Как мы выбирали мэра в Провансе

Часть 1

Однажды, в студеную зимнюю пору, когда градусник опускался к ночи и до нуля, а в полдень легкий бриз со стороны Африки прогревал воздух благословенной Лазурки едва до десяти градусов, катились мы с другом сердечным по узким дорогам Прованса. Вылазка в Монте-Карло была короткой, проигрыш неразорительным, Дюкасс снова не подкачал…  Африканский ветер щекотал ноздри ароматами пряных южных трав. Согласие в выборе места для легкого перекуса установило бы окончательную гармонию, но в Провансе с его щедротами и соблазнами достигнуть  такого согласия  всегда непросто…

На развилке, за которой одна дорога вела в Безансон, а другая – в уездный город N (по причинам, которые вскоре станут понятными читателю,  называть я его не буду), брат-мусью остановился и впал в задумчивость, которая в свое время и погубила буриданова осла. Ни нетерпеливое дудение застрявших сзади машин, ни кулак разгневанного фермера, вынужденного объезжать на тракторе по обочине двух dadais (в мягком переводе – придурков) – ничто не могло вывести из этого состояния сердечного друга. В Безансоне нас ждал знаменитый местный деликатес: бараньи ножки, облитые горящим кальвадосом, а затем оставленные тушиться в печи с луком, красным перцем, тимьяном, розмарином и чесноком часов минимум на восемь, в течение которых ножки обильно поливают белым вином. А что нас ждало в уездном городе N. – не будучи уроженцем местных просторов, я знать не мог. Брат-мусью, проведший в соседних горах счастливое буржуазное детство, знал – и тяжкая доля выбора легла на его плечи.

Наконец он вспомнил, что в городе N живет его школьный друг, и при  равных гастрономических условиях участь безансонских бараньих ножек, томившихся с утра в ожидании заезжих обжор, была решена. Выбор был сделан в пользу крепкой  мужской дружбы… и устриц, которыми  город N издавна славился в узком кругу провансальских  знатоков.

Для уездного города N этот  выбор имел самые роковые последствия.

Выйдя из оцепенения, камарад дал по газам, развернулся по встречной, и через минуту трактор разгневанного фермера растаял в зеркале заднего вида (тот все еще размахивал кулаком и сыпал ругательствами  в адрес городских бездельников).

И мы въехали в ничего не подозревающий город N.


Часть 2

(спустя годы я все еще вспоминаю его центральную, да, собственно, и единственную улицу с рядами старых платанов, фонтанами, в которых поили лошадей гвардейцы  возвратившегося – к ужасу всей остальной Европы –  императора, потемневшие каменные статуи, потрескавшийся кувшин  в руках бронзовой нимфы, из которого в круглую каменную чашу бассейна  лилась широкая струя, кафе с тесными рядами столиков лицом к улице, мощеную горбатую площадь с деревянными лотками и киосками, узкие переулки, разбегающиеся по сторонам проспекта, спрятавшиеся в подворотнях шумные переполненные  рестораны, чьи безымянные повара не оставили  бы Дюкассу никаких шансов, каменные лестницы парадных подъездов с непременными медными табличками адвокатских бюро на дубовых дверях, утреннюю местную газету, совершающую ежедневный подвиг поиска новостей в местах, где новостей не случается годами, лимонные тарталетки в патиссерии  напротив фонтана с нимфой, подернутые патиной старинные уличные фонари, яростно-алые томаты и усыпанную сверкающими брызгами петрушку на лотке уличной зеленщицы,  фиолетовые сумерки и запах апельсинового джема на горячем тосте, поджаренном на чугунной сковороде с янтарно-зеленым оливковым маслом местного розлива (не упоминайте в присутствии жителей города N и его окрестностей про лигурийские, тосканские или сицилийские масла  во избежание ненужных обид и прочих неприятностей – здесь все знают, что лучшее в мире оливковое масло делает дядюшка Гийо, председатель местного кооператива)…

