Он думает. – У него жена татарка, - говорю, а он уже машет рукой.
- Это его первая жена была татаркой. Первая. – Смеётся. – Потом у него была хохлушка. Потом и сейчас кацапка из-под Курска. А тебе он зачем? – спрашивает он?
- Мне? Зачем мне? – Я думаю, что теперь моя очередь отвечать, и вдруг теряюсь. Вот так всегда… - Отец мой с ним дружил, - говорю. – Просил передать привет, если увижу.
- А-а, - говорит рыбак, - он живёт в доме, где продукты. Видел?
- Ага, - говорю. – Спасибо! – и киваю на море. – Утонул кто-то?
- Да, - отвечает, - татарчонок.
- Не нашли?
- Нет.
- Ну, спасибо, - повторяю и ухожу. Чувствую полное спокойствие. Вижу: у наших палаток какие-то незнакомые люди. Сначала они говорят, что утонул татарчонок, потом… Вползаю в палатку, ложусь на спину и думаю.
- Есть будешь? – кричит кто-то в палатку.
- Завтра! – кричу в ответ. Засыпаю и думаю. А у палатки тихо льётся разговор.
Где вы пропадаете целыми днями? – спрашивает женский голос. Потом сквозь какой-то шум кто-то возмущается: - И шо там это правительство себе думает?.. – И тишина-а-а, и только обрывки «ловлю на резинку…бензин вообще стоит столько!..зажима-а-а…» - Всё это действует как снотворное. Уже сквозь сон слышу: Да,да, – поддакивает Толян, - меня поражает… - Дальше не слушаю, знаю, что всегда поражает Толяна. Меня поражает, - перебивает кого-то Толян. Молодец. Не отходит от своего, от своих поразительных принципов. И с мыслями о крабах засыпаю, но тут кто-то громко кричит:
- На-шли!
Выползаю из палатки и закуриваю. Уже утро. Мимо идёт молодой татарин и несёт что-то завёрнутое в одеяло, видны только посиневшие и разъеденные морской водой и крабами детские ножки. За ним идёт толпа рыдающих женщин. Смотрю и курю. Все наши выползают из палаток и молча смотрят вслед толпе. Усмехнувшись, говорю:
- Ничего, у них их с десяток.
- Тебе не понять, - говорит Генка. – У тебя нет, тебе и не понять.
- Я не об этом, - говорю и не договариваю. Беру маску, ласты, трубку и иду вниз, а в голове после разговора с рыбаком баржа и крабы. Бросаю всё на песок и падаю сам. Закрываю глаза и погружаюсь в бесконечность.
- Да, - говорит Климов. Открываю глаза.
- Да, - поддакивает Борисенко.
- Серж, - говорит Климов, - почему б тебе не завести детей? Тебе что, не нравятся дети…
Вижу, как Вовка незаметно толкает Климова ногой.
- Продолжай, - говорю.
Климов молчит. Тогда вдруг громко смеюсь, а Вовка вскакивает и кричит:
- Балдё-о-о-ошь! – Крикнув, он прислушивается.
- Здесь нет эха, - говорю. – Здесь совсем другое эхо.
- Ты почему не ешь арбуз? – спрашивает Климов.
- Потом тащить с собой корки, семечки, - отвечаю.
- Зачем? – удивляется он.
- Не бросать же их на берегу, - отвечаю. – Надо ограничивать себя, чтобы …
- И-ди-от! – Климов смеётся. – Редчайший идиот. Тебя надо занести в Красную Книгу, как каплю в море…
- У него у самого Красная Книга, - говорит Генка.
- Тоска-а-а. – Климов вздыхает. – Мужики, надо что-то делать. Что за отдых без бабс?
- Да, да, пока ты здесь, - говорит Вовка Климову, - твоя Кэт там…
- Пошёл ты! – кричит Климов.
- Да и море мне не очень, - говорит Толян.
- А мне нравится, - говорю.
- Ты ж редчайший идиот, - говорит Климов.
- Сказал идиот идиоту, - говорю ему, переворачиваюсь на правый бок и засыпаю. Просыпаюсь тут же, потому что Климов ещё продолжает монолог о идиотах. Цепляю маску, ласты, трубку и пячусь задом к воде. В ласты попадает песок и трёт пальцы. В воде переодеваю ласты. Голубое море сменяется зеленоватым дном. Ищу крабов. Их не так много и все какие-то маленькие. Крабы, крабы, - напеваю, пуская пузыри. Всплываю, набираю воздух и снова ныряю. Итак… Чувствую, что темнеет. Выхожу из воды. Бьёт дрожь. Сколько ж ты в ней просидел?! Вытираюсь полотенцем, закуриваю и иду домой. Домой! Хорошо! – думаю. – Хорошо! – Вот только крабов маловато.
У палаток опять какие-то незнакомые люди. И все пьют чай. Человек десять.
- Сеж! – кричит Борисенко. – Чайку?
- Не Сеж, а Сер-гей, - говорю и заползаю в палатку. Ничего не слышу, только потом, уже глубокой ночью, слышу, как кто-то подъезжает. Автомобиль останавливается около палатки и из него со смехом, с матом и свистом вываливается толпа мужчин и женщин. Так, во всяком случае, мне представляется картина по ту сторону брезента. Они долго ставят палатку, готовят ужин, ужинают, пьют, пьянеют и кричат и визжат. Думаю: Крабы это хорошо, - и чувствую, как по лицу ползёт муха. Наверно, муха. Она ползёт по лбу, по бровям, по щеке и потом по губе. Щекотно. Пусть ползает, - думаю. Но муха вдруг улетает. Потом с рёвом «Гму-у, гму-у, гму-у» возвращается. Другая муха? Нет. Та же. Она уже облизала и обцеловала всё лицо. Терплю. И вдруг: Дзззинннь! Дзззинннь! – Это комарик. Комарик? Откуда? Наверно, с болот занесло. Хочет кровушки. О! Сел на лоб. Сейчас укусит. Сейчас. Со страхом жду его укола, ведь в детстве и потом больше всего боялся уколов. Понимал, что ерунда, но боялся. Комарик медлит, и опять: Дзззинннь! Дзззинннь! – и он улетает. Не хочет твоей кровушки. Дрянь твоя кровушка…
Открываю глаза и вижу: светло уже.  Выползаю из палатки, а Вовка шепчет в спину:
- Ты сегодня где будешь?
- На стором месте, - отвечаю. К старому месту иду верхом. Утро тихое. Солнце уже высоко, но ещё не припекает. Иду и смотрю на море. Сверху оно выглядит вообще божественно. Затопленную баржу вижу сразу. Она чётко вырисовывается на песчаном дне. Смотрю, как бы спуститься. Никак! Везде круто и берег обсыпается. Стараюсь запомнить место, но трудно, всё очень одинаковое. И всё-таки вижу внизу на берегу прямо против баржи кабину грузовика. Быстро возвращаюсь к палатке, спускаюсь к морю и иду берегом. Мыслей нет. Нет и потребностей в них. Они в своё время сделали своё дело. Иду не спеша. Вот и грузовик. Наверно, летел сверху. Смотрю в море, скидывая одежду. Цепляю маску, ласты, трубку и плыву. Плыть оказывается далеко. Ныряю. Баржа затонула в неглубоком месте. Полубаржа. Наполовину её уже занесло песком. На борту что-то написано, но не разобрать. Плыву вдоль баржи. В разные стороны шарахаются крабы. Огромные крабы! С лошадиную голову! А мидий здесь действительно много и все с кулак. Рыбёшки-и-и… А вот, наконец-то, и то, что надо: тяжёлая якорная цепь, основательно поржавевшая, но ещё достаточно крепкая. Хорошо! – думаю, щупая цепь. – Везёт же дуракам! - Ещё раз обплываю  вокруг баржи и возвращаюсь к берегу. Не спешу. А куда спешить? Некуда! Проплывая над песчаной прогалиной, встречаю двух бычков; один большой, его сразу видно; другой поменьше и под цвет песка, его больше слышно, чем видно. Вот он то, другой, и говорит первому: - Ах, я так устала. – А первый спрашивает: - От чего? – Бычиха и отвечает: - От всего. От гостей, от соседей, от еды, от моды на хвосты, от критиков. От жизни! – Она вздыхает. – Я устала быть под цвет песка, быть на глазах у всех. Хочется куда-нибудь в глушь, в щель, в камни… На глубокое дно. – Первый на всё это говорит: - Ты думаешь, там будет лучше? – Не знаю, - отвечает бычиха. – То-то же, - смеётся бычок и, косясь на меня, говорит: - Вон чувак плывёт, видишь? Ему хорошо. Он ни о чём не думает и ни от чего не устаёт…- И-ди-о-ты! – кричу им пузырями воздуха и всплываю. – Или ты сам идиот!? – думаю. Вот интересно, только подумаешь, что в лёгких кончается воздух, как он действительно мгновенно заканчивается, и начинается удушье.
Солнце уже припекает. Сажусь на мокрый песок у самого моря. Вокруг прыгают морские блохи. Их очень много. По количеству с ними конкурируют только голубенькие мушки. Зарываю блошек в песок, но они тут же выкарабкиваются из него. Кхе, кхе, кхе, - кричит чайка. Задираю голову. Кхе, кхе, кхе. – Она падает в воду и, взлетев, кричит: - Уррра-а-а! Уррра-а-а!
Оглядываюсь и вижу кутьку. Хочешь есть? - спрашиваю. Она в ответ улыбается. Бросаю ей кусок колбасы. Она нюхает его, два раза кусает, потом, взяв в рот, относит его подальше и начинает зарывать в песок. Местные говорят, что зимой в тутышних местах псам есть нечего, вот они и заготавливают себе пищу с лета. Что это? Условный рефлекс? Вряд ли. В крови? Нет. Наши ж, городские, так не делают. Мышление? Конечно же! Собаки думают. Жизнь заставляет их думать. А то как же! Мы, видите ли, умеем думать, а они нет. Мы тоже думаем не потому, что умеем думать, а потому, что жизнь заставляет.
Встаю, падаю в воду и плыву. Плыву долго. Нет, это не метод. Ты был прав. Возвращаюсь на берег. Лежу на песке и ни о чём не думаю. Всё уже чётко определено: это баржа с золотой якорной цепью. И никто никогда ни за что уже не сможет что либо изменить. Солнце начинает садиться. Бреду вдоль берега по щиколотку в воде. Пустынно. Вижу: на песке сидят Климов, Вовка, Генка, Толян и Борисенко.
- О-о-о! Наш Робинзонс Круизо пожаловалс, – кричит Климов, протягивая стакан с красной жидкостью. - Догоняй
Сначала по привычке отказываюсь, но потом пью портвейн. Закуска помидоры и хлеб.
- Лей ещё, - говорю, протягивая Климову пустой стакан. – Пойду на обгон.
- Как хорошо! – кричит вдруг рыжая девушка и валится спиной на песок. – Ой, как хорошо!
Замечаю девушек, их две. Одна ярко рыжая, другая тоненькая брюнетка. Они сидят около Климова и иногда бьют по его настойчивым рукам. Их наверно Климов подцепил. Тем временем компания играет в карты и пьёт портвейн. Вокруг уже валяются пустые бутылки. Пью, и становится лучше. А ты думал! Сажусь на песок и смотрю в море. Море!
- Ребята! – громко так, что вздрагиваю  и оглядываюсь, говорит какой-то старик. - Что вы пьёте?! Вы же молодые люди. Здоровые, и портите своё здоровье.
- И что же пить? – спрашивает Борисенко.
- Ребята, - старик качает головой, - что же вы пьёте?! Как винодел говорю.
- Портяжку пьём, отец, портяжку, - смеётся Климов, подняв руку с картой.
- Отраву вы пьёте, - упрямо говорит старик.
- Государство отравой поить не будет, - говорит Климов.  – Государство разбирается.
- Сухое винцо, ну немного водки – это я ещё понять могу, - старик стоит на своём.
- Водка это как-то сухо, - говорит Генка и, глядя на небо, вздыхает, - а сухое промокло.
- Ребята, ребята, - качает головой старик.
- Государство знает, что делает, - говорит Климов, тасуя карты. – Портяжка! – Он делает глоток из стакана.
- Государство! – морщится старик, кривит губы, и лицо его начинает дрожать от напряжения. – Но мы же мыслящие существа, - кричит он. – Какие же мы мыслящие? Человек может, но не хочет и мыслить и думать и этим стоит ниже животных…
- Чем отличается «мыслить» от «думать»? – спрашивает Климов и смеётся. – Э-э-э, не-е-ет, - тянет он, наливая в стакан портвейн, - мы не животные уже хотя бы только по тому, что любим женщин, когда захотим, - он обнимает брюнетку, и та его отталкивает, - а животные только сезонно! В марте, например. А, Серж?
- Ты как всегда прав, но… - улыбаюсь в ответ. – Сер-гей! Это ты усвоишь когда-нибудь? Сер-гей.
- Ребята! – старик хочет что-то сказать, но Климов протягивает ему стакан с портвейном. Старик берёт стакан и говорит: - Ребя-а-а-та.
- Не согласен, - говорит Толян, делает глоток из горлышка и смотрит на Климова. – Современные животные эмансипированы почти как женщины…
- Клим имел ввиду… - перебивает Толяна Борисенко, которого перебивает старик:
- И совершенно верно, что к нам относятся, как к животным. И на большее мы не рассчитываем.
- А мухи! – смеётся Толян.  – Мухи даже интереснее нас. В отличие от нас, мы, как известно, расставляем ноги, а мухи расставляют крылья. Вы представляете?! Каков полёт! Какая возвышенная любовь!
- Да! Да! Да! – кричит вдруг Борисенко. – У них один половой акт длится несколько часов. Сам видел.
- Это от импотенции, - смеётся Климов и шлёпает рыжую по колену. – Импотенция! - говорит он с наслаждением и спрашивает: - Так, Серж?
Борисенко мгновенно перестаёт смеяться. Странно, почему всегда вижу только его… почти только его. Борисенко. Все вдруг умолкают.
- Сер-гей, - поправляю Климова очередной раз. – Сер-гей.
- Замучил ты нас этим Сергеем.  – Климов заглядывает в одну бутылку, в другую. – Пусто. А ты, - он смотрит на Борисенко, - тоже за Сергея? Ведь вы ж…
Вовка кричит:
- Клим!
- Да, конечно. – Климов находит бутылку с вином  и смотрит на старика. – Вот этот дешёвый портвейн – это вино избранных, аристократов души и духа, а не пролетариев, как думают некоторые.
- Я винодел, - говорит старик, вытирая слёзы, - смотрю на мир сквозь гроздья винограда. Может вам трудно меня понять, но … Мы сами себя обделываем. Са-ми! С ног до головы. – Он переходит на крик. – Мы хуже животных.
- А как же нравственность, чистота идеалов, дружба, наконец? – смеётся Генка.
- Вы себя с животными не ровняйте, не возвышайтесь, - отбивается старик.
- Мы себя! Мы! – поправляет старика Климов, делая ударение на «мы».
- Да мы, мы,- соглашается старик. – Мы дикари. У них хоть ритуал какой-то есть, кобель сначала побегает за сучкой несколько километров, а мы сразу наваливаемся.
- Вы сразу, вы! – смеётся Климов, ударяя на «вы». Он смотрит на рыжую. Рыжая смеётся.
- Ну, хорошо, - вздыхает старик, - я наваливаюсь. Я…
- И пошёл! И пошёл, - продолжает Климов, имитируя половой акт.
- Эх, - вздыхает старик, - хомо супьёнис! Что вы пьёте? Если б ты не пил, ты, - старик тычет пальцем в Климова, в Генку, - тогда б все не пили, тогда б этой гадости не делали, тогда б животные относились к нам, как к людям, тогда б…
- Что тебе сказать, господин тогдабкинд? – улыбается Климов. – Конечно, через призму винограда всё смотрится совсем по-другому.
- Через гроздь винограда, - обижается старик и машет рукой. – Я вам, как винодел, советую. Честно.
- Честность это глупость, - говорит Климов.
- Глупость?! – возмущается старик.
- Глупость, можете не сомневаться, глупость, - говорит Климов. – А мы пили, пьём и будем пить. Ты только посмотри на эти бошки. – Климов тычет в грудь.  – Это Серж, он не сегодня завтра не только зам генерального… - он сыпет матерными прилагательными, - даже представить трудно какой фирмы. И пьёт, да ещё как! А это наш Борисенко, наш начинающий бизнесмен, человек энциклопедия, и тоже пьёт да ещё как. Это крест на плечах нашего народа за грехи всего челдовечества. Об этих я скажу потом, - Климов пробегает взглядом по Вовке и Толяну. – О себе!
- Вставай, старый козёл! – кричит вдруг откуда-то появившаяся коротконогая баба с огромными почти до пупа грудями, которые чуть ли на половину вывалились из купальника. – Не слушайте его, ребята. Он всегда такой, как напьётся.
Старик прощается, жмёт каждому руку и подталкиваемый бабой покорно уходит. Климов встаёт и чуть пошатывается.
- Мы тоже уходим, - говорит он и тянет за руку рыжую. – Погуляем.
Рыжая встаёт, поднимает своё платье, и они уходят.
Смотрю в сторону моря и ничего не вижу. Солнца уже нет. Темнеет. Рядом никого. Иду наверх. У костра идёт шумная беседа. Прохожу мимо. Куда? У телевизора стоит Вовка. Подхожу к нему и смотрю чуть повыше экрана. Увидев меня, Вовка вдруг раздражённо говорит:
- Ха, артист! Посмотри! – и кивает на экран. – Он, видите ли, устал. Сиди и учи: быть или не быть!? И произноси на все вкусы. А вот хотел бы я посмотреть…
- Вовка, - говорю.
- …на него, - продолжает Вовка, - когда надо сидеть и ничего не делать. И, если ему безразлично…
- Вовка, – говорю, - посмотри, как хорошо. – Говорю и тяну его к костру.
У костра идёт полупьяный разговор. С первых слов «а вот раньше» переключаюсь на костёр, бездумно смотрю в его пламя и подпеваю ему. Потом вижу: к костру подходит тот самый старик воноградарь.
- Ребята. – говорит он, - извините. – Присаживается. – Может чего лишнего сболтнул. Моя вон теперь ест меня поедом. Вы не обижайтесь.
- Ничего, ничего, - говорит Генка. – Всё хорошо. Это ж отдых.
- Я воевал в этих местах, а теперь вот живу в Тамани, - говорит старик. Все замолкают. – Эх, ребята! Тут такое было! – продолжает старик. – Аджимушкайские каменоломни, слыхали?
- Да. – говорит Вовка, - даже были там.
- А я там после войны ни разу и не был. – Старик вдруг всхлипывает. – Я не могу туда ездить. Там такое было! Такое! Об этом молчат. Может и лучше молчать. Передать этого нельзя. – Старик плачет. Вижу, как блестят на его глазах слёзы. Не люблю, когда мужики плачут, но он, наверно, имеет на это право. – Вот тут, - старик кивает в сторону палатки, - есть затопленная баржа. Может видели? Это целая история. – Он машет рукой. – Несправедливость. Если я вам расскажу всё, что сейчас…
Встаю и вползаю в палатку.
- Я лучше спою, - доносится голос старика, и он начинает петь: - По долинам и по-о взго-орьям… - Ему подпевают.
Засыпаю, но спать не хочется. И вдруг старик поёт: - Не гуля-а-ал с кистенём я в дремучем лесу-у…- И я мысленно продолжаю: - Не валя-а-ался во рву я в морозную ночь. – Эту песню любила петь мать. Очень любила, а потом вдруг… Прислушиваюсь и слышу женский голос: - Пошли спать, старый козёл. – После этих слов засыпаю.
Потом вижу утро. Выползаю из палатки и закуриваю. Подходит Климов. Он пьян и, похоже, что не спал. На щеке царапина. Он делает трагическое лицо, обнимает меня и говорит:
- Странная эта Ленка. – Дышит в лицо перегаром. – Я руку за пазуху, она начинает говорить быстрей, как будто… Ну, ладно. Я вторую на колено, она замолкает и, дура, вся как на иголках. Только я туда, она вскакивает. И так несколько раз и ничего не говорит. Что делать? А?
- Спать, - говорю.
- Ты меня не понял, - говорит.
- Она ещё ребёнок, - говорю, отталкиваю Климова и иду на пляж. Падаю на прохладный песок. Штормило. Лежу и ни о чём не думаю. Хорошо. Всё решено. Это затопленная баржа. Солнце поднимается быстро, но не замечаю этого. Знаю, что ещё чуть-чуть, и оно начнёт припекать. Появляются наши.
- Да-а, - говорит Климов и падает рядом на песок.
- Эх, Клим-Клим, - говорит Генка, чистя зубы. – Пока ты здесь с этой рыжей царапаешься, твоя жёнушка…
- Не-е-ет, - тянет Климов. – Моя жёнушка это святой человек. А эту рыжую, если б я сильно хотел…
- Копи силы, копи, - продолжает Генка и улыбается. – Святые тоже, знаешь, сколько сил требуют?