И, конечно, устрицы…

Предупрежденный по мобиле  друг моего друга (который, как известно, мой друг) ждал нас за одним из двух столиков перед дверями рыбной лавки прямо напротив мэрии.  После положенных в этих краях bisous – слово ошибочно переводится как „поцелуй“, на самом же деле это деликатное трение скулами с последующим целованием воздуха за ухом – мы уселись за шаткий трехногий столик, который, возможно, помнил возвращение императора , как помнила его нимфа с кувшином  - брызги из фонтана иногда долетали до нас. Друг моего друга сообщил, что в особенно лютые зимы фонтаны отключают, и на его памяти такое случалось аж четыре раза.  Я посочувствовал жителю этих суровых мест, а потом сказал, что на моей родине фонтаны включают не каждое лето – что было шуткой лишь отчасти.

И тут из дверей вышли два марокканца и, оглядев наш столик с некоторым сомнением, будто видели его в первый раз, водрузили на него огромное латунное плато с полусотней устриц, возлежавших на горе колотого льда, с половинками лимона и кувшином лукового соуса на вершине ледяной горы. Столик жалобно скрипнул, но выдержал.

(спустя годы я все еще вспоминаю эти устрицы -  отчаянно прозрачный ледяной сок, мясистую желеобразную массу, покорно перетекающую под язык, перламутровое дно, выбор между лимоном и красным луком, или – попробуем и так – ни того ни другого, а только лед, искра закатного солнца на острой кромке раковины, незамутненная чистота, смутное беспокойство, не опережают ли тебя товарищи, незаметный подсчет опорожненных ими раковин, потом легкий укор совести, тут же смытый очередным глотком,  и снова выбор между лимоном и луком, луком и лимоном, и наконец ты спохватываешься и вспоминаешь о вине, простом местном Кото д’Экс ан Прованс, которое образует с устрицами, луком, лимоном, и  воздухом Прованса, с нимфой и ее кувшином,  косыми тенями от приземистых корявых платанов марьяж такой невиданной силы, что крепче и вообразить невозможно…  Эх!)

-Ну, чем занимаешься? – наконец спросил брат-мусью одноклассника.

Ничего нового: как и все последние десять лет,  друг моего друга боролся за пост мэра города.

Здесь нам от устриц предстоит перейти к особенностям электоральной компании в уездном городе N, хоть это и не так интересно.  Помимо адвокатов и рестораторов, город N населяют в основном пенсионеры и ушедшие на покой фермеры, успешно толкнувшие свои фермы англичанам, переселяющимся в Прованс с упорством идущего на нерест лосося.  И при таком электорате борьба за пост главы местного муниципалитета не сулила другу моего друга ничего хорошего: со времен Клемансо выборы выигрывали умеренно правые, а он был умеренно левым. К тому же в борьбе участвовал еще один кандидат, тоже левый, но еще более умеренный, хотя непонятно уже куда. Так что наш товарищ регулярно занимал свое третье место, опережая представителя коммунистов и пламенную семидесятипятилетнюю троцкистку, которая собирала уверенные полпроцента голосов. Выборы мэра в городе N походили на заезд Формулы 1 времен Михаэля Шумахера. И наш товарищ, увы, не был Шумахером.

- Он может помочь, - кивнул брат-мусью в мою сторону (я имел некоторое отношение к выборам в двух свежеиспеченных южных республиках, результат которых был предсказуем, как исход матча местной колхозной команды с „Ювентусом“, а мой товарищ как раз в это время  участвовал в выборах губернатора в одном, тоже не скажу каком, автономном округе за полярным кругом. Раз в неделю он звонил сообщить, что все еще жив, и его кандидат имеет неплохие шансы в борьбе за голоса оленеводов и активы местного перерабатывающего завода).

Кандидат в мэры печально улыбнулся, давая понять, что помочь при таком раскладе не в силах никто, а тем более „он“.  Бессменный мэр города N регулярно собирает свои сорок процентов, более умеренно левый – тридцать, наш менее умеренно левый товарищ – двадцать, и оставшиеся десять делят коммунист, троцкистка и дядюшка Гийо, политические взгляды которого электорату неизвестны, и при всей любви к нему его не избирают в мэры из опасения, что кооператив, оставшись без присмотра, перестанет выпускать самое лучшее в мире масло.  Выборы среди оленеводов и бахчеводов, конечно, важное дело, но где они, а где великая двухсотвековая французская демократия, -не сказал, но подумал наш сотрапезник. Это меня и раззадорило.

На двери рыбной лавки висел предвыборный плакат бессменного мэра. Уверенный взгляд. Величественная лысина. Властный двойной подбородок. Наш  субтильный кандидат, годившийся мэру во внуки, конечно, проигрывал ему и в тундре, и в степи… Предвыборный слоган был прост и незатейлив:

„Будущее должно быть лучшим! Дюпон“.

(мне показалось, что  для престарелой части электората это заявление могло звучать  несколько двусмысленно)

Такие плакаты украшали каждый перекресток.

-Смотри, - сказал я. После первого десятка  устриц мы перешли на ты. – Будущее должно быть лучшим, да?  А теперь?

Я достал фломастер и переправил восклицательный знак на  „que“  (чем).  Заинтересованно наблюдавшие за манипуляциями с предвыборным плакатом  марокканцы хором прочитали: „Будущее должно быть лучшим, чем Дюпон“, и огласили площадь веселым ржанием.  Черный пиар пришел в уездный город N.

-Небольшие инвестиции, несколько гопников из Марселя, ночь работы – и над вашим мэром балдеет весь город.

В глазах кандидата вспыхнула надежда. И тут же погасла.

-Нет. Этого мало. Он слишком крутой.

Я вспомнил о донесениях коллеги о ходе избирательной компании в заполярье, где тоже фигурировали  одни крутые.

-Пустим слух, что наш крутой мочится в постель.

В глазах кандидата снова вспыхнул - и снова погас огонь  надежды.

-Но есть ведь и второй кандидат… Он тоже мочится в постель? Он друг моего отца! И это… незаконно…

Темнело. Гасли окна адвокатских контор. Последняя устрица была испита, последние капли  Кото д’Экс ан Прованс пролились в бокалы. Уезжать из города N решительно не хотелось.

И мы остались. Брат-мусью на правах давнего  друга разбил постель в кабинете кандидата, я снял чердак в старой гостинице по соседству, с древним шкафом, еще более древней кроватью и пронзительным видом на черепичное море городских крыш.  За месяц до выборов мы пообещали придумать что-нибудь „законное“. И сдержали обещание!

…

Все кончилось хорошо.

Мой коллега помог своему кандидату стать начальником  заполярного округа, и, не заезжая домой, улетел в Африку, где и пребывает по сию пору, объясняя свой выбор тем, что там теплее, спокойнее, и гораздо меньше крутых,  требующих опровержения информации, что они мочатся в постель.

 Дядюшка Гийо занял пост советника мэра по сельскому хозяйству, полностью и навсегда удовлетворив свои смутные политические устремления. Каждую пятницу он повязывает галстук и отправляется в мэрию на заседание. Его кооператив по-прежнему производит „лучшее в мире“ оливковое масло.

На выборах победила коалиция левых сил с неоригинальным названием „За будущее города N“  (идея возникла и оформилась за тем же столиком во время поедания очередного устричного плато. Тридцать процентов папиного друга и двадцать нашего кандидата – и бедный месье Дюпон отправился паковать чемоданы).

Друг моего друга не стал мэром города N. Он стал вице-мэром. В кресло месье Дюпона уселся друг его папы. Победила дружба.

Раз в год, в начале сентября, вице-мэр звонит брату-мусью с сообщением об открытии очередного устричного сезона. И ведь мы когда-нибудь вернемся…