Вижу: сверху спускаются вчерашние девушки. И к нам. Одна из них, вероятно, и есть Ленка… Ленка! Вспоминаю Лис. Становится приятно, что выход найден. Борисенко умница и порядочный человек. И главное… Смеюсь.
- Ты чего? – спрашивает рыжая. Она лежит рядом.
- Я? – отвечаю. Не до неё. Всего лишь одна сверлящая мысль. – Как тебя звать? – спрашиваю и кричу Климову: - Клим, ты почему меня с дамами не познакомил.
- Это невамдамы, - реагирует Климов на мой вопрос, лицо его кислое.
- Лена, - говорит рыжая.
- И я Лена, - говорит тоненькая.
- Очень приятно, - говорю и  набираю в кулак песок и тоненькими струйками выпускаю его. Потом падаю лицом в песок и лежу. Сколько прошло времени? Не знаю. Слышу только, как звенят стаканы. Кто-то толкает в плечо:
Один стаканчик и всё.
Лежу, уткнувшись лицом в песок, и вижу только затопленную баржу. Она поворачивается то бортом, то дном, то ещё чем-то. Короче, вертится перед глазами и на языке. Но ведь существует ещё и Пахом Татаринов, как запасной вариант. Пахом. Баржа. Чувствую вдруг, как отмерзает левая рука. Открываю глаза, а солнца почти нет. Растираю руку и встаю. Никого, только пустые бутылки. Ну, думаю, началось.
Одеваюсь и плетусь наверх. У костра пьянка. Подсаживаюсь. Буду разжигающим и подкидывающим дрова. Сижу и смотрю, как пламя лижет полешко. Разливающий Генка, болтающий Климов. Он рядом с рыжей. Остальные участвующие, то есть, пьющие и поддакивающие. Подбрасываю в костёр большое полешко, беру стакан вина и, отойдя за палатку, ложусь в траву. Юг! Южные ночи! Звёздное небо! Бесконечность в пространстве и времени. Одно только: раньше ковш Большой Медведицы указывал направление на север, наводил тоску и настраивал на неизбежную встречу с суетливыми и угнетающими буднями, сейчас… Слышу треск сломанных сучьев, потом чьё-то частое дыхание, какие-то шлепки, и в темноте где-то что-то таскают, возня и крик, ругань… Нет-нет, всё это сквозь крик и ругань. В чём дело? Подхожу к костру. Никого. Откуда-то долетает брань Климова:
- Подонки! Грязные подонки! А вы-и-и… ещё друзья. Подонки! Грязные подонки! Пацанов испугались! Да мы бы их сейчас! – Вижу: Климов подходит к костру, ковыряет пальцем в зубах и говорит: - Чтоб я ещё с вами пил! – Он поднимает бутылку, смотрит через неё на костёр и бросает на землю. – Подонки!
Все подходят к костру. Молчат. Только Генка улыбается.
- В чём дело? – спрашиваю.
- Что? – кричит Климов, и взгляд его злой. – Подонки!  - Подходит и хватает за воротник рубашки.
Бью его по рукам и спрашиваю:
- В чём дело?
- Дрянь, - говорит Климов, брызгая в лицо слюной. – Дрянь, дрянь. – Он вдруг улыбается. – Теперь я всё понял. Ты думаешь, твоей Лизке хорошо с тобой? Да, она весела, с юмором, но! Это маска. А знаешь, почему? – Он упирается носом в лицо, от него прёт перегар. – Знаешь? – Он толкает меня лбом.
Не слышу Климова. Почему-то не стало слышно Климова.
- Да, да, - он отталкивает Вовку, - я всё теперь скажу тебе, когда понял, что ты не только эгоист, но и дрянь к тому же… Подонок! Ты думаешь, что никто не видит, как твою Лизку…
Климов не успевает договорить, Борисенко хватает его за голову и, зажав ему рот рукой, тащит от костра. Климов пытается вырваться и вырывается и кричит:
- Не-ет, пусть он меня ударит. Пусть…
Борисенко наносит ему два удара в живот, но он продолжает кричать, вырывается, подбегает и дышит в лицо:
- Ну, ударь меня, ударь. Ну! Ты даже этого не можешь. Тихоня. Зам генерального!… - Он истерически смеётся. - Ну, ударь!
- Ты пьян, - говорю.
- Пьян? – Он пытается схватить за воротник рубашки. – Ты хочешь сказать, что я пьян?!
- Не до тебя. – Отталкиваю его. – Завтра во всём разберёмся. – Зеваю и ухожу.
Он бежит следом и что-то кричит, потом отстаёт. Ну, что ж, - думаю, - ты теперь убедился, что думать больше не о чём? Ты всё время убеждал себя, а ведь всё так просто. Всё давно решено, и он, скотина, конечно, прав.
Стою на обрыве и смотрю в темноту моря. Дует ветерок то ли с моря, то ли с берега. Чёрт его разберёт. Зов…
- Здесь быстро темнеет, - слышу вдруг за спиной женский голос. Оборачиваюсь и сразу узнаю рыжую.
- Да, юг, - говорю первое, что приходит в голову.
- Погуляем, - предлагает она.
- Погуляем, - соглашаюсь. Зачем?
Выходим на дорогу, которая ведёт вдоль моря поверху, и идём чёрт только знает куда. Слышу, что она что-то говорит, но не слушаю её. И вдруг буквально на одно мгновение становится стыдно за молчание. Спрашиваю:
- Как вас звать? – Тут же смеюсь и краем глаза вижу направление Большой Медведицы.
- Нехорошо всё вышло, - говорит она.
- А что случилось? – спрашиваю.
- Мы сидели у костра, - начинает она. – Потом мимо проехали на мотоциклах местные и остановились на дороге. Они, наверно, были пьяными, кричали, ругались. Клим вытащил из костра головешку и направился к ним «наводить порядок», как он выразился. Ребята его не поддержали. Я пошла с ним, на всякий случай, он же был сильно пьян. Он начал называть местных туземцами, аборигенами и разными обидными словами и всё время махал перед лицом одного из них горящей головешкой. Они ему дали, да так быстро и так хорошо, что никто ничего не успел и сообразить. Они в одно мгновение сели на мотоциклы и уехали…
Она ещё что-то говорит, но ничего не слышу. Начинается гроза. Где-то гремит гром, сверкает молния. Так было в Керчи… Таманский полуостров – это  такое место, где каждый вечер гремит гром, но дождя ни капли…
- Я не люблю фонари, - капризно говорит рыжая и кивает на свет у Дома Рыбаков.
- Я тоже, - говорю.
- Сама не знаю, почему. Все мои знакомые любят, а я нет. Ты любишь? – спрашивает.
- Никогда об этом не задумывался, - говорю. – Наверно, люблю. А может и нет.
- Здесь нет цикад, - говорит она. – А это так хорошо ночью. Какие они?
- Толстые, жирные и зелёные, - говорю. – Трут по своему пузу лапой и ловят кайф.
Она смеётся, потом говорит о лунной дорожке на воде, о звёздах, о маяке. Не слушаю её. Вдруг кажется, что она хочет, чтобы её обняли. Говорю:
- Пора спать, Лена.
- Дожжик! – восклицает она.
- Ага, - говорю. Капает редкий дождик. – Так что, спать?
Она соглашается. Молча провожаю её до вагончиков. Смотрю, как мелькает её белое платье, и ухожу. Около палатки вижу фигуру. Подхожу. Это Генка.
- Не спится? – спрашиваю. Он молчит, потом говорит:
- Спокойной ночи.
Лезу в палатку. Вовка уже храпит. Из соседней палатки тоже доносится храп. Не мешают. Ночью просыпаюсь, говорю: «Так это ты!» - и засыпаю. А утром просыпаюсь от того, что хочется в туалет. Выползаю из палатки. Закуриваю. Подходит Климов, берёт за локоть и говорит:
- Извини за вчерашнее.
Улыбаюсь:
- Так ты и не понял, что она любит его.
- Кто? Кого? – удивляется он.
- Она, - киваю в направлении восходящего солнца, - его, - и показываю на палатку.
- Извини. – Климов теряется и стоит, опустив голову.
Ухожу. Ещё сильнее тянет на старое место. Почти бегу. Нацепив маску, ласты, трубку, плыву к барже. Увидев её издали, ныряю. Вот она. Целёхонькая!  Выныриваю, набираю воздух и снова ныряю. Якорная цепь на месте… А боялся! Ну, мало ли кто. Например, красные следопыты… Но не-е-ет, вот она, целёхонькая! Плыву обратно. Настроение улучшается. Падаю на песок и закрываю глаза. По небу медленно двигаются какие-то странные облака, они не закрывают солнце. А солнце припекает. Закуриваю. Странно. Никого. Отличное место. « Э-э-и, э-э-и,» - кричит чайка. « Я-а-а,» - отвечаю. Чайка делает несколько кругов и улетает. Лежу, растворяясь в небе, в облаках, и вся жизнь, как на ладони. Проснувшись, встаю и иду вдоль берега. На пляже вижу наших, они играют в карты и пьют коньяк.
- О-о! По какому случаю? – спрашиваю, подняв пустую коньячную бутылку.
- Отходная, - не сразу отвечает Климов.
- Понятно, - говорю и ложусь на песок. Закрываю глаза и думаю ни о чём. Потом спрашиваю: - Ген, который час?
- Ещё рано, - отвечает он.
- Ты где пропадал? – спрашивает рыжая.
- Крабов ловил, - отвечаю.
- И как? – спрашивает.
- Нет крабов, - говорю.
- Как это нет?! Идём! – говорит она. – Я знаю одно место, вот такие крабы. – Она разводит руки шире плеч.
- Не может быть, - улыбаюсь и ловлю пристальный взгляд Климова.
- Идём, идём! – Рыжая хватает за руку и тащит за собой. Не сопротивляюсь. Долго идём. Песчаный берег сменяется скалами, потом глина и опять песок. Она идёт впереди по воде. Улыбаюсь, когда она оглядывается. «Вот такие!» - показывает она руками.
- Вот мы и пришли, - говорит она.
- И где же твои крабы? – спрашиваю, глядя по сторонам.
- Потом.- Она тащит в воду. – Давай купаться.
- Давай, - соглашаюсь.
Бежим по воде. Она падает. Падаю тоже. Отплыв от берега, она становится на дно и оглядывается.
- Иди сюда! – кричит.
- Нет, - качаю головой. – Мне и здесь хорошо. – Ползу по дну и смотрю в её сторону. Она стоит по пояс в воде. – Где же твои крабы? – спрашиваю, поднявшись и подойдя к ней.
- Потом. – Она рвёт лифчик купальника и приближается вплотную. – Потом…
Не шевелюсь. Её фигура не привлекает: отсутствие талии, узкие бёдра, широченные плечи и лицо… Не нравится. Но грудь роскошная. Она целует плечи, живот, обхватывает руками и тащит плавки вниз. Присвистываю и перехватываю её руку.
- Пусти, - шепчет она.
- Это нечестно, - говорю.
- Почему? – спрашивает и продолжает тащить плавки.
- Он сказал тебе, что я не опасен, - говорю и вдруг смеюсь. – Но он ошибся…
- Пусти, - стонет она.
- Нет, - говорю.
Она прижимается грудью. Не двигаюсь, руки висят, как плети. Смотрю в море: горизонт чист, ни кораблика, ни облачка. Над головой стонут чайки.
- Пусти, - говорит.
- Что? – спрашиваю. – Нет, нет, - говорю, - так нечестно.
- Странный ты, - говорит она, отстраняясь. Смотрю в море и не двигаюсь. Слышу, как она пошлёпала по воде вдоль берега. – Так нельзя! – кричит она, отойдя на несколько шагов и добавляет тише: - А крабов здесь нет. Тебе не повезло, честный человек.
Смотрю в её сторону. Она идёт вдоль берега, придерживая лиф купальника… Ушла. Вздыхаю и закрываю глаза. Солнце садится. «Так нельзя, так нельзя» - повторяю её слова, бредя вдоль берега. И ясно! Ещё ясней вижу баржу. Потом вижу Лис. Вот и Борисенко, а в руках цветы. Он их прячет, но ведь видно. Всё видно! Они целуются.
- Мы завтра уезжаем в Крым, - говорит Вовка. Он один сидит у костра. Костёр догорает.
- Кто мы? – спрашиваю.
- Все и ты, - отвечает.
- Я нет, - говорю.
- Брось, - говорит.
- Уже бросил, - говорю. – Будем спать. – С этими словами лезу в палатку и засыпаю. Утро приходит со сном, в котором почему-то с Пахомом пью водку, мы напиваемся и целуемся.
Выползаю из палатки и закуриваю. Солнце только-только взошло. Красное-красное. Это знамение, - думаю. Две кутьки, играясь, грызут друг дружку. Одна лежит на спине, другая… Появляется Климов, потом Борисенко.
- Когда уезжаете? – спрашиваю.
- Вечером, - отвечает Борисенко. – А ты что, не едешь?
- Нет, я остаюсь, - отвечаю.
- А-а-а, - Климов хитровато улыбается и напевает: - Ры-жа-я ба-бё-ноч-ка…
- Куда едем? – перебиваю его. Он думает и говорит:
- Куда-нибудь, где повеселей.
- Я провожу. Отсюда в пять? – спрашиваю.
- Да, около, - говорит Борисенко. – А может всё-таки…
- Нет, - улыбаюсь, и мы некоторое время смотрим друг другу в глаза. – Есть у нас ещё дома дела, – напеваю и спускаюсь к морю. Раздеваюсь и бегу купаться. Плыву в море до тех пор… Чувствую усталость. Оглядываюсь. Берег далеко, но близко. Поворачиваю назад. Течение сносит в сторону. Плыву, медленно погружаясь в воду и выныривая. Вода приятно обволакивает тело. Впереди мелькает стая дельфин. Выхожу на берег. Все наши молча пьют портвейн. Подхожу и падаю лицом в песок.
- Пить будешь? – спрашивает кто-то.
- Чуть позже, - отвечаю. – Оставьте. – Вдруг вижу Лис, она на вокзале кого-то встречает… Ну, кого же ещё! Целуются… - Наливай, - говорю, вскакивая.
- Что с тобой? – спрашивает Генка, протягивая стакан. – Ты бледный.
- Пить хочется. – Выпиваю вино и опять лицом вниз. В песок. А они продолжают пить. Сплю. Вечереет. Поднимаемся наверх.
- Отдай! – кричу вдруг, подбегаю к мальчику и вырываю из его рук кусок резинового шланга. Мальчик хочет плакать. Протягиваю ему деньги, несколько  бумажек, и он успокаивается.
- Зачем тебе это? – спрашивает Толян.
- Надо, - отвечаю и думаю: Как ты об этом раньше не подумал! – Бью шлангом тихонько по руке. Больно. Хорошо.
- Что тебе оставлять? – спрашивает Климов.
- Всё забирайте, - отвечаю. – И палатку. Ничего не оставляйте.
- А как же ты? – спрашивает Толян.
- Мне ничего не надо, - отвечаю. Вижу: Климов как-то улыбается, но молчит. Все молчат. Жду, когда же они, наконец, уедут.
- Ну, - говорят они вдруг, - до свидания.
- Прощайте, - говорю. – Ещё парочку деньков и я… - Не договариваю. Жмём друг другу руки. Руку Борисенко задерживаю в своей. – Что же там у тебя в голове? – спрашиваю и усмехаюсь. Вижу, как все уходят.
- Что? – Он смотрит прямо в глаза, лицо его вдруг становится грустным-грустным. – Если б ты только знал, ты б… Ты даже и не догадываешься. – Он качает головой. – Напрасно ты остаёшься. – Он смотрит куда-то мимо.
- Возможно, - говорю, глядя на его красивый профиль. Был бы женщиной, тоже б в него влюбился. – Ждал этого лета с самой зимы. Надеялся здесь в родной обстановке всё тебе сказать и всё порешить. Видимо, не судьба.
- Да, не поговорили. – Борисенко продолжает смотреть куда-то мимо. – Что ты вообще задумал? Ты такой мнительный, такой ко всему восприимчивый… Принимай наш век таким, каков он есть.
- Спасибо, я так и сделаю, - улыбаюсь.
- Напрасно ты остаёшься, - говорит.
- Судьба, - говорю.
Он уходит. Курю, глядя ему вслед. Вижу, как отъезжает автобус. Вот и всё-о-о! Ты видишь? Всё к этому и идёт. Ни ругать, ни оправдывать. Хочу сказать тебе только одну вещь, может это и банально: Надо любить самых близких тебе людей и ради них идти на любые жертвы. И, если твоя близость только в тягость им и делает их где-то в глубине души несчастными, не бойся, пусть с горечью, сказать им: Прощайте милые. – Это, уверяю тебя, основа нравственности… Какая там нравственность!? В наше то время? О чём ты? Это основа самой элементарной человеческой порядочности! Извини за нравоучения. Извини. Кроме лирики в нём есть ещё что-то. И гордость тоже. Не ты всё это придумал и не тебе судить. Вот так!..
Сижу уже на самом краю и смотрю в туманные дали бытия. Сигарета бытия догорает. Появляются звёзды. Мимо проходит группа людей, кто-то кому-то доказывает необходимость повышения цен на всё спиртное; они говорят громко, на всё море. Встаю и иду через лагерь автотуристов. По телевизору уже идёт программа «Время». Прохожу мимо вагончиков и иду по единственной улице посёлка. Вот и «Продукты». Вижу: идёт какой-то подвыпивший парень из местных.
- Брат, - окликаю его. Он приостанавливается. Подхожу поближе. – Пахом Татаринов где живёт? – спрашиваю.
Он долго смотрит куда-то, пьяные его глаза то открываются, то закрываются, потом он смотрит в глаза.
- А на кой он тебе? – спрашивает. – Ты кто?
- Да так, должок надо отдать, - отвечаю.
- Так отдай мне. - Он смеётся и показывает рукой на магазин «Продукты». – Вон, - говорит, покачнувшись, - его окно светится. Угловое.
- Спасибо, - говорю и вычисляю квартиру. Захожу в дом и поднимаюсь на второй этаж. Как хорошо, что он дома! Как хорошо! Квартира номер пять. Должно быть эта. А если он не один?! Стучу. Потом через некоторое время стучу ещё. Кто-то открывает дверь. В узкую щель вижу старое морщинистое лицо. Спрашиваю: - Вы Пахом Татаринов?
- Ну, - отвечает.
- Я к вам, - говорю и чувствую, что начинаю потеть. Волнуюсь что-ли? Он долго думает и спрашивает:
- Зачем?
- Должок принёс, - неожиданно вдруг вылетает изо рта.
- Должок? – Он приоткрывает дверь пошире и разглядывает всего с ног до головы. – А-а-а, - тянет он и впускает в квартиру. Проходим в комнату. – Ну? – говорит он.
Осматриваю комнату. Похоже, что он один дома. Сажусь за круглый стол. Молю только об одном, чтоб он узнал.
- Ну? – Он отходит к окну и смотрит оттуда.
- Курите? – спрашиваю и достаю из кармана пачку сигарет.
- Короче, - говорит он, и, вижу, настораживается.
Закуриваю и всматриваюсь в его лицо: он или не он? Совершенно лыс, тот же узкий лоб, густые нависшие над мелкими глазками брови, приплюснутый нос, говорили ещё, что он боксом занимался, огромная челюсть и как всегда небрит. Похож! Только лыс уже и выглядит очень старым.
- Что надо? – спрашивает.
- Вы меня не узнали? – отвечаю спокойно и чувствую, как начинают трястись руки.
- Нет, - говорит он.
- Тридцать лет назад, - затягиваюсь спокойно, - мы жили напротив вас. Мать была учительницей, она ещё играла в школьном театре, а отец военным…
- Что надо? – говорит он и гладит лысину.
- Да вы не волнуйтесь, - говорю спокойно, и волнуюсь ещё сильней. – Дело касается и меня и вас.
- Ну? - говорит он.
- Вы, наверно, уже вспомнили меня? – говорю.
Он долго молчит и говорит:
- Ну и?
- Отлично, - говорю. – Значит, вспомнили. Это уже отлично. А почему мы вынуждены были уехать? Помните?
Он долго думает. Жду. Он вдруг расплывается в улыбке.
- Вот так встреча. – Он достаёт из буфета бутылку водки. – Ну, не тридцать, а лет двадцать. Это надо вспрыснуть. А я тебя сразу и не узнал. – Он ставит бутылку на стол. – Боже, сколько лет…
- Водка не потребуется, - говорю, придав голосу побольше суровости.
- Тут чуть-чуть осталось. – Он ставит на стол два стакана. – Магазин уже закрыт. – Он улыбается.
- Я не пью, - говорю, сжимаю кулаки и только тут замечаю, что он уже горбатый.
- Ты извини, - говорит он, - у меня не убрано. Как жена умерла, так всё к чёрту и пошло.
- Паскуда, - говорю.
Он испуганно смотрит, наливает по полстакана водки. Вдруг вижу: жалко его, паскуду.
- Держи. – Он протягивает стакан, и рука его дрожит. Не от страха, от старости. Потом он пьёт: - Твоё здоровье.
Понимаю, что уже жалко его. Пью холодную водку и вижу его глазки. Руки у самого дрожат, в груди ноет, а в голове гул бешенства.
- Да-а-а, - тянет он, - столько лет. Но твоя мать сама хотела. Она… – он усмехается…
- Пошёл вон! – шепчу со свистом и выплёвываю ему в лицо остатки водки. Откуда-то в руке появляется тот самый кусок шланга, а в голове снова гул…

Ухожу далеко, иду долго, а руки ещё продолжают рассекать воздух и сердце захлёбывается. Наконец, немного успокаиваюсь. Падаю на траву лицом к звёздам. Ничего, ничего, - думаю. Жаль не знаю ни одной звезды. Ничего, - подмигивают звёзды, - всё исправится, всё будет хорошо. – Подкладываю сумку под голову и засыпаю с чувством исполненного долга. Поздновато, может. Как-то повзрослел и успокоился, забыв и про честь и про совесть… Степь и звёздное небо обволакивают…
Открываю глаза. Солнце уже высоко. Встаю. Хоть ни чего не помню из того, что было вечером, но как-то легко на душе. Такой лёгкости ещё не было. Присматриваюсь и вижу пустоту; ведь уже давно с ней «на ты». Море спокойно. Сверху всё хорошо видно. Пляж уже полон народу. Но тихо. Необычно. Как это так, на пляже полно людей, и тишина? Они что, не люди? Это безумие. Иду медленней. Вижу: один автотурист собирает палатку. Подхожу и спрашиваю:
- Уезжаете?
- Да, - отвечает.
- Когда?
- Вечером. В ночь.
- Можно просьбу? – Вытаскиваю из кармана мятый конверт.
- Бросить? – спрашивает.
- Бросить, - отвечаю. – В Краснодаре. Вы ж через Краснодар?
- Да.
Долго держу конверт, ни о чём не думая, улыбаюсь и протягиваю его автотуристу. Он берёт, и только тут рука дёргается, чтобы забрать конверт обратно, но тут же отдёргиваю её и улыбаюсь.
- Всё будет хорошо, - говорит автотурист.
- Спасибо, - говорю.
- Не за что, – говорит.
Спускаюсь к морю и иду берегом. Вижу: Лис вскрывает конверт… Вот и старое место. Солнце уже в зените. Жарко… А может всё от жары?! Тут же отгоняю эту страшную мысль. Вокруг тишина. Спокойно. Крабы, морские блохи, муравьи и прочие букашки уже на берегу. Долго стою неподвижно, глядя в море. Над головой чайки. Сегодня они не улетают. А-а-и! А-а-и! – кричат они. Откуда их столько?! Со всего моря! Долго смотрю в небо, вдыхая его голубой аромат. Небо! Есть точка, в которой сходятся пространство и время, и эта точка найдена. Теперь главное понять, что столько лет вместе и… Пора! Главное – поймать тот момент, когда пора. Как штангист перед тем, как выполнить рывок. Раздеваюсь, цепляю маску, ласты, трубку… Стоп! Стакан! Откуда в сумке стакан? Ста-кан. С неопределённой мыслью о стакане достаю из сумки верёвку, обвязываю вокруг живота и делаю на другом её конце петлю, потом падаю в воду и плыву. Сначала дно рядом, перед глазами, потом начинает удаляться. Главное – не потерять ориентир, выглядываю из воды и смотрю на берег. Плыву правильно. Навстречу плывут рыбёшки, медузы, ползут крабы. По бокам плывут дельфины. Эти наивные искренние детские морды. Наивные ли? Искренние?! Начинаются камни, водоросли. И снова песок. Ещё чуть-чуть и будет баржа. Слышу, как сильно бьётся сердце и сбивает дыхание. Нет! Не-е-ет, надо успокоиться. Ложусь на воду и лежу без движения до тех пор, пока не устанавливается нормальный пульс. Но мысль! В этот самый момент начинает лихорадочно работать мозг. Вот, что самое страшное, работа мозга; наступает состояние максимальной неустойчивости. Главное – усилие, и всё исчезнет. Мысль превращается в цель, сначала неуверенно, колеблясь то в одну то в другую сторону, потом замирает… Совершенно подсознательно делаю вдох, выдох, ещё один вдох и ныряю. Теперь всё идёт гладко. Уверенно, работая только ногами, пробиваю пространство и время. Вода и всё остаётся наверху. Подводный мир улыбается. Вот и баржа! Всё идёт прекрасно! К ней надо подплыть со стороны моря. Выныриваю, обплываю баржу, смотрю на небо, делаю несколько глубоких вдох-выдохов и ныряю. Опускаюсь на дно. Глубина небольшая, и на уши не давит. Плыву вдоль баржи. Огромный краб, подняв одну клешню, приветствует. Отвечаю ему пузырьком воздуха. Наступает приятное удушье. Делаю глотательное движение, ещё одно; помогает, но не очень. Понимаю, что надо лучше работать ногами. Это уже азарт. Главное – довести дело до азарта, тогда всё - ничто. Вот и якорная цепь. Символично как-то. Якорная! Удушье переходит в стон, слышу его, что-то начинает распирать изнутри. Делаю небольшой выдох… Должен успеть. Нащупываю верёвку, спешу, уже начинаю глотать воду…  напрасно сделал выдох, рано, но успеваю всё-таки накинуть верёвку на какой-то выступ. Получилось? Нет? Молодец! Но … Какая-то сила пытается вытолкнуть из воды, верёвка… А ты не ошибся? – говорит вдруг кто-то. Знаю, кто. Матерюсь и вдруг вижу: Вовка! Сидит по-турецки внутри баржи и улыбается, показывая на себя пальцем, что он первый. Показываю ему руками, чтоб он отошёл, но он упирается, хочет ещё что-то сказать и не может. Хватаю его за руку, тащу на себя и вдруг чувствую, что всё позади… И ничего не понимаю, а изо рта льётся вода. Рвёт изнутри, выдавливая глаза. Блюю, блюю… уже не хочу блевать, но блюю. Хочется выблевать всего себя, всю сущность, но тут живот сводит судорогой. На мгновение чувствую горячий песок, он обжигает, и опять блюю. Скручивает всего. Начинается страшный озноб. Зубы стучат. Вдруг вспоминаю и ничего не помню. А в голове громко, ещё громче, но как издалека, шумит: Вот и всё-о-о! Вот и всё-о-о! – Знаю, что это предатель мозг, что надо идти. Сил нет никаких. Ни-ка-ких…
Вижу голубое небо. Кругом песок. Вокруг живота верёвка. Начинаю что-то вспоминать, глядя на неё. Как же всё так получилось? – стаскиваю с себя верёвку и бросаю её на песок. Вижу сумку. Заглядываю. В ней стакан и кусок резинового шланга. Ни маски, ни трубки, ни ласт. Закидываю стакан и кусок шланга в море и долго стою и усмехаюсь. Ни о чём не думаю. Надо идти. Одеваюсь и ухожу. Иду долго, глядя только под ноги. Поднимаюсь наверх и подхожу к стоянке автотуристов.
- А где этот? – спрашиваю.
- Кто? – спрашивает мужская голова, выглядывая из-под Волги.
- Здесь, - говорю и показываю рукой, - здесь чёрного цвета… - Задумываюсь.
- Чёрный Пежо? – Голова исчезает и появляется вновь. – Они ещё вчера вечером уехали.
- Как? Он же сегодня собирался? – говорю и думаю: А сколько времени прошло с тех пор? С каких?
- Вась,  - кричит голова кому-то, - Пежо вчера вечером уехали?
- Да, - отвечает Вася.
- Вот видите, - говорит голова.
- Смотрю, вы тоже собираетесь, - говорю.
- Да, - говорит. – Всё! Сколько можно…
- До Краснодара не подбросите, - спрашиваю, а самому смешно.
Голова молчит.
- Я почти без вещей, - говорю и хлопаю себя по карманам. – Налегке, почти в чём мать родила. Вот только сумка…
- Да возьмём, - звучит женский голос сзади. – Возьмём.
- А чего со своими не поехал? – Голова выползает из-под машины: это толстоватый мужичок в промасленных джинсах и тельняшке.
- Мне с ними не по пути, - вздыхаю. – Мне в Краснодар надо.
- В Краснодар так в Краснодар, - говорит толстоватый мужичок. – Подходи через часок.
- Спасибо. – Усаживаюсь на траву и смотрю в море. А письмецо то ушло, - ехидно кто-то шепчет в ухо. - Ушло.
  Встаю и иду по посёлку. У продуктового магазина останавливаюсь и стою. Просто стою.
Через часок возвращаюсь на берег, и мы едем. Мелькают дома посёлка. Краем глаза смотрю на угловую квартиру в «Продуктах» и ни о чём не думаю. Ну, вот и всё-о-о. Вот и всё-о-о! Теперь главное это до Краснодара добраться. И полностью ухожу в эту мысль…
- Куда теперь? – Кто-то толкает в бок.
Открываю глаза и вижу вечерний город.
- Куда? – спрашиваю и роюсь в карманах.
- Прекрати, - говорит мужичок.
- Как это прекрати?! – возмущаюсь и кладу на сидение деньги. – Вы что, не человек?
- Куда теперь? – спрашивает он.
Вижу написано: «Вокзал». Говорю:
- А всё. – Улыбаюсь. – Я уже приехал. – Сказав, смотрю в зеркальце заднего обзора и вижу напряжённое лицо женщины. Выбираюсь из машины. Извиняюсь и хлопаю дверцей.
Теперь главное – достать билет на поезд. А может лучше самолётом? Лучше, но дороже.  В кассах очередь. Хочется есть. Захожу в кабак.
. Многолюдно. Конец лета что ли? Середина? Начало? Долго смотрю на витрину буфета и ни одной мысли, кроме одной, что всё кончено. Пойдука с запада на восток, а там что будет, то будет. Море не приняло, примет нечто другое… Вдруг вижу шляпу и под шляпой лицо, и тоже мнётся. Подхожу и говорю:
- Можно?
Он накалывает тупой вилкой буфетную селёдку не первой свежести и, не дав ей соскользнуть с вилки, поспешно забрасывает её в рот, языком пересчитывает косточки и выплёвывает их на пол.
- Хочется выпить, – вздыхаю. Он не реагирует. – Жа-ра-а, - говорю. Он делает глоток пива и продолжает есть селёдку. – Хотя б шляпу сняли, - говорю. Он делает вид, что это его не касается. Делаю глоток его пива и ставлю бутылку около себя. – Гадость, - говорю. Он берёт бутылку и, не глотнув, ставит её около себя. В Сибирь бы! – говорю. Он делает глоток пива, долго смотрит в пустую тарелку и вертит вилкой. – Уверен, – говорю, - руб против ста, что вы из Геленджика.
- Геленджика! – поправляет он мгновенно, перенося ударение с последнего слога на предпоследний.
- Геленджика, - говорю так, как он.
- Вот так то будет лучше, - говорит он.
- Займите тыщу, - говорю.
- Ты не похож на крутого, - говорит.
- Ну и что, - говорю. – Займите.
- Ты не отдашь, - упирается.
- Когда эт я не отдавал?!
- А если не отдашь?
- Так не бывает… Ну, верну две тогда.
- У меня с собой нет, - говорит.
- А кем вы работаете? – спрашиваю.
- Агрономом на винограднике.
- Бог с ней с тыщей, - говорю. – Я пошутил. Денег куча. Возьми меня к себе деньщиком. Буду тебе вино давить, обеды готовить.
- У меня жена есть, - говорит.
- Ну и что? – говорю. – И у меня есть. Я не об этом. Просто, пристрой где-нибудь. Всё сделаю, что пожелаешь. И всего лишь за стол.
- А где я тебя пропишу? – спрашивает.
- К чёрту прописку.
- А милиция?
- Да мы что, не купим нашу милицию?!
- Милицию то купим, а пограничники?
- С этими будет посложней.
- Давай лучше я тебя в горы отправлю. Косить умеешь?
- Нет, в горах холодно, а я люблю тепло.
- Тогда не знаю, чем тебе помочь.
- Жаль, - говорю. – А так хочется затеряться, забыться. Но только не в горы.
- Напейся и всё забудешь, - говорит.
- Нет, это не то. Это уже было. – Смотрю по сторонам. – Я б столько всего рассказал. Так хочется кому-то всё рассказать.
- Напейся, - говорит.
- Да нет же, - говорю. – Это уже было.
- Ладно, шутки шутками… - Он вытирает ладонью губы. - И куда это люди едут?
- Пусть едут, - шепчу. – Жалко что ли.
- И едут, и едут, и едут, - гундосит он.
- Пусть, пусть, – шепчу.
- Тебе тоже некуда ехать? – спрашивает он вдруг.
- Тоже, - отвечаю, не думая.
- Я домой еду, а они куда? – говорит он.
- Домой? – спрашиваю и пытаюсь на него посмотреть. - Мы все едем домой, - шепчу. – Если б вы только знали, как мне сейчас хорошо! И все едут за этим «хорошо», - бормочу и вижу всю жизнь, как на ладони. Вот школа, вот институт…вот Лис. – Всё дело в том, что можно прожить долго и зачем, - говорю вдруг.
- Зачем? – Он смотрит на меня и дёргает головой. – В чём вопрос?
- А вопроса нет, - говорю. – Прожить долго и зачем!
- А-а-а, - он задумчиво смотрит куда-то мимо и чешет висок. – Да, теперь все богаты, и можно и на море и хоть куда.
- Молчите, - перебиваю его. – Вы ж в людях профан.
- Таких ещё поискать надо, - соглашается он. – У тебя всё хорошо?
- Не понял. – Смотрю на него с удивлением.
- Ну, по жизни… в жизни, - говорит.
- Спрашиваешь! – Расплываюсь в улыбке. – Большой город, приличная должность на любимой работе, - жму плечами, - родители, везде блат, здоровье… да всё хорошо.
- Баба есть? – спрашивает.
- Баба? – Думаю, что ж ему сказать. Баба! Как же без неё?!
- Если нет бабы, то все эти твои большой город, приличная должность…
- А у вас есть? – перебиваю его вопросом.
- Ещё какая! – лицо его из мрачного превращается в сияющее.
Молчим некоторое время.
- Темп давит, - вздыхаю, глядя куда-то мимо него.
- Темп? – спрашивает он. – Жизни? – Он смотрит по сторонам. – Да, жизнь помчалась, не угонешься.
- Вот скажите, - смотрю по сторонам, - социализм, сколько ему ещё?
- А тебе нравится этот бордель? - отвечает он.
- Вопрос в точку… а впрочем. – Заглядываю ему в глаза. - Когда наш автобус? – спрашиваю.
- Я такой же как и ты. – Улыбается. – А это значит, что нам не по пути. Ну, - он встаёт, - надо бежать, ехать то есть. – Протягивает руку. – Было приятно.
Жму его руку, смотрю в его лицо и вижу Лис. Он исчезает.
Такой же! Смешно подумать. Сижу и отдыхаю. До чего ж захотелось поесть. Сижу долго. Хорошо, никто не беспокоит, не торопит. Так бы и сидел. А ещё можно и подумать. Но подходит официант. Говорю ему, что ужасно хочется есть, но заказываю только выпивку. Он моргает и уходит. Жду. Вижу: подсаживается жгучая блондинка в моём вкусе: огромные груди и на лицо уродливая. Видимо, официант неправильно понял мой заказ.
- Как жизнь? – спрашивает блондинка.
- Лучше всех, - говорю. Приносят бутылку вина. Наливаю в бокал и делаю большой глоток. – Будешь? – спрашиваю.
- Чуть-чуть, - улыбается блондинка. Хорошо, что она не брюнетка. Наливаю ей в бокал вина через край. Она наклоняет его и отпивает. Потом говорит:
- Побаловаться не хочешь?
Делаю глоток, шмыгаю носом.
- Можно, - говорю неуверенно и думаю, что теперь уже всё равно.
- Тогда пошли. – Она приподнимается.
- Садись, - говорю. – Надо допить, - и показываю ей на бутылку.
- Допей. – Она садится и поправляет причёску.
- Зря стараешься, - говорю. – Лучше не станешь.
- Спасибо, - усмехается.
Допиваю, расплачиваюсь. Выходим из кабака, пересекаем привокзальную площадь и сразу сворачиваем куда-то в бок.
- Мы не опоздаем на Владивостокский? – спрашиваю.
- Успеем, - смеётся.
Обнимаю её ниже талии и чувствую, что хорошо.
- Тебе не страшно? – спрашивает.
- Это тебе должно быть страшно, - говорю и вижу, как от фонаря отделяется что-то тёмное и преграждает путь.
- Деньги есть? – говорит почти детский голос.
- Деньги? – спрашиваю и чувствую, что его слова бальзамом легли на мои ноющие раны в голове. – Есть, - говорю, - но что ж так непрофессионально? – Достаю первую попавшуюся в кармане бумажку и протягиваю на голос. Он берёт. Накатывается волна дикой страсти. Сильно бью его в челюсть, бью ещё раз и сильней. Чувствую во рту кровь. Наступает благородная ярость. Потом вижу черноту и что-то плоское и светлое.
И вдруг вбегаю в кабинет. Падаю в кресло и долго глубоко дышу, восстанавливая дыхание. Чёрти что, - думаю и тянусь к чёрному телефону. На полпути передумываю: Пусть чёрный и все остальные идут к чёрту. - Замечаю, что окно почему то слева. Неужели успели подсидеть и всё переставить по-своему, пока был в отпуске. Под-си-де-ли! Вот так съездил на море! И кресло поменяли, ниже стало. И портрет на стене… Был Ленин. Ленин? Когда ж это было?! А это кто ж такой с бородкой? Где-то этот портрет уже… Дзержинский?! Смех. И тот и этот уже полный анахронизм. А телефонов было побольше. Тру глаза и вижу над столом на другой его стороне круглое лицо. Над круглым лицом выделяется  идиотский пробор прямо посредине головы. Ну не идёт, совсем не идёт, как помятая на поле кукуруза.
- Почему у вас на стене висит портрет этого парня? – Смотрю на портрет Феликса Дзержинского.
- Во-от, - улыбается круглое лицо, - а говорили, что бесполезно. – Он задирает голову, смотрит на портрет, потом снова на меня. – Это мой кабинет. – Он продолжает улыбаться. – Кого хочу, того и вешаю.
- А что, вы сказали,  бесполезно? – спрашиваю.
Круглое лицо – а это оказывается невысокий блондин в отличном костюме кофейного цвета - встаёт с кресла и снова садится.
- Будем говорить? – спрашивает он. – Который день такую чушь несём, что…
- Сигаретку, - говорю и усмехаюсь: ты ж бросил курить. Думаю: а где этот в шляпе с сократовским лбом? Во, чудеса! Блондин протягивает сигарету. Закуриваю, разглядываю кончик сигареты, пытаюсь вспомнить, куда делся тот в шляпе. – Я раньше в юности любил « Опал», - говорю. – Не курил, но любил. Мне жена не давала курить. Как вы на счёт «Опала»?
- Хорошие были сигареты, - говорит он и качает головой. – Вы ж не женаты!
- Вот, и я ж говорю, хорошие. А коньячку у вас не найдётся? – спрашиваю, глядя на пустую коньячную бутылку на подоконнике. Женат, не женат, кому какое дело!
- Вы выпили последнюю рюмку, - говорит он и кивает на бутылку на подоконнике. – Но ещё принесут, но потом. – Он встаёт, прохаживается по кабинету и смотрит в окно. - Чёрти что, - говорит . – Но одно обнадёживает, что вы наконец-то как-то связано начали говорить. А то все эти дни такое несли. Думали в психушку отправить, но потом наш врач определил у вас сотрясение. Теперь вижу, что вы проснулись. Теперь можно и поговорить.
- И что же такое я нёс? – спрашиваю.
- Откуда вы знаете Пахома Татаринова? – спрашивает и хитровато улыбается.
- Пахома? Татаринова? – удивляюсь.
- Вы сказали, что убили человека, этого самого Пахома Татаринова, - говорит и смотрит в глаза.
- Я? Убил человека? – удивляюсь до бесконечности.
- Ну, вы и артист. – Он улыбается. – На ваше счастье его не убили, его чуть не убили. Сильно избили. Черепная травма. Били, как говорят наши эксперты, чем-то резиновым, может шлангом.
- И? – спрашиваю.
- А он, этот самый Пахом, говорит, что его избили какие-то парни то ли из Туапсе или из Джугбы. – Он улыбается. – А вас он не знает. Мы возили вас к нему в больницу. Не знаю, - говорит, - впервые вижу. - А? Каково?
- Нормально, - говорю. – Пахом Татаринов. Тоже впервые слышу.
- Да я всё понимаю. – Он опять хитро улыбается и смотрит в глаза. – Какие там парни из Туапсе. Теперь, я понимаю, с вами уже ни о чём не поговоришь. Крыша приехала.
- Какая крыша? – спрашиваю.
- Чердак с серым веществом, - отвечает.
- О чём же нам говорить? – спрашиваю и чувствую, что устал.
- Ну, - он морщит лицо, - попробуем поговорить. Допустим, с баржей всё понятно, ну не повезло вам с морем. – Он смотрит в упор и улыбается. – Да вы не стесняйтесь и не бойтесь. Вам уже ничто не грозит. Татаринов дал показания и вы… - Он вздыхает. - Я ж как здесь оказался? Отдыхал в Сочях, а тут приезжает коллега, тоже в отпуск, ну и говорит, что одного идиота прихватили. А я и сам идиот и  спец по идиотам. Меня хлебом не корми. Таких по России…
- Я не идиот, - говорю.
- И я сразу так подумал, - говорит он. – Это хорошо, что у вас немного крыша поехала, иначе б вы вообще ничего интересного не рассказали.
- И что ж я такое понарассказывал, кроме этого Пахома? – спрашиваю.
- Э-э-э, - он машет указательным пальцем и так гадливо улыбается, - не всё сразу. Не всё. Николай! – кричит он вдруг кому-то, - принеси крепенького чаю и побольше и пряников. Любите пряники? – спрашивает вдруг.
- Любил, - отвечаю. – Когда-то.
- Да, - он вздыхает, - ну и влипли же вы.
- Куум суикве, - говорю. – Вы в школе какой язык учили?
- Латынь не учил, - отвечает. – Но вас я понял. – Он падает в кресло и закрывает глаза. – Итак…
- Что за интермедия? – спрашиваю. – Может объясните? По какому праву?..
- Вы идиот? – спрашивает он. – Только честно.
- Видимо, - говорю без энтузиазма. В это время Николай приносит чай. Наливаю в стакан и делаю глоток. Становится грустно. Несколько глотков чая наводят в голове некоторый порядок. Наверно, ты им много рассказал. С пьяну. А может и правда сотрясение?! Но что именно ты им рассказал? – Вы мне уже надоели, - говорю блондину.
- Взаимно,– вздыхает он.
- Вы знаете, что я начальник отдела и ещё ого-го какого? – говорю и вдруг вижу на столе свой паспорт: раскрыта страница с фотографией; сразу после нашей первой встречи с Лис сфотографировался. Да, было время. Эх! – Здесь всё написано. – Листаю паспорт. – Ах, да, какой болван придумал не делать в паспорте отметки о месте работы. – Швыряю паспорт, и он скользит по гладкой поверхности стола. – Я начальник отдела…
- Знаем, - говорит блондин. – Сверхсекретная тематика. Знаем. И характеристика отличная. – Он наливает чай в стакан и делает глоток. – Но за такие вещи у нас и не такие головы летели.
- Что ещё за вещи? – кричу вдруг. – Да плевал я на ваши не такие головы.
- Тихо. Тихо, - говорит блондин, усаживается в кресло и закидывает ногу на ногу. – Этот паспорт мы нашли только вчера на берегу моря. Зачем вы его выбросили?
- Я ничего не выбрасывал, - говорю. – Всё как во сне.
- Почему как? – говорит он и улыбается.
- Думаете это сон? – спрашиваю.
- Нет-нет, я не думаю, я спрашиваю: почему как? – говорит он. – Ведь во сне нельзя проверить: сон это или не сон.
- Нельзя, - говорю. – Но такой она мне ещё не снилась.
- Кто она? – спрашивает.
- Она? – Думаю о Лис, но ему ничего не говорю.
- А я знаю способ проверить: сон это или не сон, - говорит.
- Это интересно, - говорю. – И какой же это способ?
- Тяжёлый физический труд мгновенно уничтожает иллюзию сна, - говорит он и смотрит с улыбкой.
- Да, пожалуй, тяжёлый физический… Вы что? Предлагаете мне потрудиться? – спрашиваю. Он неопределённо качает головой: ни да, ни нет, - и говорит с откровенным сожалением:
- Предлагал, но Пахом Татаринов избавил вас от необходимости потрудиться.
- Спасибо.
- Не за что.
- А вы знаете, что к вам приезжала девушка? - спрашивает он вдруг.
Начинаю тихонько смеяться. Знаю ли я?!
- Какая девушка? – спрашиваю.
- Ваша. Которая вам снилась. Она приезжала, поговорила с вами и уехала с ужасом на глазах. – Он говорит и всё время с ехидцей смотрит в глаза. – Вас не интересует это?
- Нет, - вырвалось с языка, хотя это меня очень интересовало.
- А ведь она беременна… - начал говорить он.
- Да, конечно, – я вдруг расхохотался, - и всегда на одном и том же месяце, на втором.
- Идиот, - он с улыбкой смотрит в стакан. – Ну…
- И похож он будет на Бо-ри-сен-ко, - говорю, не дав ему договорить.
- Кто похож? – спрашивает он.
- Кто-кто! Ребёнок, конечно, - говорю и смотрю, как блондин чему-то усмехается. – Если вы об этом, - неуверенно добавляю.
- Да-а-а, - тянет он и задумчиво смотрит себе под ноги.
- И что же мне теперь делать? – спрашиваю.
- Уже ничего. Поздно. – Он щурится и смотрит куда-то вверх. – Вы изначально ошиблись.
- То есть? – спрашиваю.
- Вы всего лишь слабая копия своей эпохи, - говорит.
- А-а-а, - теперь уже я тяну, - это вы ошибаетесь. Я пока едва различимая её чёрточка. Ближайшее столетие…
- Вот-вот, в этом ваше главное заблуждение, - говорит.
- Оставим это. – Делаю глоток уже холодного чая. – Что же делать?
- Я ж сказал: ни-че-го, - говорит.
- Тогда я свободен? – спрашиваю и по выражению его лица начинаю понимать, что сказал глупость.
Он прохаживается по кабинету взад-вперёд.
- Я б не сказал, что вы идиот, - говорит он тихо.
- Я б тоже сказал, что и вы не идиот, - говорю.
- Спасибо, - говорит.
- Не за что, - коккетничаю.
- Но, - он улыбается, - я продолжу?
- Да, конечно, - киваю ему. – К стати, мы ещё не познакомились.
- Леонид Леонидович, - говорит он.
- Очень приятно, - говорю. – Тогда я Сергей Сергеевич.
- Я уже знаю, - говорит. – Тоже очень приятно. Так во-о-от, - он задумывается. – Когда вы упали и ударились головой об асфальт, то раздался, как говорят свидетели, не обычный звук упавшей головы на что-то твёрдое, а такой звук, как если б футбольнули пустую консервную банку.
- Что-что? – смеюсь. – Ещё скажите, что из-под сардин… Ну, и выдумщик вы, Ленлидыч. Хэ! Свидетели! Вы сплошной экзистенциалист. А? Хохмач…
- А вы…а вы, Серсич, - он тоже начинает смеяться, - такой проказник. Но…но…на такие проказы у меня профессиональный нюх, - говорит он вдруг серьёзно.
- Не понял: какой - какой нюх? – задерживаю стакан чая у рта.
- Лето! Жара!.. Хотя это к делу не относится. – Он садится за стол и спрашивает: - А откуда вы знаете Пахома Татаринова?
- Впервые слышу, - говорю.
- Сразу видно, что вы не профессионал, - говорит. – Хотя дубинку вашу и стакан так и не нашли.
- Смотрю я на вас, Ленлидыч, - говорю, - небось, Достоевского начитались?
- Нет, Серсич, - он качает головой. – Не люблю Достоевского, не уважаю, не читал и вам не советую. Не пойму, вы за модой погнались или по Достоевскому пошли?
- Я? – думаю, что ж ему сказать. Нечего.
- Но с вами было приятно поработать, - улыбается он.
- И мне с вами, - говорю и тоже улыбаюсь.
- Многое я понял, многое впервые ощутил, - говорит он. – Такой клиент у меня впервые.
- И у меня, - говорю.
- Думаю, что встреча с вами запомнится мне надолго.
- И мне.
- Какая идиллия!
- То, что и требовалось доказать!
- Да. И ещё один вопросик.
- К вашим услугам.
- Нет, пожалуй, хватит. И без того грустная история.
- Правильней, пустая.
- Но вы погрустнели.
- Могу сказать, почему.
- И почему же?
- Когда я знаком с женщиной два дня, на третий меня уже обязательно тянет лечь с ней в постель. Обращаю ваше внимание на то, что не сразу, как у настоящих самцов, а только на третий день. – Сказав, делаю, как мне кажется, умную паузу. – Когда же я несколько часов знаком с мужчиной, который задаёт много вопросов, возникает страшное желание дать ему в морду.
- И что же вас сдерживает? – спрашивает он.
- Видите ли, - отвечаю, - был у меня друг Вовка Чиж…Про женщину в постель это, к стати, его слова…
- Мне пора, - говорит вдруг блондин и встаёт. – Эту историю вы рассказывали мне уже два раза.
- Понятно, - говорю и думаю: что ж ты им всем наговорил? – Вы знаете? – спрашиваю и начинаю смеяться. - Человек, если он начальник, скотина…
- А если зам? – спрашивает он и садится.
- Вдвойне, - отвечаю.
Он смеётся:
- Так было при развитом социализме.
- А сейчас что? – Тоже смеюсь и говорю серьёзно: - Вы знаете, Ленлидыч, последнее время перестал спать по ночам. А днём… - не договариваю и смеюсь.
- Ничего, Сергсич, это скоро пройдёт, - успокаивает он. – У вас есть дети?.. – Говорит и тут же начинает извиняться.
- Ничего-ничего, - говорю. - Вы ж знаете. – Вздыхаю. – Тьма.
- И где ж они? – Он улыбается.
- А чёрт их знает. – Развожу руки в стороны. – Везде. – Поудобней усаживаюсь в кресле, откидываю голову на спинку. – Первого я назвал бы Степаном. Ну, а если дочка, Полиной. Красивое имя. А?
- Красивое, - соглашается.
- Второго назвал бы Андреем. – Подношу стакан с остывшим чаем к глазам и смотрю на свет. – Последнего в прошлом году Кузьмой. Хороший должен бы получиться мужик.
- Она не хочет? – спрашивает он вдруг.
- Мать говорила мне, что я в детстве там чем-то переболел. - Подтаскиваю пачку сигарет, достаю одну, закуриваю и молчу. – Но в жизни, вы знаете, - думаю, что сказать дальше, – бывает такое: живут долго-долго и не могут завести детей, а потом только разошлись и пошли дети. А? Что за генетика пошла?!
- Грустная генетическая история, - говорит он. – Почему вы не пошли дальше гражданского брака? – спрашивает вдруг и тоже закуривает.
- Дальше гражданского? – Задумываюсь. – Да-а, похоже, я много вам наплёл. Если честно, ей больше ребёнок нужен…
- А у вас по этой части не очень, - говорит он, затягивается и задумчиво смотрит куда-то в потолок. – Если б моя воля и ни этот горе доброжелатель Татаринов Пахом, я б вам ничего не скостил, и это пошло б вам же на пользу.  Хотя вы интересный собеседник. – Он встаёт.
Делаю две поспешные затяжки, мну сигарету в пепельнице и тоже встаю.
- Очень приятно было с вами познакомиться, - говорю.
- Взаимно, - говорит.
- Надеюсь, что всё останется между нами.
- Разумеется, но кое-что я всё-таки записал. – Он протягивает лист бумаги. – У вас нет железных алиби, у нас нет веских улик. – Он усмехается. – И мотивчик какой-то слабковатенький. Детские воспоминания. Тёмная история. Прочтите и распишитесь. Так, формальности.
Расписываюсь, не читая. Слышу: за спиной скрипнула дверь.
- И куда же вы сейчас? – спрашивает.
- Куда? - Смотрю поверх его головы. – Опять работа, опять дела там разные, опять… - поглаживаю карман рубашки и чему-то усмехаюсь.
- Ну, вы свободны, - говорит.
- Ленлидыч,  вот только вспомнил, вы ж сами говорили, что свобода есть необходимость познания труда. – Смотрю на него и улыбаюсь.
- Начинаете вспоминать? Поздравляю, Сергсич! Ну и хитрюга же вы! – Он смотрит в лицо и тоже улыбается. - А вы помните, что ответили? – Он делает паузу. – Свобода есть всего лишь познание необходимости труда. А?
Смеёмся. Иду к двери.

- Подожди, - вдруг говорит он. Именно: вдруг! Хотя я ждал этого «подожди».
Останавливаюсь у двери и стою спиной к нему. И жду. Жду!
- Нельзя нам расставаться на такой идиотской ноте. – Он подходит ко мне. – Ты за эти всего несколько дней на многое открыл мне глаза. Такую исповедь прочитал!
Я поворачиваюсь к нему.
- И мне жаль. – Я пристально смотрю ему в глаза. – Такого собеседника у меня не было никогда. Так, как ты, меня ещё никто не слушал.
- К ней? – спрашивает.
- Не знаю. Ничего не знаю, - говорю и думаю.
- Не забывай, что я твой должник. Одно любое твоё желание. – Он улыбается.
- Помню-помню, и оно уже есть, Клер. – Улыбаюсь. – Я тебе позвоню.
- Буду ждать, Гей, - говорит он.
Обнимаемся и расстаёмся.























ФРАГМЕНТ ТРЕТИЙ


У  ВЕРЫ ПАВЛОВНЫ  В МАРТЕ


Темнота. Полнейшая. Высвечивается только окно. На фоне окна появляется силуэт женщины.
- Вот и стемнело, - говорит женщина и долго молчит. -  Где же он? – спрашивает она и вздыхает. Слышен треск мотоцикла за окном. - Растрескались! Как будто уже апрель. Который уже? Третий?! – Она подносит что-то ко рту, и слышно, как она пьёт. Потом начинает петь: -  Тё-о-омна-я-а  но-о-очь…- Зевает. - Почитать что-ли? - Силует на фоне окна исчезает, и загорается яркий свет. Женщина берёт со стола книгу, садится в кресло и раскрывает книгу наугад. – Где же он? – спрашивает она вдруг, не отрывая взгляда от страницы. Потом она встаёт, подходит к окну, смотрит в окно, идёт в прихожую, садится на табуретку. Сидит. В прихожей полумрак. - Не “Что делать?”, а “Где же он?», - говорит она, глядя на дверь. -  Вот в чём вопрос! Он! Она! Оне!
В это время в дом, пошатываясь, заходит мужчина в ушанке с опущенными ушами, в пальто, с портфелем. В полутьме поднимается по ступенькам, сморкаясь и кашляя. На ступеньках сидят юноши и девушки. Все курят.
- Расселись тут видишь ли, - бормочет он, пробираясь между ними. – Выпившему человеку и пройти нельзя. Сколько ж тут вас. Со всего огорода что ль слетелись.
- Живём мы здесь, - говорит кто-то из юношей, и все хихикают.
- Это понятно, - говорит мужчина в ушанке. – Шпана сопливая. Зрелищ ей захотелось. – Чем выше поднимается мужчина в ушанке, тем медленнее он идёт. Тише сморкается, перестаёт кашлять. К двери, за которой сидит женщина, подходит тихо, как подкрадывается. Прикладывает голову к двери и прислушивается. – Вот так всегда, - обращается он шёпотом к юношам и девушкам, - как подхожу к двери, трезвею полностью. Как и не пил ничего. И зачем только продукт перевёл?! Да-а, - он зевает, - сейчас будет урок по искусству по полной программе. Быть или не быть! Иль молилась ли ты на ночь, о! святыя?
В квартире тем временем женщина смотрит на входную дверь, встаёт с табуретки, подходит к двери, принюхивается, морщится. Мужчина в ушанке достаёт из кармана ключ, осторожно, стараясь, чтоб всё было без какого-либо звука, вставляет его в замочную скважину, бесшумно поворачивает, также бесшумно и медленно открывает дверь. Открыв дверь, он видит женщину. Они некоторое время молча смотрят друг на друга. В наступившей абсолютной тишине только слышно, как на ступеньках в полголоса переговариваются юноши и девушки.
- Ну и погодка, ёлки зелёные! – говорит мужчина, стряхивая шапку и глядя куда-то мимо женщины. -  С утра подморозило, и пошёл настоящий снег. Ну, думаю… А потом как развезло…
- А Серёжи нет!.. – говорит женщина.
- Сыро. Серо. Слякотно. Холодно. Гадко! – говорит мужчина. - Даже, как сказал один поэт, мерзкогадостно.
-  Где же он? – говорит женщина.
-  Мартец! – говорит мужчина. -  Одно только это слово... Не-е-ет…
-  Я звонила этой… как её?.. Она тоже ничего не знает, - говорит женщина.
- А шеф совещание собрал. – Мужчина усаживается на табуретку и пытается развязать шнурки. - Совещание! В марте! И эта сволочь Иванов как занудил… Разве я не рассказывал? Сейчас…
-  И этому лысому, помнишь? я звонила, - говорит женщина. – Ну, этот кандидатишка, весь из себя, зам у Серёжи.
- Этот Иванов только о себе и думает, - говорит мужчина. – Иванов! – он делает ударение на втором слоге. - Сволочь, короче.
- А снег, дорогой… надо же, на улице снег!? – говорит женщина. -  Откуда столько снега?!
- .Что-то и шея болит, - говорит мужчина, вертя головой. -  Простыл наверно. Там по улицам такие сквозняки бьют.
- Опять затянул, - говорит женщина. -  Ну, и шнурки ты покупаешь.
- Картошечка?! - Мужчина с шумом втягивает воздух. - Жареная! Нос забит, ничего не чую.
-Хрен моржовый этот твой Иванов-Петров-Сидоров, прости меня, господи - говорит женщина и уходит из прихожей. – Козел! – кричит она уже из кухни.
Мужчина входит в кухню в одном ботинке, другой ботинок держит в руке. Смотрит по сторонам, что-то ищет.
- Евдокимов, - женщина смотрит ему в глаза, - где ты только находишь такие шнурки!? На таких шнурках только вешать. – Она протягивает Евдокимову нож.
- Ты знаешь, Вера Павловна, - говорит с восторгом Евдокимов, - я опять селёдку купил. У-у-у! Такая спинка! – Он снимает со сковородки крышку. - С картошечкой класс. – Он кладёт ботинок на стол. – А я уже и забыл, когда ел селёдку с рыбой.
Вера Павловна удивленно смотрит на Евдокимова.
-  Евдокимов! Что с тобой? -  Она берёт ботинок. - Где ты  это нашёл?
Евдокимов молчит. Пробует картошку.
- У него совсем плохие туфли. – Вера Павловна прижимает ботинок к груди, выходит из кухни и смотрит в тёмное окно. – Совсем немодные. Ты не знаешь, где он? – кричит она.
- Ты представляешь! – Евдокимов появляется в комнате, в руках у него нож и хлеб, - там такая слякоть. Каша. По колено. По горло. Можно и погрязть. Не-е-ет, - он машет ножом перед лицом  Веры Павловны, - нам такая  зима…Где моя рубашка? Вот тут на табуретке висела, когда я на работу уходил. Вот… И стула нет!
- Ему два раза звонили, - говорит Вера Павловна. -  Не знаешь, кто?
- Вот там-то я её и забыл! – говорит Евдокимов. - Как это вышло? – Он огорчённо трясёт головой. - Весь пакет с селёдкой!
-Не пойму. – Вера Павловна задумчиво смотрит в окно. - Ничего не пойму. – Она считает на пальцах, загибая их, и качает головой. - Сканворд из людей,  и ничто не клеится. – Она подходит к Евдокимову и громко почти криком говорит: – Евдокимов!
- А народ совсем спился, - невозмутимо говорит Евдокимов. - Аб-со-лют-но! Поэтому, - он широко улыбается, - будем пить только чай. Эту жидкую жёлто-зелёную жидкость. Как…
Звонит телефон.
- Поговори ты, а то меня уже знают, - говорит Вера Павловна. -  Может…
- Позвонюка я Голубцову! – говорит Евдокимов. - Давно мы с ним водочку не пили, в шахматишки не бацали. Е2-Е4, - он снимает трубку. - О!.. Кто-то уже звонит!.. Слушаюсь… Нет…Нет…Не раньше десяти…Точно…Ничего. - Кладёт трубку.
- Кто? – спрашивает Вера Павловна.
- Я там, - Евдокимов задумчиво кивает в сторону кухни, - голубцы видел. Кому?
Вера Павловна молча отходит к окну и смеётся.
- Партию с  Голубцовым  придется отложить, - говорит Евдокимов. - Какие могут быть голубцы в конце зимы!? Хотя, впрочем, капусты навалом… Да-а, Е2-Е4. С7-С5. – Он задумчиво ходит по комнате и повторяет: Е2-Е4, С7-С5.
- Ты не знаешь, кто изобрёл телефон? – спрашивает Вера Павловна.
Евдокимов  останавливается посреди комнаты. Вид его задумчивый.
- А на перекрёстке опять авария, - громко говорит Евдокимов. -То ли трамвай сошёл с рельсов, то ли рельсы… И так каждый день, просто естедей какой-то. Тоска-а-а…
Раздаётся телефонный звонок. Евдокимов бежит к телефону, хватает трубку, чуть не роняя её.
-Да! – кричит он. - Нет!..Нет…Ничего. – Он кладёт трубку и смотрит на Веру Павловну. - Как-будто не знают, что он раньше пол-одиннадцатого не приходит. Я бы… - Он ловит на себе пристальный взгляд Веры Павловны и начинает говорить быстро и с возмущением: - Ну, нет его на работе! Ну, не было! И что!? Вешаться? Человек, он что? Проснулся, умылся, вышел из дома, до работы не дошёл. Да я сам не дошёл бы, - он смотрит на Веру Павловну, - до этой…как её…работы…Никифоров! Юрррий Порисович! Да если бы что…
-Теперь я точно знаю, - перебивает его Вера Павловна, подходит к телефону и гладит телефонную трубку. - Точнейше! Телефон придумал такой же козёл, как и тот, кто по нему звонит.
- Да! У самой телефонной станции! – радостно вдруг говорит Евдокимов. - Вспомнил! Рельсы тут не причём. Просто мальчик увидел девочку на другом конце улицы, захотел сказать ей: я тебя… А тут БеЭмВе с блондинкой за рулем не показывая левого поворота…У! Что скажешь?
- Никифоров! Борис… - Вера Павловна пожимает плечами. - Юрий Борисович. Тоже мне, бездарь с двумя высшими… На работу не пошёл! Не пошёл с девушкой в театр! Девушка! Тоже мне, девушка. Хэ! – Она задумчиво смотрит на Евдокимова. - Куда же он пошёл? А? Евдокимов!
-Тоска-а-а. – Евдокимов подходит к окну и громко зевает, похлопывая ладонью по губам. -  Помню, было мне 15 лет и влюбился я в одну девчонку. Я в восьмом, она в десятом. Как-то не вязалось с общешкольным общественным мнением тех лет… да и наших тоже. Я подошёл к отцу и говорю: Па, то да сё. А он погладил меня по голове и тихо-тихо, но так назидательно-назидательно сказал: это твоё личное дело. Я тогда почувствовал себя как в океане. - Евдокимов вдруг загрустил. - Один. Без лодки. Без никого.
- Может ванну принять? – Вера Павловна  обнимает себя за плечи. - Знобит что-то.
- В театр, говоришь, не пошёл? – с грустью в голосе спрашивает Евдокимов и вдруг возмущается: - А почему он должен идти в театр!? Ты знаешь, кто придумал театры? – Он прохаживается по комнате и смотрит куда-то вверх. – Да такой же тип, что и телефон изобрёл. Я знаю, тут всё ясно. – Он бьёт себя в грудь, оглядывается на Веру Павловну. - Зуд в мозгах, хруст в сердце. А вот кто ходит в эти театры?! А? – Он смотрит в потолок, качает головой, морщит лицо. - Я был один раз в театре, но только для того, чтоб прощупать одну девчонку…на последнем ряду галерки. Галерку специально для этого и сооружают…Не-е-ет, а Серёга наш не козел нафуфыренный. У него каждая песчинка времени на подотчёте. Зачем ему Шекспиры, Мольеры… Сядь в любой трамвай и прокатись остановок десять; там тебе и Гамлеты и принц Датский. А если на базар пойти, то вообще братья Карамазовы.
- Евдокимов! – кричит Вера Павловна и качает головой. - Забыла! Совсем забыла! – Она бьёт себя кулаком по лбу. - Воды то уже нет. – Она задумывается. - Может в милицию позвонить? А? Чёрт Вифлиемский, - говорит она в спину Евдокимова. И Евдокимов вдруг начинает петь:
- Наша-служба-и-опасна-и-трудна-а-а…э-э, забыл что-ли? – Он роняет голову на грудь. - Да-а-а, город огромен… А тут взрослый человек! На доске почета висел! Почти зам генерального! Заблудился вдруг. Неплохо б  интерпол подключить, обязательно залезть в душу, желательно с ногами в грязных ботинках. Эх, что я скажу…
- Сегодня  Клименков видела, - говорит Вера Павловна. - Приглашают к себе на Восьмое.
-  Помнишь Петра Овчаренко? – спрашивает Евдокимов. - Он тоже взял в жёны женщину на тринадцать лет моложе его. Три-над-цать лет!
- Они хотят, чтобы и Серёжа был, - говорит Вера Павловна. -  Его надо с Ирой познакомить. Она кончает школу с медалью. Потом…Она  прекрасно играет на скрипке.
- Уму непостижимо! – Евдокимов беззвучно смеётся. - Три-над-цать лет! – Он покачивает головой.
-  Мы ужинать будем? – Вера Павловна смотрит на Евдокимова.
- Как-то я пришёл к этому твоему Петру. – Евдокимов достаёт из бара бутылку водки. -  Он пригласил партийку сыграть. Я пришёл, а их дома нет.
- Мне что-то не хочется ни есть ни пить. – Вера Павловна зевает. -  Может,  утюг починишь? – Она достаёт из-под кресла утюг и ставит его на стол. - Или я его выброшу.
- Что-то я устал сегодня. – Евдокимов зевает. - Даже выпить не хочется. - Он ставит бутылку на стол, вздыхает, берёт утюг и гладит им свою голову, потом медленно приставляет утюг острым концом к виску и кричит: - Ба-бах!
Вера Павловна вздрагивает, удивлённо смотрит на Евдокимова, потом улыбается.
- А не плохая мысль. Это даже интересно. – Она задумчиво прохаживается по комнате и присаживается на край стола. – Ты знаешь, - она смотрит куда-то на потолок. – Странно как-то. Встречаю сегодня эту… вроде совсем недавно она была почти никто, а у неё уже дети. Двое… У Наташки с пятого. Один уже даже с портфелем. А она меня не узнала! Может, просто не заметила! Вот жизнь!  - Она подходит к книжному шкафу, берёт книгу и садится в кресло. - Почитаю немного. – Она раскрывает книгу  наугад и смотрит в потолок.
- Плыл по городу утюг в сторону Чугуева, - поёт вдруг Евдокимов. Он уселся с утюгом на полу. - Захожу сейчас в дом, а на встречу  Маринка. Вся растрёпанная, плачет. Шмыг в дверь. Но я успел всё увидеть. Вот такой!.. - Он прикладывает кулак к глазу, хочет что-то сказать, но только вопросительно смотрит на Веру Павловну. Вера Павловна продолжает рассматривать потолок. - Наверно потеряла мячик, - говорит Евдокимов и начинает разбирать утюг.
- И почему она мне об этом сказала? – задумчиво говорит Вера Павловна. - Мы должны были пойти в театр! – говорит. И так настойчиво-настойчиво: Мы должны были пойти в театр! – Ну,  любила я когда-то театр, это сборище … - Она задумывается.

В это время в дом входит женщина в пальто, в шляпке и в домашних тапочках. Она быстро поднимается по лестнице. На ступеньках сидит всё та же молодёжь и чему-то смеётся.
- Старушка то опоздала, - говорит кто-то, и все громко смеются.
- Бабушка приехала, - говорит ещё кто-то.
- Ты б лучше костыли свои поберёг, – говорит женщина в пальто, перешагивая через расставленные ноги. Она подходит к квартире Веры Павловны и подносит руку к звонку, другой рукой делает движения, как будто крестится.
Евдокимов тем временем  достал из утюга два провода и показывает их Вере Павловне.
- Надо паять, - говорит он. -  Принесука я завтра паяло и …
- А вот включука я ящик, - перебивает его Вера Павловна. - Вести там разные… - Она подходит к телевизору, и в это время в прихожей раздаётся звонок.
Вера Павловна застывает с протянутой к телевизору рукой. Евдокимов роняет на пол утюг. Никто не двигается. Тишина. Вера Павловна медленно поворачивает к Евдокимову лицо.
- Кто это? – шепчет она.
Звонок повторяется и  длится дольше, чем первый раз. Евдокимов вдруг вскакивает и напевает:
- Это-он! Это-он! Это-он! – Он шарит по полу босой ногой, находит тапочки и спешит открыть дверь. – Я так и знал, что он ключ потерял.
- Если это Анька пришла деньги за уборку брать, то деньги на трюмо, - кричит Вера Павловна.
Евдокимов открывает дверь  одновременно со звонком. Некоторое время  он и женщина в пальто молча смотрят друг на друга.
- Кто там? – кричит Вера Павловна и тихо добавляет: - Чёрт Вифлиемский.
-Это Лиза! – кричит женщина в пальто и тихо говорит Евдокимову: - Добрый вечер.
Евдокимов кивает головой, оглядывается.
- Сержа можно? – спрашивает Лиза.
- Который час, Лизавета Прекрасная? – Евдокимов бьёт указательным пальцем себя по виску и расплывается в широкой улыбке.
Мимо проносится несколько подростков с шумом и со смехом, и откуда-то доносится крик:
- Чтоб к полуночи все были дома!
- Да-да! – кричат в ответ подростки.
-  Во-о-от! – Евдокимов показывает рукой вслед промчавшимся подросткам. -А Серёга наш раньше пол-одиннадцатого не приходит.
- Козлом ты был, Евдокимов, козлом ты и остался, - тихо начинает петь Вера Павловна. – Ну, зачем всем об этом…
- Я подожду. Можно? – кричит Лиза.
После этих слов Лизы Вера Павловна начинает метаться по комнате и поспешно всё поправлять. Евдокимов растерянно оглядывается. Лиза протискивается между ним и дверью в прихожую, скидывает  тапочки и оказывается босиком.
- Там такая слякоть, - говорит она. - Грязь по колено.
Евдокимов удивленно смотрит на тапочки, потом на босые ноги Лизы.
- И вам не холодно вот так в одних тапочках? – спрашивает он. – Март всё-таки да с каким ещё снегом.
- Что вы!? – Лиза машет рукой и напевает: - По-мо-ро-зу-бо-си-ком к ми-ло-му-хо-ди-ла…
- Ва-лен-ки-да - ва-лен-ки, - подпевает из комнаты Вера Павловна и кричит: - Проходите, Лиза!
-  Напрасно вы сняли тапочки. Вот, обуйтесь! – Евдокимов толкает к Лизе ногой домашники и готовится принять от неё пальто.
- Спасибо, - говорит Лиза. -  Я на секунду. - Не снимая пальто, в шляпке она входит в комнату. - Здравствуйте. Я Лиза.
- Вот…диван…стул, - суетится Вера Павловна. - Телевизор! – Она подходит к телевизору и обнимает его.
- А Сержа нет? – спрашивает Лиза.
- Я сейчас чайку сделаю, - говорит Вера Павловна и кричит: - Эй, Евдокимов! Поставь чайник и ещё что-нибудь там!..
- Где же он? – говорит Лиза.
- Это вы сегодня звонили? – спрашивает Вера Павловна, машет рукой, смеётся и говорит сквозь смех. - Сегодня. Раз десять. Нет, девять…Я уже подумала. – Она серьёзно смотрит на Лизу. - Какой идиот изобрёл телефон!? А Евдокимов, это мой муж, подсказал мне, что  телефон изобрёл такой же идиот, как  и тот, что звонил. Я вот… Он же не знал, что звонила женщина…Я вот и подумала, зачем же звонить, если он раньше пол-одиннадцатого не приходит …вообще.
Лиза садится на стул и говорит задумчиво:
- Захожу сегодня в ювелирный. Там такие бусы! Камень. Такой камень! Целый час стояла и смотрела. Подружка замуж выходит. Думала взять. Целый час! Чуть в театр не опоздала. Чуть!.. Всё правильно: этот спектакль заканчивается в десять, и, если взять такси, то полодиннадцатого уже дома. А все другие заканчиваются в двадцать минут, то к половине можно уже и не успеть.
- Камешки, если они не в почках, - это хорошо. – говорит Вера Павловна. - Хотя впрочем…Изумруд! Агат! А у меня по юности были только булыжники и кирпичи. – Она отходит к окну. -  Где же он?
- А это уже алиби. А-ли-би! Во-о-от! – говорит Лиза. – Железное алиби. – Она пересаживается в кресло, откидывается на спинку и закрывает глаза.
Вера Павловна отходит к окну и что-то разглядывает за окном. Молчат. Долго молчат. Лиза как будто спит и вдруг начинает смеяться.
- Только один акт и выдержала. – Она смотрит на Веру Павловну. -  На его пустое место никого не пускала. Говорю всем: - Он сейчас придёт! Он сейчас придёт? Сейчас! - И все клевали! Клевали!
- Да-а, Лизочка, вот такие сейчас девушки, - говорит Вера Павловна, глядя в окно, - привяжутся, не отвяжешься. – Она оборачивается к Лизе, морщит лицо, трёт лоб, как будто что-то вспоминая. -  Простите… Лиза? Как вас зовут?
После долгой паузы Лиза открывает один глаз, смотрит на Веру Павловну, хочет что-то сказать. Вера Павловна ждёт, глядя на неё.
- Елизавета Ская, - говорит Лиза. – Ваш Серж называет меня по разному: Елизавета, Элизабет,  Элиза, иногда просто Бэт, но чащё всего Лис. Лис! Вообще, он имеет в виду Лиз, через «з» то есть,  но получается со свистом через «с»: Лиссс! А?
Вера Павловна пожимает плечами.
Входит Евдокимов с подносом.
- Мать, подкормика гостью. – Он, глядя то на Веру Павловну, то на Лизу, опускается на колени и ставит поднос на пол около Лизы.  – А я тем временем… а я тем временем. – Он показывает Лизе на поднос. – Вот такие сейчас парни пошли, бегай за ними, ползай на коленях.  – Он отползает к дивану и садится на пол.
- Так во-о-от, - Лиза смотрит на поднос, – частенько после всего он, ваш Серж, говорит мне: Лис, ты просто вещь!...  Ну, прелесть, то есть.
- После чего всего? – спрашивает Вера Павловна. – Ах, да! Ну, конечно…
-О-о! Чай! – вскрикивает вдруг Лиза. - Это хорошо! Это отлично!.. Но я уже сыта…По горло…А надо до подбородка. – Она наклоняется, наливает чай в чашку. - Где же он? Где же он! Помните?! На Руси вечное «Что делать?»  - Она с задумчивым видом делает глоток чая. - А теперь ещё «Где же он?»
- Да! Да!  Лизочка!  Да! – вдруг оживляется Вера Павловна. - Вечное. Я уже сегодня об этом…
- Где же он?! – перебивает её Лиза. - Что делает!? – она смотрит на Веру Павловну. - С кем!? - смеётся.
- Ская? – спрашивает вдруг Вера Павловна. – Какая странная фамилия.
- Кличка, - говорит Лиза. – Школьная. Партийная. Подпольная. Разная. Это окончание фамилии…
- Евдокимов! – Вера Павловна подходит к подносу на полу. -  А печенье? А варенье? Евдокимчик! -  Она обращается к Лизе, кивая на Евдокимова. - А это наш Евдокимов, или просто Ев-до-ки-мов. Мой муж. Мой. А я - ВэПе. Тоже кличка. Тоже… нет, не школьная. - Смеётся. - А теперь вот месяц, как на  пенсии. Павловна, называли меня на работе, как-будто бы …
- ****ь! - говорит Евдокимов и тут же хватается за голову: - Пардон… что-то вырвалось… Не включить ли нам телевизир?! А? –Он смотрит на Лизу, потом на Веру Павловну, улыбается и включает телевизор. - Так, для смеха, без звука. Для фона…
Лиза покачивает головой и говорит:
- Это верно. Верно. – Смотрит на экран телевизора. - Пацанская кличка… А скажите, просто Евдокимов, а Сержа тоже… - она делает глоток чая. - А печенье? А варенье?
- Нет, ну зачем нам такой хоккей!.. – взрывается вдруг Вера Павловна. – Что вечно на уме, то на языке. – Она смотрит на Евдокимова и говорит: - Вы, Лиза, работаете, учитесь, или как? Факультет. Курс. Может последний? Стрит? Почему бы и нет!
- Не сходить ли мне за вареньем, - говорит Евдокимов и уходит.
- Говорят, что центр хоккея переместился на Урал, - говорит Лиза, глядя на Веру Павловну. -  Или за Урал… Аж до Канады добрался. Даже не верится…
- Хотя всё это неважно, - говорит Вера Павловна. - Были б друзья!. Блаттт!.. Лизочка, пейте чай! Чай хороший. Индия…или Китай, Цейлон…Снимайте шляпу, пальто. Не стесняйтесь. Раздевайтесь! - Я вот… - Лиза быстро допивает чай, - мне кажется,- она встаёт, придерживая шляпу, и  пытается заглянуть под диван, - что Серж дома. – Она ложится на пол. – Я б разделась, но перед кем?
Вера Павловна тоже ложится на пол и смотрит под диван. Потом они поворачивают головы и смотрят друг на друга. Возвращается Евдокимов .
- Чай наверно ос… - он не договаривает, смотрит на женщин и на цыпочках подходит к столу и ставит на него банку с вареньем.
- Какая чушь! – Вера Павловна вскакивает. - Какой Урал? Какая Канада? Какой хоккей? Хоккей умер! – Она смотрит на Лизу. – Дав- но!
- Вы, Павловна,  правы! – Лиза поднимается с пола. - По-дох!.. У меня была подружка, тоже ВэПе. Валентина Петровна. И тоже… - Она смотрит на Евдокимова и хихикает.
- Что-то мы на чём-то зациклились, - говорит Евдокимов. - Чай то, наверно совсем остыл. -  Он щупает заварной чайничек.
- Как-то она, - задумчиво говорит Лиза, - эта Валентина Петровна, Вэ Пе то есть, вышла в туалет всего на одну секунду, вот такую, - она показывает пол указательного пальца, - нет, вот такую, - она показывает большой палец, -  и… и никто не называет её Павловной.
После этих слов Евдокимов быстро выходит из комнаты, и слышен его смех.
- Эй! – кричит Вера Павловна. Смех Евдокимова становится немного тише. - Эй! – кричит ещё раз Вера Павловна, и смех Евдокимова переходит в покашливание.
- Это понять надо. – Лиза усаживается на пол. - Я сидела в скверике до того самого момента, пока не пошел этот мокрый снег. Там сейчас воды по колено. – Она делает паузу. - Это был самый мокрый снег в моей жизни. - Усмехается. - Вот и подумала: чего ждать, поедука!..
- Однажды у Серёжи друг умер. – Вера Павловна вздыхает. – Бизнесменище!. – Она наливает в чашку чай, садится за стол и подносит чашку ко рту. - Во Владивостоке. Так он туда самолетом, а обратно как попало. – Она задумывается,  делает глоток чая и спрашивает: - А почему вы называете Серёжу Сержем?
- Как-то раз пошли мы с Сержем в ресторанчик один, - говорит Лиза. - Сели. Заказали. И так нам хорошо было. Потом он говорит: Я сейчас, в туалет только. Тоже, как та моя ВэПе.
- А друга Серёжи убили, - говорит Вера Павловна, набирая ложкой варенье. - Там, во Владике этом. Достали и убили. Это так модно сейчас. А Серёжа не знал, что его убили…
- Так во-о-от, - говрит Лиза, - подошло время закрывать ресторан. Обслуживал нас тогда почти мальчик. Мальчишка. Мо-ло-день-кий! Он очень мне сочувствовал. Отстегнула я ему мою левую серёжку. – Она поворачивает голову левой стороной к Вере Павловне, потом правой. – Видите, только одна осталась. А этой нет. – Она смеется. - А мальчишка тот и говорит, что одной  серёжки маловато будет, кому он, мол, одну-то подарит…или «продаст» он сказал, я не помню…И так мне вдруг  второй стало жалко, что пришлось спуститься в какой-то очень глубокий чулан. Там…
- За что я люблю наше время! – громко врывается в разговор Евдокимов и смеётся. - Подарили мне на работе всего одну перчатку! Сволочь Иванов сказал: Чтобы бросать в лицо сопернику. А? – Он с улыбкой смотрит на Веру Павловну и переводит взгляд на Лизу. - Я ещё не видел, чтобы продавали по одной…
- Давайте чай пить! – торжественно говорит Вера Павловна.
-Лишь бы с ним ничего не случилось. – Лиза подсаживается к столу. - Люблю холодный чай. – Она обхватывает чашку обеими ладонями. - Согревает. Особенно душу. Сейчас в горах… - Она вдруг запевает: Лы-жи-у-печ-ки-и  стоят… Помните? Гас-нет закат  за го-ро-ой…
Евдокимов берёт чайник и уходит.
- Неделю ехал, - говорит Вера Павловна. -  Поездом Владивосток-Париж… кажется. Сначала два дня в гробу лежал у всех под ногами, потом… Я спросила: Сынок, почему в гробу? - Он посмотрел мимо меня куда-то вдаль…
- Любимая  песня Сержа, - говорит Лиза. - Я б тоже стала скалолазкой. – Она делает глоток чая. - Вкусно! как вкусно. Я очень люблю лазать по обледенелым скалам. - Смотрит на Веру Павловну и смеётся. - Серж говорил так…
- Лиза! – с у жасом в голосе вдруг говорит Вера Павловна. -  Что вы!? Лишь бы!? Вы сказали: Лишь бы?.. – И она тоже смеётся. - Как пишется «лишь бы»? Вот только за эту «лишь бы» он угодил в армию. А в гробу потому, что сказал, чтоб за два  дня борода отросла и чтоб, когда вылезет из гроба, никто его не узнал. У него, Лиза, так быстро всё отрастает, что…
В комнату входит Евдокимов в маске, в ластах и в чёрном трико.
- Как-то Серёга приехал из Владика, - говорит он. -  Капусту они там рубили, подводную. Там, - он кивает куда-то за спину, -  и ружьё есть. Вот объелись тогда капустой…
 - А из армии пришел уже совсем другой Серёжа, - говорит Вера Павловна. -  Смотрела я какой-то фильм про ЦРУ. Один парень там так на Серёжу доармейского похож…Хотя, если б не армия, кто знает достиг бы он того, что…
- А вот скалолазание очень закаляет человека, - говорит Лиза. -  От постоянного напряжения меняются черты лица; это даже, говорят, сказывается на генах. - Она смотрит на Веру Павловну. - Но горы он любил. Вот такие горы! – Она изображает  руками горы.
Евдокимов выходит из комнаты. Вера Павловна заглядывает в соседнюю комнату.
- А это все Серёжа! – говорит она. - Это Серёжина комната. Мы так называем её.
- Мне кажется, - Лиза встаёт, - что Серж всё-таки дома. – Она заглядывает в Серёжину комнату, взвизгивает: - Книги! – и исчезает за дверью, и голос её звучит уже из Серёжиной комнаты. - Ого сколько… Извините… я не смотрю. А он говорил… - Она появляется с книгой в руках, подходит к Вере Павловне и сдувает ей в лицо пыль с книги.
Вера Павловна отворачивается, громко смеётся, смахивая ладонью что-то с лица, и говорит:
- Он не все книги читает. Он особенно одну любит…
- Какая пыль! – восхищённо говорит Лиза.
- Именно! – Вера Павловна поворачивается к Лизе. – Именно жизненную быль он больше всего любил.
- Серж говорил как-то, что любит свою мать за то, что она суёт во все его дела не только свой нос, - Лиза говорит и листает книгу, - но и язык.

В это время в подъезд дома вошёл мужчина в длинном плаще, в шляпе. Уверенной походкой он идёт, перешагивая через две ступеньки, и крутит на указательном пальце ключи. Молодёжь на ступеньках сразу как-то притихла.

- В этом весь Серёжа, - говорит Вера Павловна и трёт глаза.
- Вековая, - говорит Лиза, продолжая листать книгу. - Особенно песок. Фу! – она морщит лицо, - а сколько грязи!

Мужчина в плаще и в шляпе, подойдя к двери Веры Павловны, смачно сморкается и тщательно носовым платком чистит ноздри.
- Что сказать тебе, браток? - Он оглядывается на ступеньки. -Ты б на себя посмотрел хоть раз. -После этого он раскашливается, пробует голос, как-будто собирается петь.

- И это еще не всё, - говорит тем временем Вера Павловна, но звонок в дверь не даёт ей договорить.…
- Ну! Что я  говорил! – Евдокимов высовывается из кухни, идёт в прихожую, открывает дверь.
- Добрый вечер, уважаемый! – громко говорит мужчина в плаще и в шляпе. – А Сержа  можно?
Евдокимов молча смотрит на него, мужчина оглядывается, как будто за ним кто-то стоит.
- Мне б Сержа, уважаемый, - тише говорит он.
- Бывший майор санитарных войск, - говорит  Евдокимов и отступает на шаг. – А вы… с кем имею честь?
Мужчина в плаще и в шляпе, приложив руку к шляпе, говорит :
- Борисенко Борис! - и кашляет.
- Борисенко или Борис? – спрашивает Евдокимов. – По конкретней, пожалуйста.
- Борис Борисенко, - отвечает мужчина в плаще и в шляпе.
- Борис Борисенко. Понятно. – Евдокимов чешет висок, затылок.
- Заходите, Борис! – кричит из комнаты Вера Павловна. – Я его сразу узнала, - говорит она Лизе.
- Разрешите, уважаемый! – говорит Борис Борисенко, оттесняя Евдокимова. - Вы же слышали, это меня кричат. Меня. – Он снимает плащ и шляпу и подает Евдокимову, как лакею.
- Это Борис Борисенко, - тихо говорит Вера Павловна Лизе. - У Серёжи работал. Умнейший парень.
Лиза отрывается от книги и чему-то усмехается, глядя в потолок.
- Борис Борисенко, – задумчиво произносит она и садится на стул спиной ко входу, шляпку надвигает поглубже на глаза.
- Не разувайтесь! – говорит Евдокимов Борису Борисенко.
- Если б вы видели этот армагедон, уважаемый! – Борис Борисенко улыбается. - Снег стеной. Тайга!
- А он с утра, - Евдокимов чешет затылок, -на работу…Такой бодренький. Ещё и папку захватил…Вот здесь она лежала…Видите! А сейчас её нет!
Борис Борисенко молча смотрит на Евдокимова, улыбается, понимающе качает головой.
- Play out! – вздыхает он, вытирает платком нос, заходит в комнату  с портфелем, в красных носках. - Здрасьте! Здрасьте!
- А Се-рёж-ка –на-аш! – Вера Павловна идёт к нему навстречу. - За-гу-лял! Десять уже?
- Раньше в пионерлагерях в это время  жизнь только и начиналась, - уверенно говорит Борис Борисенко, проходит в комнату и смотрит на Лизу. - Но то раньше. Сейчас, как известно, не раньше полодиннадцатого, - говорит он тише и тише.
- Садитесь, Борис. Сейчас чайку сделаем, - говорит Вера Павловна и кричит: - Евдокимов! Чаю!
- Так то, - Борис Борисенко кивает на дверь, - и есть тот самый Евдокимов!.. Много слышал, а вижу… Уму непостижимо! – Глядя на Лизу, он отходит к окну.
- Я бегу-бегу-бегу-у, - поёт Евдокимов из кухни.
- Да, Борис, - вздыхает Вера Павловна, - в десять тридцать. А я и не узнала вас по телефону. Может разбогатеете. – Она смеётся. - Серёжа столько о вас говорил, и вот вдруг, как снег… можно сказать, летом… А Евдокимов вот весь вечер уговаривает меня, что по телефону звонят одни идиоты…
- Я только на полсекундочки, - говорит Борис Борисенко. - И…
- Или идиотки, - Вера Павловна переводит взгляд на Лизу и вдруг громко говорит: - А Серёжа хотел сделать из вас начальника. Маленького, но начальника. Руководителя группы… Как она там называлась то?
- Неважно, - говорит Борис Борисенко. – Вот снег! – восхищается он, стоя у окна. - Сколько снега!
- А вы взяли да и чухнули в отдел информатики, - говорит Вера Павловна.
- Кто владеет информацией, тот миром владеет. – Борис Борисенко улыбается.
- Евдокимов! – кричит Вера Павловна. - Побольше ставь! И на них тоже!
- Неблагодарное это дело, быть маленьким начальничком, - говорит Борис Борисенко, взглянув на Лизу. - Необходимо извиваться и перед большим начальником и перед толпой. Большого начальника боятся, маленького ненавидят и…
- Ненавидят! Вместе или раздельно? – спрашивает Вера Павловна. После её слов пауза. - Вот! А Серёжа случайно написал раздельно и… только подумаю… - Она подходит к Борису Борисенко. – Борис! Семья? Детишки? Жена?
Борис Борисенко смотрит на Веру Павловну и понимающе кивает головой
- Ну, и, конечно, материальное стимулирование. – Он достает из пиджака сигарету и суёт в рот.  -Хотя для многих быть пусть маленьким, но начальником… - Он пожимает плечами, берёт сигарету в руку и продолжает, разглядывая сигарету: - Уйду на пенсию, брошу пить, курить, напишу теорию маленького начальника. – Он смеётся, прохаживается по комнате и подходит к Лизе и смотрит сверху на её шляпку. - И семья! И детишки! Всё o key! Полный штат: жена, сын, дочь.
Лиза медленно поворачивает голову и с усмешкой на лице смотрит на Бориса Борисенко снизу вверх.
- Моё почтение. – Он прикрывает рот ладонью, потом дует на ладонь, как будто обжёгся, и отходит в сторону. - Это я всё к тому, что, уважаемая…э-э-э, - он вопросительно смотрит на Веру Павловну. - Ладно-ладно, я знаю, Вера Павловна. Так вот, Вера Павловна, иногда просто необходимо отстёгивать свою интеллигентность. Этого требует современное судо…то есть, делопроизводство. Так диктует закон времени.
В комнату с чайником входит Евдокимов.
- А закон есть закон! Помните Фернанделя!
- Я недавно читал одного нашего парня, - говорит Борис Борисенко. - Он в Америке умер, он у нас в зоне работал. Он очень здорово изложил теорию маленького начальника. Просто Маркс маленького начальника.
- А я помню Фернанделя, - говорит Евдокимов, разливая чай.
-Спасибо!- говорит Борис Борисенко. - Очень важно понимать, что ты не один. А интеллигентность полагает только себя, ну и ещё какую-то там честь. Всёоправдывающий эгоизм! Мне, вообще-то, повезло, уважаемая. – Он смотрит на Веру Павловну. - Дело в том, что я везучий. Главное в работе - цель. Основной принцип общества. В наше время нельзя работать…
- Борис, - говорит Вера Павловна, она хочет ещё что-то сказать, но он с пафосом продолжает:
- Сейчас нельзя работать, не имея цели.  Пусть не великой, но цели! А это уже борьба, а борьба – это поэзия! А поэзия…
- Борис, вы были когда-нибудь коммунистом? – спрашивает вдруг Вера Павловна.
- Говорят, что надо пить зелёный чай, - говорит Евдокимов. – Такой слабенький зелёненький чаёк. Желательно, чтоб он постоял несколько деньков, настоялся чтоб и …
- Какой прекрасный понос! – Лиза сладко зевает и потягивается. – И в театр не надо ходить.
- Кем я только ни был в этом мире, - говорит Борис Борисенко, глядя на Лизу. - Человек не может стоять на месте. Это уже философия. Вот мы говорим: Работа. Говорим, как о чём-то нудном, подневольном, как о чём-то будничном. Но ведь работа – это намного больше. Это, можно сказать, поле брани, поле боя…Я б сказал, что это поле нашего бытия! Это основа любого бизнеса. За что я зауважал  американцев…
- Давайте что-нибудь споём! – говорит Лиза.
Борис Борисенко умолкает с открытым ртом. Евдокимов продолжает разливать чай. Все молчат.
- Например, гимн нашей родины, - предлагает Лиза.
- Борис! – говорит Вера Павловна и громко смеётся. - Вы, наверно, американский шпион!? Так? Да шутка! Шутка, конечно. Я в молодости такой шутницей была. – Она смотрит на Евдокимова.
- Дамы и господа! – говорит Евдокимов. - Зелёный чай!
Лиза, громко зевая, говорит широко открытым ртом:
- Не снять ли мне плащ, жарковато становится. - Она снимает шляпку. Под шляпкой  лысина красного цвета.
Евдокимов, взглянув на Лизу, делает глоток чая, потом ещё, ещё.
- Вообще, Борис, - начала бормотать Вера Павловна, - теория  ваша очень даже  нудная и интересная. Интереснейшая теория! - Она смотрит на красную голову Лизы, на красные носки Бориса Борисенко. - Новая теория семьи, частной собственности и государства. Теория новейшая! Серёже понравится. – Она трёт лоб, лицо, в глазах её беспокойство.
- Можно спеть и гимн Америки. Или Украины. - Лиза подходит к зеркалу. - Я старалась, чтобы Сержу понравилось. Он любит, чтобы все было покороче. – Она проводит рукой по лбу, по лысине. - Чтоб за что-нибудь не зацепиться. Особенно, - она переводит взгляд на Бориса Борисенко, - чтоб мысли были покороче.
- Борис, попейте чайку, - говорит Вера Павловна.
-Как-то всё неконкретно, - говорит Борис Борисенко, рязглядывая свои красные носки. - Я вообще-то коммонист. Вы помните. Вы знаете, почему американцы так против коммунизма? А? Нет? Да потому, что они уже давно у себя его построили и не хотят, чтобы и другие построили его у себя. А! А в чём наша была ошибка?! А? Знаете? Мы не построили его у себя даже близко, зато всегда хотели, чтобы весь мир жил при коммунизме. Есть разница?! А?! – Он подходит к Лизе и в упор разглядывает её голову. - А что это вы, девушка, всё в плаще да в плаще? Как на вокзале. Да ещё в таком ветхом и немодном. Сейчас такие уже несколько дней, как не носят.
- Лизой меня зовут, так, на всякий случай, может ещё где-нибудь и встретимся, - улыбается Лиза Борису Борисенко и подходит к Вере Павловне. - Вам нехорошо? Уже? Рановато. Подождите. – Она расстёгивает пуговицы на плаще. - Я уже и не припомню, кто мне эту антикварь подарил. - Снимает плащ и протягивает его Борису Борисенко. - Пристройте, пожалуйста.
Борис Борисенко смотрит, куда б пристроить сигарету, поспешно суёт её в карман брюк и берёт плащ.
Вера Павловна видит беременный живот Лизы, и её рот медленно открывается, взгляд устремляется куда-то вдаль и вверх. Все с удивлением смотрят на Лизу.
- Евдокимов, - шепчет Вера Павловна со свистом, - воды! Побольше и покрепче.
- Воды! Воды! – поёт Евдокимов. - И побольше и покрепче! – Он бежит в кухню
- Евдокимов! – кричит Вера Павловна. – Быстрее!
Лиза начинает громко смеяться.
Появляется Евдокимов с ведром воды и с кружкой, проходит мимо Лизы.  Лиза берёт у него кружку, набирает воду и жадно пьёт. Возвращает кружку. Вера Павловна берёт кружку, набирает воду, но не пьёт.
- Я думал, что ты собираешься полы мыть, - говорит Евдокимов, глядя на Веру Павловну. – Я и побольше б принёс, если б… – Он ставит ведро посреди комнаты. - Пейте на здоровье, - и уходит.
- А чай! – кричит Вера Павловна. - Видишь, все ждут!
- Сейчас! – возвращается Евдокимов, подходит к телевизору, берёт с него газету и листает. - Ни-че-го! Но включука я ящичек! – Он включает телевизор, щёлкает каналы и кричит: - О!…нет, это уже было! Вот, надо же, МХАТ! МХАТ я люблю. Это вам не Майкл Джексон.
- Евдокимов! – говорит Вера Павловна. -  А чаю?
- Смотри, как показывает! – говорит Евдокимов, глядя на экран, и выходит из комнаты.
- Погромче можно? – спрашивает Борис Борисенко и тянется рукой к телевизору.
- Звука нет, - говорит Вера Павловна.
- Так даже интересней, - говорит Борис Борисенко. - Ненавязчиво так.
- Я озвучу, - говорит Лиза. – Хотите? Перевод с немого. – Она начинает декламировать: - Он ждал. Ждала и я. И все-все-все, кто рядом был. А кругом, куда ни сунься, толпы, да сельдь, что в бочках, иваси.
- Пастернак? – с иронией в голосе, оглядываясь, спрашивает Борис Борисенко.
- Какой же это Пастернак! – говорит Лиза, улыбаясь. -  Маяковский или Есенин. Я их всё время путаю… Вот прошлой зимой… - Она задумывается. - Этой зимой  дни стали совсем короткими.
- Лишь бы ночи не укорачивались, - улыбается Борис Борисенко.
- Март! Весна! – задумчиво говорит Вера Павловна. - И всё-всё слышно. – Она с удивлением смотрит по сторонам. - Вот снег идёт. – Она подходит к окну. - Идёт, как из ведра… А вот воробышек зачирикал…
- А вот и чай третьего залива. – В комнату входит Евдокимов. - Да, сейчас на благородные овощи не очень тянет. Да и земли маловато…
- Вот и чай! - радуется Вера Павловна.
- Вот и чай, - говорит Евдокимов и начинает разливать чай.
-Но этого мало, - говорит задумчиво Вера Павловна. -  Надо ещё поставить и ещё чего-нибудь. – Она кивает Евдокимову, и они вдвоём выходят из комнаты. В кухне она шепчет ему: - Мне кажется, что никто никого уже не ждёт… А эта с пузом!... Что она себе позволяет?! И с этим, каким уже и не помню, полушарием у неё какие-то игры.
-Кого же они ждут? - говорит громко Евдокимов и тут же переходит на шёпот, прикрыв ладонью рот: - Они ждут!?
- Они чего-то ждут! – шепчет Вера Павловна. – Что-то происходит, чего мы не знаем.
- Да-да-да…То-то я смотрю… - шепчет с ужасом Евдокимов, но его перебивает звон будильника на холодильнике. Евдокимов хлопает по кнопке будильника и громко кричит в сторону комнаты:
- Вот сейчас то Серёга и придёт!

- Какого чёрта ты сюда припёрся? – спрашивает Лиза Бориса Борисенко.
- Это моё алиби, - улыбается он. – А ты? Какого чёрта устроила этот весь маскарад? – Он гладит её по голове. – А это? – Он прикасается к её животу. - Хочешь сказать, что это дело моих рук?
- И не только рук, - улыбается Лиза.
- Да это невозможно. – Борис Борисенко тоже улыбается. – Я даже в пьяном состоянии о-о-очень осторожен. Это для них? – Он кивает в сторону кухни.
- Да, двухмесячная беременность. – Лиза усмехается.
- Кошмар! – Борис Борисенко улыбается и хватается за голову. – Что же будет к девяти!? Им уже сказала?
- Если б ты не пришёл, сказал б. – Лиза тяжело вздыхает.

В это время к двери их квартиры подходят юноша и девушка. Они перешёптываются так тихо, что и сами не слышат себя.
Вера Павловна  и Евдокимов тем временем возвращаются в комнату.
- Дамы и господа, – радостно говорит Евдокимов, - чай то остывает!
- Уважаемые, ваш будильник то стоит, - говорит Борис Борисенко, забирая у Евдокимова будильник. -  Сейчас уже, - он смотрит свои часы. -  Говорить, сколько?
- Не может этого быть! – с ужасом говорит Евдокимов, он смотрит на Веру Павловну и шепчет: -  А если и у Серёги…
- Что ты мелешь, старый олифрагмент!? – Вера Павловна замахивается на Евдокимова рукой, Евдокимов закрывает глаза и весь сжимается. Вера Павловна улыбается. - Наши часы всегда идут. Правильно. Я лично…
Звонок в дверь не даёт ей договорить.
- Я так и знал, что он ключи забыл, - говорит Евдокимов. -  Я ж говорил. – Он выходит из комнаты.
- Ну!? – Вера Павловна смотрит на Бориса Борисенко, задрав подбородок.
- Будильник у него стоит! – Лиза смеётся. - Реалист Сю.

  - Неудобно, - говорит девушка за дверью. - Поздно уже.
- Всё оплачено. И, если его нет, то это только начало, - говорит юноша и кричит куда-то в сторону первого этажа: - Эй!

Евдокимов шлёпает босиком к двери.
- Этот будильник я купила… - Вера Павловна забирает у Бориса Борисенко будильник… Тем временем Евдокимов открывает дверь, и юноша за дверью спрашивает:
- Серый дома?
В комнате наступает долгая пауза. Молчат все.
- Можно мы его подождём? – очень жалобным голосом говорит девушка.
Евдокимов не успевает ответить. Девушка и юноша заходят, и сразу за ними ещё несколько юношей и девушек. Откуда они появились? Все входят в комнату.
- Ой, как вас много! – Вера Павловна вскидывает руки. - Дети…
- Мы там наверху покурили. Надоело, – говорит кто-то из юношей.
- Серого вспомнили, - сказала девушка, и после её слов все юноши и девушки зашли в комнату Серёжи.
- Я ж говорил, что его ещё нет, -  сказал кто-то из комнаты Серёжи.
- Не опоздали, значит!
- Зато партер уже занят весь. – Этот голос прозвучал со злостью.
- Ерунда. Зато галёрка вся наша.
- Вы б, детки  разулись с улицы, - крикнула Вера Павловна, глядя на пол.
- А Серый дома? – кричит кто-то в ответ из комнаты Серёжи.
- Он раньше полодиннадцатого не приходит, - говорит ещё кто-то, и в комнате Серёжи раздаётся взрыв хохота.
- Тихо! – командует кто-то в комнате Серёжи, кто-то свистит, и становится тихо.
- Как я устала, - говорит со стоном Вера Павловна. - Мне б в отпуск. Отдохнуть. Минут десять хотя бы.
После её слов наступает тишина. Тишина! Все как будто застыли в задумчивом молчании. Лиза сидит на диване. Борис Борисенко стоит у окна. Вера Павловна и Евдокимов стоят неподвижно посреди комнаты.
- Прям спектаклю какой-то. – Евдокимов пожимает плечами и разводит руки в стороны.
- Устала, хоть занавес опускай, - говорит Вера Павловна. – Боже, как  же давно мы не были в театре. – Она берёт в руки будильник. – Столько лет, а как один миг.
- Да-а-а! – говорит Борис Борисенко, ощупывая свои карманы. – Столько лет… где же они.
- Дамы и господа, а не согреть ли нам чай! – говорит Евдокимов.
- Мне это начинает, - Борис Борисенко, найдя в кармане сигарету, подносит её ко рту, - напоминать, - он смотрит на Лизу.
-Двадцать третье февраля этого года, - говорит Лиза. - Этого – с большой буквы. А? Евдокимов! Или как вас там? Просто Евдокимов? Давайте проведём небольшое расследование.
- Обследование! – говорит Вера Павловна, держась за сердце. - Надо бы кардиограмму…
- Самое маленькое расследование, - продолжает Лиза. - Ну, хорошо, - она улыбается Вере Павловне,- исследование. Евдокимов, вопрос к вам, как к самой светлой голове в этом доме. Когда Серж последний раз был дома?
Евдокимов роняет чайник.
- И руки что-то отсохли, - говорит Вера Павловна. - Или… А впрочем, да-а-а… После двадцать третьего мы его уже не видели. Он пришёл какой-то весь странный из себя, весь…
- Это я приподнесла ему подарок, - говорит Лиза и долго смотрит на Веру Павловну.
- Весь из себя… - бормочет Вера Павловна и отводит взгляд.
- Я сказала ему, что это, - Лиза гладит себя по животу, - не его работа.
После этих слов Лизы наступает молчание. Вера Павловна долго смотрит на живот Лизы, потом переводит взгляд на её лицо. Борис Борисенко суёт сигарету в рот, отходит к окну и смотрит в окно.
- А это и не могло быть его работой. – Вера Павловна усмехается.  – Так Евдокимов?
- Увы, но так, - отвечает Евдокимов.
- Так что, не по адресу, мадам. – Вера Павловна тяжело вздыхает, и после этих её слов все молчат.
 - Он вообще-то без работы не может, - нарушает молчание Евдокимов. -Трудоболик, одно слово, чёрт подери. Я говорю ему…
- Прошло десять дней! – громко говорит Лиза. - На носу восьмое марта.
Из комнаты Серёжи доносятся голоса:
- Его нет уже десять дней! – говорит первый голос.
- А этим всё по барабану! – говорит второй.
- Тише! О чём это они там?! – говорит третий.
- О его работе! – говорит четвёртый, и голос четвёртого сливается с дружным хохотом.
- Какой же я дурак! – Евдокимов хлопает себя по лбу. - Осёл! И-ди-от! Вспомнил! Он же в клубе! Там у них какие-то проблемы с аквалангами. Двадцать третьего! Точно! Ночью! Сразу! Эх, вы же понимаете, акваланг – это такая вещь!.. Вон его маска, ласты… И ружьё есть! Он ждёт этого июля, как не знаю что.
- Склероз! – улыбается Вера Павловна.
– Великая сила склероз. – Борис Борисенко мнёт сигарету и кладёт её в карман брюк. – Он всегда приходит на помощь во время. Ну, - он вздыхает. - Всё ясно. Расходиться пора. Уж утро близится!..
- Я знала одного сексопила. – Лиза зевает, встаёт и начинает что-то искать. - Свою многоразовость он оправдывал могучим склерозом. И при этом всегда поглаживал свой лысый сократовский лоб… Где моя одежда?
- Вы были одеты? – усмехается Борис Борисенко.
- Я даже и не знаю, радоваться ли вашему подарку Серёже или не радоваться. – Вера Павловна подходит к Лизе. - Ведь всё-таки подарок. А с другой стороны, почему это должно быть именно его работой. – Она усмехается. - Вон сколько этих, - она кивает на Бориса Борисенко, гладит по голове Евдокимова. - Ну, трудоболик, но не до такой же степени.
- Ну, по коням, дамы и господа, - говорит Борис Борисенко и подаёт Лизе плащ.
- Бред! Это же бред! – говорит Лиза трагическим голосом. - Нет его в никаком клубе. И давно уже не было. И уже никогда не будет
Становится тихо.
- Да что вы всё в прошедшем да в прошедшем! – кричит вдруг Вера Павловна.
- В прошедшем, в будущем, это дело поправимо, - лепечет Евдокимов. В руках у него появляется откуда-то утюг. - А не починить ли нам утюжок!? А!?
Из комнаты Серёжи раздаётся взрыв хохота.
- Вот и утюг всплыл! – говорит один голос.
- А ты ещё спрашивала, к чему утюг, - говорит другой.
Евдокимов начинает что-то напевать, заглядывает в комнату Серёжи, голоса там стихают. Евдокимов с утюгом в руке с важным видом прохаживается по комнате. Из комнаты раздаётся новый взрыв хохота.
- Тише! – кричит кто-то.
- Совместить полезное с приятным. А!? – Евдокимов задумчиво разглядывает утюг. - И дёрнул же меня чёрт выйти замуж  за учителя! Учительницу  литературы! – Он проводит утюгом по голове. - Не знаю, какой идиот вообще придумал эти театры? Сидят в зале как будто бы нормальные люди. Едят, пьют, кушают…короче, спят. Всё нормально, и вдруг выходит на сцену мужик, который  и бреется  то всего один раз в месяц перед спектаклем. В жизни мужик как мужик: пьёт, курит… Ну, и вот выходит на сцену Чацким, например. Помните этого идиота, что за границей лечился? И говорит так серьёзно-серьёзно: Быть или не быть!? Хотя сам-то прекрасно знает, что быть!.. или не быть! – Он проводит утюгом по груди. - Или висит на сцене ружьё. Зачем?..
Вера Павловна хватает Евдокимова за руку и отводит к окну.
- Не надо тебе было ходить с эти мутюгом, - говорить она. – Ещё подумают… Боже! - На её лице появляется ужас. - Я совсем всё забыла… И Чацкого и всё…
- А что там помнить! – кричит кто-то из комнаты Серёжи, перебивая Веру Павловну. - Даже мы прекрасно помним эту пьеску «Горе от умища».
В комнате Серёжи раздаётся хохот.
- Всё смешалось в этом мире, - говорит Вера Павловна и тянет Евдокимова в прихожую.- Теперь они уж точно никого не ждут, - шепчет она ему в прихожей.
- Ждут, ждут, и ещё как ждут, - говорит Евдокимов, глядя в потолок. -  Сидят, стоят и ждут. Уж мне то поверь. Интуиция!
- Они уже не его ждут, - говорит Вера Павловна, оглядываясь с опаской. - Они уже чего-то ждут. А у этой Лизы, - она показывает  пальцем Евдокимову, чтобы  он приблизился к ней поближе, и шепчет ему на ухо, - что-то с южным полушарием. Именно с южным! Да и Борис сегодня какой-то. А эти, почти детишки! Кто они? Что они?
- Одного из них я где-то видел, - говорит Евдокимов.
Взрыв хохота из комнаты Серёжи прерывают их перешёптывание, и они вбегают в комнату. Борис Борисенко смотрит телевизор. Лиза сидит в кресле с закрытыми глазами. Спит?
- Почему? Почему? – тихо говорит Вера Павловна. -  Уже давно полодиннадцатого. Давным  - давно.
- Да-а-а, – Лиза беззвучно смеётся, встаёт, берёт плащ и шляпку, глядя на Бориса Борисенко, - можно подумать, - она заглядывает в чашки, - можно подумать, -подходит к Вере Павловне, - вам нужен Серж… Помогите одеться! – Она протягивает Вере Павловне плащ.
Вера Павловна смотрит на Лизу удивлённо. Не дождавшись помощи, Лиза падает в кресло, запрокидывает голову и смотрит в потолок.
- Этот Серж никому не нужен, - говорит она. -  Нет. Никому. Одному нужен начальник, точней: нужен так, что не нужен.
- Сейчас пойдут философия, мораль, сентенция, - раздаётся голос из комнаты Серёжи.
- Что такое сентенция? – спрашивает другой голос.
- Сентенция – от латинского sententia, - кричит Лиза, -  что значит: мысль, изречение, приговор. Мне больше нравится « приговор». Так вот, продолжим, - говорит она тише. - Другим нужен сын. Кому-то, - она встаёт, подходит к зеркалу и разглядывает себя,- кому-то – муж.
Вера Павловна тем временем выходит в прихожую, крадётся к входной двери, прикладывает голову к двери, прислушивается и резко открывает дверь. Свет из прихожей освещает женщину, которая цепляется за косяк двери, что б не упасть: она, видимо, смотрела в замочную скважину.
- Павловна! – громко говорит женщина. – А за уборочку! – И, приподнимаясь на носках, пытается заглянуть поверх Веры Павловны в квартиру. Вера Павловна тоже приподнимается на носках, мешая ей заглянуть в квартиру.
- Анька! Анька! – прозвучало несколько голосов одновременно из комнаты Серёжи.
- Ты б ещё позже пришла, - говорит Вера Павловна.
- Позже - не позже, платите, - говорит женщина.
- Хорошо. – Вера Павловна прикрывает дверь, подходит к трюмо, поправляет волосы и кричит: - Евдокимов, не видел, тут кошелёк лежал?! – Ей отвечает тишина. - Здесь же лежал. – Она роется в карманах пальто на вешалке. - О! И шубы нет!.. Евдокимов! - Она заходит в комнату и шепчет ему в ухо: - Надо быстро расплатиться. Очень быстро.
Борис Борисенко вдруг резко оживляется, суетится, копается в карманах пиджака и протягивает Вере Павловне кошелёк.
- Это такая женщина, - говорит Вера Павловна. - Надо быстро расплатиться и…Что знает Анька, то знают все. – Она берёт кошелёк, разглядывает его. - Очень на мой похож. - Удивлённо пожимает плечами, берёт деньги, выходит из комнаты и наталкивается в прихожей на женщину. – Ты уже здесь?! -  Суёт ей деньги и выталкивает её за дверь.
– ВЭПЭ, – кричит уже из-за двери женщина, - такой бомонд! Только священника не хватает да…
Вера Павловна возвращается в комнату с задумчивым видом.
- Евдокимов! – Она ищет взглядом Евдокимова. - Что она нам лепит?! Чушь. Чушь. У неё явные сдвиги в крайнем полушарии. Никому не нужен! – Она садится за стол и обхватывает ладонями лицо.
- Я только сейчас поняла, о какой стене он говорил, - говорит Лиза, глядя в потолок. - Только б стену преодолеть…Евдокимов! Вы понимаете?
Евдокимов делает вид, что ничего не слышит.
- Евдокимов! – громче говорит Лиза. - Или как вас там, Простоевдокимов, вы же почти этот… как его? Светило! Вы… - она поворачивается к Борису Борисенко. - А может вы?!
- Не понял, не понял, не понял, - скороговоркой говорит Борис Борисенко, и видно, что он сдерживает смех. - Я,  наверно, что-то пропустил. И почему я, собственно, должен молчать!..
- Как сказано « собственно»! – раздаётся голос из комнаты Серёжи. -  Старая школа! – И хохот.
- Нет, нет, нет, - говорит Лиза, она смотрит по сторонам, как будто кого-то ищет. - Уже бесполезно. Бесполезно! Стена. Я знаю одну стену на Кавказе, называется « Скала…» - Она подходит к Борису Борисено. - И ещё эта сучка… Так?.. Дайте сигаретку, что-то…
- Я не курю, - испуганно говорит Борис Борисенко. – У меня нет сигарет…это, - он достаёт из кармана сигарету, - только камуфляж. – Ты ж… Вы ж знаете…
Лиза резко бьёт Бориса Борисенко коленом в пах и говорит зло:
- И это тоже камуфляж?!  - Она смеётся.
- Ой! – Борис Борисенко от резкого удара сгибается. - Ой-ё-ё-ой! – и в согнутом виде он вбегает в комнату Серёжи.
- Смотрите, смотрите!  – летят голоса из комнаты Серёжи. И хохот.
- Ни стыда ни совести  у людей, - говорит Вера Павловна.
-Да-да-да! – Из комнаты Серёжи выходит Борис Борисенко, он причёсывается, лицо его подчёркнуто серьёзное. - Надо разойтись, - говорит он. – Всем надо уйти сразу… Даже, если он сейчас придёт. Поздно…
- Ночевать то он придёт! – уверенно говорит Евдокимов.
- Почему именно сюда, а не домой? – спрашивает Лиза, улыбаясь.
Вера Павловна начинает истерично смеяться.
- Что с вами? – спрашивает её Борис Борисенко. - Может милицию вызвать? – Он смотрит на Лизу.
- Летицию! – говорит Лиза и хохочет.
Вера Павловна отталкивает Бориса Борисенко, подходит к Лизе и пытается пощупать  её лоб. Лиза отстраняется.
 - Женщина, вы больны! У вас жар! – говорит Вера Павловна.
- Поздно уже. – Борис Борисенко, смотрит в зеркало и причёсывается. - Очень поздно.
- А вы только заметили! – говорит Лиза Вере Павловне и смеётся. -  И с полушарием вы опоздали.
Взрыв хохота из комнаты Серёжи.
- Тише! – кричит кто-то оттуда.
- Мы уходим всё дальше и дальше. – Лиза задумчиво выходит из комнаты в прихожую. - От себя. Ото всех… - Она начинает плакать. - Мы теряем друг друга, - говорит сквозь плач, -  а делаем вид, что всё окей. Мы целуемся, пьём, болтаем, а думаем… Нет, мы даже и о себе не думаем.
- Какая диалектика, – смеётся кто-то из комнаты Серёжи.
- Дикция! Идиот! - поправляет кто-то.
- Молчите, болваны! – звучит голос девушки.
- Я пас. – Борис Борисенко засовывает расчёску в карман пиджака. - Я пойду. – Он выходит в прихожую и смотрит на Лизу. - Это уже… Очнитесь! Стариков пожалейте… Посмотрите! Сколько нас здесь, а всё…
- Мы здесь, а он там, и никому не нужен, - всхлипывает Лиза. - Ни вам, - она, глядя на Бориса Борисенко, возвращается в комнату, - ни вам, - останавливается около Евдокимова, -  и даже ни вам, - улыбается Вере Павловне.
- Женщина!.. – Вера Павловна прижимает руки к груди.
– Ещё одна святоша, - говорит с ухмылкой Борис Борисенко, войдя в комнату. - Святоша! Посмотрите  на неё! – Он смотрит на Лизу. - А вам кто нужен? Сказать? – Он улыбается.
- Ну-ка, ну-ка. - Лиза тоже улыбается.
- Это и так всем ясно, - говорит Борис Борисенко вдруг нерешительно и пожимает плечами.
- И мне  тоже. – Лиза перестаёт улыбаться и подходит к Вере Павловне. - Кстати, о вас…
- Выключите, наконец, этого Баха! – кричит вдруг Вера Павловна. - Как на похоронах!
- Бах уже десять дней не звучит, - говорит Лиза. -  И почему как?
- Евдокимов! – кричит Вера Павловна, - ты когда-нибудь видел такой скандал?! Нам ещё скандалистки в доме не хватало. - Она подходит к Евдокимову и сильно бьёт его по спине. – Евдокимов!
Гаснет  свет и становится тихо-тихо.

- Молодец,  ну и молодец ты, Евдокимушка, - говорит Вера Павловна голосом близким к истерическому.
- Это  невероятно… Это не я…Это… - оправдываясь лепечет Евдокимов.
Из комнаты Серёжи летит хохот.
- Темнота длуг молодёжи, пионелов и школников! - говорит кто-то.
- Ой! Извините… - говорит ещё кто-то. -  У кого спички…
- А спички где!?
- А свечи есть?
- Стойте все и не двигайтесь! – кричит вдруг Евдокимов и хохочет. - Я вспомнил! На новый год…

Громкий стук в дверь перебивает Евдокимова. Мгновенно все умолкают. Стук повторяется.
- Стойте, не двигайтесь, - испуганно говорит Евдокимов, - я сейчас…
 - Как темно-о-о, - хрипит вдруг в темноте мужской голос. - Не видно ни зги. – Кто-то чиркает спичкой и поджигает кусок газеты.
Пламя факела освещает человека в тулупе по уши, голова перевязана косынкой так, что выглядывают только глаза, нос и усы, похоже, переходящие в бороду. Человек в тулупе разглядывает всех.
- Сергей, ну и народище ты собрал! – говорит человек в тулупе. – Сергей!
- Стой! Что надо? – говорит Евдокимов.
- Я к Сергею, папаша, - говорит человек в тулупе. Факел в его руке начинает гаснуть.
- Старая, ты что, забыла? – кричит Евдокимов. - Серёга на новый год обвешал весь дом свечками…
- Обвесил! Евдокимов. Обвесил. – Вера Павловна говорит виноватым голосом. - Где же эти спички?
Борис Борисенко протягивает Вере Павловне спички. Вера Павловна ходит по комнате и зажигает
свечи.
- Теперь совсем другое дело, - человек в тулупе бросает остатки газеты  на пол и гасит их ногой.
- Может вы скажете… - начинает говорить Евдокимов.
- Па-па-ша-а, - перебивает его человек в тулупе, - тихо и спокойно…
- Нам ещё бомжей не хватало! - возмущается Вера Павловна. - Евдокимов, ты только посмотри на это чучело, классический бомж. – Она громко принюхивается. -  Нам …
- Ну-ка, ну-ка, мамаша. – Человек в тулупе поворачивает голову ухом в сторону Веры Павловны и декламирует вдруг басом: - Бомжей нам только не хватало! Да посмотрите вы в окно! Там такой марток завьюжил… А можете и не смотреть. – Декламируя, он ходит по комнате и всех разглядывает. – Сергей, ты где?.. Кончай…
- Его. Нет. Дома. – Вера Павловна говорит, чеканя каждое слово. В голосе её зло, раздражение.
- Ма-ма-ша, не надо врать! – Говорит человек в тулупе. - Я проходил мимо и увидел его силуэт. – Он заглядывает под стол, под диван.
- Что значит: увидел его силуэт? – вмешивается в разговор Борис Борисенко.
- Что? Кто? А-а-а! – Человек в тулупе смотрит на Бориса Борисенко. - Просто! Я шёл мимо. Был снег. По небу плыли тучи … Всё как у Высоцкого. Я заглянул в окно…
- Ещё один сумашедший! – Вера Павловна падает в кресло. - Девятый этаж! И он заглянул в окно! У них что, слёт что ли на девятом этаже сегодня!? Те забрались в его комнату, эта…
- Можно мне сказать, мамаша? – останавливает её человек в тулупе и поднимает правую руку.
Из комнаты Серёжи летят возмущённые голоса:
- Дайте человеку сказать!.. Вообще обнаглели… - И летит хохот.
- Пусть говорит. – Вера Павловна тяжело вздыхает. - Мне уже всё равно.
- Благодарю, - говорит человек в тулупе. - Во-первых, все девятиэтажки одинаковые, и всё отовсюду видно; а во-вторых, вы, мамаша, не пробовали себя в поэзии?
- Евдокимо-о-ов! – стонет Вера Павловна.
- Так во-о-от, - человек в тулупе потирает руками, - смотрю в окно: никого, один Сергей…
- Как это никого? – возмущается Евдокимов. – А мы?
- Он, видимо, не в то окно посмотрел, - говорит Борис Борисенко.
- Никогошеньки! – продолжает человек в тулупе. - Только силуэт Сергея…
- Так силуэт его или он сам? – спрашивает с ухмылкой Лиза. – Это уже очень существенно.
- Вы, молодой человек, ошибаетесь! – громко говорит Евдокимов. - Ни силуэта Серёги ни, тем более, самого Серёги дома нет! И, вообще, он раньше…
- Сходи! Посмотри! – стонет Вера Павловна. - Может здесь действительно что-то есть.
Человек в тулупе подходит к Лизе и разглядывает её голову
- Странно! – говорит он. - Эпиляция или прическа? Если прическа, то… - Он отходит от Лизы. - Как здесь душно! И темно! И много…Что эт вас так много всех… Постой-постой… Не тот ли это случай: как на именины, так никого; как  на похороны, так все?! А?
- Евдокимов! – стонет Вера Павловна. - Что он несёт!?
- К утру точно всё занесёт, - смеётся человек в тулупе. - И мы, как Атлантида, в снегах России…
- Идите, идите, молодой человек, - перебивает его Вера Павловна. -  Серёжи нет. Он ещё с работы не пришел.
- С работы? – Человек в тулупе задумывается. - Ах, с рабо-о-оты.  Слыхали? С работы.
- Возвратился он с работы… - начинает кто-то петь в комнате Серёжи.
- Да я, впрочем,  случайно  здесь, - говорит человек в тулупе. - Дело случая. Зашёл к дяде Коле, Сергей его знает: вот такая шевелюра и тоже, - он смотрит на Лизу, - чем-то пахнет. Говорю ему, что прикупил одну старушку…Что там все эти современные дамы! Хотел перед Сергеем шикануть. Весь город оббегал.
- Зачем же так поздно, - ехидно говорит Вера Павловна. - Можно было б и с утра. Завтра, например.
- Завтра? – Человек в тулупе подходит к Вере Павловне. - Я и сегодня, похоже, что опоздал.
После этих слов некоторое время все молчат.
- Бомж, а бомж, - нарушает молчание Вера Павловна, брезгливо разглядывая человека в тулупе, - что-то вы приуныли.
- Мамаша, - человек в тулупе отходит от Веры Павловны, - не надо так легко и безответственно бросаться иностранными словами, не имея понятия о их смысле… Вы, наверно, и высшее имеете? А? Если не секрет?
- Ну, допустим, - настороженно говорит Вера Павловна.
- Неплохо. – Человек в тулупе зевает. - Устал я что-то вдруг. О-о! – он смотрит на стол. - И Чайковским увлекаетесь! - Берёт со стола чайник и пьёт из носика, издавая громкие глотательные звуки. -  А хороши остатки! Полгода…
- Какой ужас! – Вера Павловна качает головой.
- Вышвырнуть его? – спрашивает Евдокимов.
- Подожди, хозяин. – Человек в тулупе выставляет перед собой руки и садится на пол, зевает. - Я действительно что-то устал. Я сейчас. И чего я сюда припёрся?! Самое лучшее для вас для всех, если он, этот - как вы его называете – Серёжа, Серж, Серёга стоит в очереди за цветами… Нет - нет, не в очереди, а среди цветов и никак не может выбрать… и не потому, что деньги считает…
- Эй, бомжик! – говорит Борис Борисенко и вдруг начинает смеяться, - может хватит? А? Лиза, а вы как…
- Пусть продолжает, - улыбается Лиза. – Мне нравится эта театральная семейка.
- А почему?! – Вера Павловна подходит к человеку в тулупе и толкает его ногой в спину. - Почему?
- Спасибо, – говорит человек в тулупе в сторону Лизы и поворачивается к Вере Павловне. -  Но скорей всего он лежит в цветах. Весь в цветах!
- Евдокимов! – кричит Вера Павловна и продолжает шёпотом: - Пожалуйста, вышвырни его! И погромче!
- Не надо, ма…маша, не надо. – Человек в тулупе встаёт с пола и отходит к двери. - Всё это не так. – Он зевает. - Это совсем не так. Вы даже и не догадываетесь, как всё это и что всё это совсем не так.
-Эй, нетаккакист, - говорит Борис Борисенко, он подходит к человеку в тулупе. - Ба-а-а! Да ты же, батенька, пьян! В стельку!
- С тобой я не пил, - говорит человек в тулупе, и они некоторое время разглядывают друг друга. В глазах обоих злость.-  Зато я знаю, где ваш этот как его… - человек в тулупе переводит взгляд на Лизу.
- Где? – в один голос спрашивают Вера Павловна и Евдокимов.
- Где? – долетает голос из комнаты Серёжи, и тут же вслед за ним оттуда летит хохот.
- Мамаша, пару сотен, и он ваш, - говорит человек в тулупе, пятясь из комнаты в прихожую.
- Какой ужас, - шепчет Вера Павловна. - Как всё это низко…
- Молчите все! – кричит Евдокимов, он подбегает к человеку в тулупе и замахивается на него рукой.
– Па… - человек в тулупе выставляет перед собой руки для защиты, - папаша, - он делает глотательное движение, - всё, ухожу. У-хо-жу! – И пятится к входной двери. - И свечи у вас что-то быстро гаснут. Наверно, дешёвые. А Сергей, наверно, у себя в новой шикарной квартирке…
- В новой квартире? – Вера Павловна прижимает руки к груди.
- Кому ты веришь? – Евдокимов надвигается на человека в тулупе. - Какая новая квартира?
- Да! Купил перед новым годом. Надо ж во что-то деньги вложить. Да и… - Человек в тулупе выглядывает из прихожей и смотрит на Лизу. - Что-то свечи ваши совсем никакие… Всё-всё, ухожу. – Он идёт к выходу, оборачивается, чешет нос. – Ещё пару слов. О бомжах, во-первых, какой бомж не пьян или не мечтает об этом; а во-вторых, бомж – это человек. – Он кашляет. -  Без! Общества! Мужа и или Жены! Вот и всё. У-хо-жу.  – Последние слова прозвучали одновременно со звуком захлопнувшейся двери.
Человек в тулупе ушёл.
Свечи в комнате светят слабо. Полутемно и тихо. Вера Павловна подходит к окну, смотрит в окно.
- Вот и всё. – Она всхлипывает; потом вдруг  яростно пытается распахнуть окно и высунуться. Пыхтит, ругается. – Посмотри! Посмотри! – кричит она, оборачивается, пристально смотрит на Евдокимова. - Евдокимов… Ты ничего не заметил? Ты ж у нас этот, как его…
- Я? – Евдокимов оглядывается.
- Никто ничего не заметил? Неужели вы ничего не заметили? – Вера Павловна говорит, и в глазах её ужас. Она смотрит на Лизу. - И вы, Лиза, ничего не заметили?
- Я? – Лиза усмехается, встаёт, надевает шляпку. – Я всегда всё замечаю. Увы!
- И вы, Борис? – Вера Павловна смотрит на Бориса Борисенко.
- Это сразу было видно, - решительно говорит Борис Борисенко. - Пора. Хватит. Сыт.
- Как же так?! – Вера Павловна обхватывает голову. - Боже мой! Как же он зарос за эти десять дней. Он даже сказал: Мама. Вы же все слышали… Евдокимов, неужели ты ничего не заметил и ничего не понял?! Это же был Серёжа! Наш Серёжа! Догони его немедленно…
- Сейчас, свечи сменю. – Евдокимов засуетился.
- Немедленно! – кричит Вера Павловна. - Иначе…
- Хорошо… сейчас… обуюсь только… - Евдокимов мечется по комнате. – Кто-нибудь свечи…
- Немедленно! – истерично кричит Вера Павловна.
Свечи гаснут почти одновременно. Становится темно.
- Всё, расходимся, – звучит голос Лизы. – Занавес!
- Подождите, я сейчас… я быстро, - бормочет Евдокимов. - Даже обуваться не буду.
Из комнаты Серёжи летит дикий хохот.
Потом слышно топанье босых ног.
- Пожалуй, я тоже его догоню, - звучит голос Бориса Борисенко.
- И я! И я!… - летит из комнаты Серёжи. - Может у Камчатки или у Владика и догоним, - говорит кто-то с зажжённой зажигалкой. – И толпа с хохотом проносится через комнату. Голоса и шаги стихают. Становится тихо.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

На фоне окна появляется силуэт Веры Павловны. Через некоторое время рядом с ней  появляется силуэт Евдокимова.
- Ну? – спрашивает Вера Павловна.
- Я выбежал, а он стоит на остановке и курит, - отвечает с отдышкой Евдокимов.
- Кто он? – спрашивает Вера Павловна.
- Как кто? Он!  - говорит Евдокимов. – Потом выходят эти двое…
- Кто эти? Кто двое? – с раздражением в голосе говорит Вера Павловна.
- Да эти! Которые двое! – Евдокимов вдруг начинает смеяться. – Они подходят к нему. Она вытаскивает из пуза какой-то свёрток, бросает на асфальт и бьёт его ногами и кричит: «Как вы мне надоели! Оба! И когда ж вы поедете на это своё чёртово море и порешаете там все свои вопросы?! Когда?!» – Ловит такси и уезжает. А эти двое… Сначала я подумал, что они начнут бить друг другу морды, ну, так со стороны смотрелось. Нет! Они только постояли друг против друга, выкрикнули друг другу по паре ласковых слов и разошлись в разные стороны.
- Кто эти, кто те? Я так запуталась в этих он, она, оне, - говорит Вера Павловна. – О, господи! Я так и знала. Так и знала…
- Я сделал всё, что было в моих силах, и…  - оправдываясь, говорит Евдокимов.
- Проясняется, - говорит Вера Павловна. - Смотри, звёзды.
- Где? Где? – Профиль Евдокимова сначала обозначается слева от неё, потом справа.
- Пока тебя не было, тут волки выли. Не слыхал? – спрашивает Вера Павловна.
- Волки? – Евдокимов пожимает плечами. – Какие ещё волки? Это внутренний мир, это…
За окном с грохотом проносится мотоцикл.
- Вот и грачи прилетели, - грустно говорит Вера Павловна.
- Да-а-а, - тянет Евдокимов. 
- Темнеет, - говорит Вера Павловна. Она поворачивает голову в сторону Евдокимова и начинает выть.
- Не плачь, - говорит Евдокимов и подвывает ей.




23 июля 2008.