Горькая речка

ГОРЬКАЯ РЕЧКА

Мы шли по степи, мокрые, грязные, осунувшиеся. Небо стало проясняться, но все моросил дождь. Мелкий, как пыль. Он оседал на лице, собирался капельками на щеках, на носу, на ресницах. Сапоги вязли по щиколотку, скользили - под грязью лежал лед.
Я устал. Я считал шаги и думал, что хорошо бы разуться и пойти босиком. И еще думал: «Зачем все это? Кому это нужно? Мне? Им? Ему?»
Вы уверены, что они соберутся? - спросил я у Фащевского и остановился.
Спросил для того, чтобы остановиться и поговорить. И отдохнуть. Фащевский не остановился. Не повернул головы. Не ответил. Нагнувшись вперед, набычившись, он упрямо брел и брел по дороге, погруженный в какие-то свои мысли. Под мышкой он держал размокшую папку, руки - в карманах плаща.
Откуда-то появились силы, и я догнал его. Задыхаясь, пошел рядом.
– Они не соберутся, - злобно прохрипел я, заглядывая Фащевскому в лицо.
И мне хотелось, чтобы они не собрались.
Спокойно, юноша, спокойно, - процедил Фащевский.
Мне хотелось пить. Что-то клейкое собиралось на губах, наверное, оттого, что я дышал ртом. В горле хрипело.
Фащевский не замедлил шага. Он торопился. Торопился, хотя, вероятно, не был уверен, что они соберутся.
Он давно раздражал меня. С того самого дня, как я впервые познакомился с ним. Это было неделю назад.
Я сидел в его кабинете и ждал, когда он придет. Я ехал всю ночь и потому хотел спать.
Кабинет был большой, пустой и темный. Я задремал. А может быть, просто прикрыл глаза. Не помню. И тут кто-то тряхнул меня за плечо. Я увидел перед собой грузного лобастого человека с широко поставленными глазами, маленькими и строгими. Он стоял, расставив кривые ноги, руки - в карманах и смеялся. Этот смех обидел меня. Еще обиднее прозвучали слова.
Юноша, вы не перепутали контору с заезжим домом?
Нет, - сказал я, - мне нужен парторг совхоза Фащевский.
Чем могу служить, юноша? - он до боли крепко сжал мои пальцы - рука у него была большая и, как клешня, жесткая.
Я хотел сказать, что я такой же юноша, как он дедуся, но не сказал. А надо бы. Потому что вот сейчас он снова стал называть меня так: «Спокойно, юноша, спокойно». Но теперь это звучит еще язвительнее. Злее. И насмешливее.
А тогда, узнав, кто я и откуда, он словно позабыл это слово. Он подобрался, глазки укрылись за рыжими лохматыми бровями, а голос стал тих и доброжелателен.
Он слушал меня и изредка покалывал глазками. Уколет и спрячется. Исподтишка, это было неприятно.
И я понял: мы не сойдемся. Не найдем контакта, как любит говорить наш редактор. А значит я не привезу нужного материала...
Теперь я точно знаю: материала не будет. К этому все шло. К этому мы идем сейчас, продрогшие, усталые.
Конца степи нет и не видно. А уже темнеет. Уже нет сил передвигать ноги. И этот чертов фотоаппарат отбил все ребра, это от него болит шея и ноет ключица. Если дойдем до этого проклятого отделения, я выпью, наверное, ведро воды. Нет - больше.
Ему хоть бы что - прет, как трактор. От сапог летят ошметки грязи. Прет и прет. И не оглянется.
А мне главное - не подавать виду. Держаться. Держаться, во что бы то ни стало. Я понял сразу, чего он хочет. Какой дурак приедет из бригады в отделение в такую погоду? И я говорил ему об этом еще там, на центральной.
Помню, как он посмотрел на меня! «Хорошо. Оставайтесь. Я поеду один».
Надо идти вот по этой колее. Только по колее. Не так вязко. А вода - пусть. Не глубоко. Да и ноги давно уж сырые.
Сколько же мы идем? Час. Может, два. Все-таки я испорчу ему прогулку. Испорчу.
Зря я не взял у него сапоги! А ведь он предлагал их. Какая трогательная забота! А перед этим: «Не запачкайте капроновую куртку, у меня в газике грязно».
Я бы взял сапоги, если бы не это. А вообще - на кой черт я ее надел? Хотел пустить пыль в глаза новому парторгу? Знай, мол, наших.
Нет, не то. Я бы оделся так, если бы пришлось ехать в другое хозяйство. Так принято. Приезжает областной газетчик или центральный - в потертой куртке, старой фуражке, рыжих сапогах. А мы, районщики, - в шляпах, при галстуке, с папкой. Странно, почему-то я раньше об этом не думал... Дождь перестал. Но капельки воды, а может, пота, все текли по лбу, по шее. Во рту спеклось. Я попробовал расстегнуть верхнюю пуговицу куртки, но не владел пальцами. Они были как вареные и противно дрожали. Что же это? Надо, наконец, остановиться. Надо отдохнуть. Хоть минуту. Пускай он идет! Пускай топает... Стой!
«Хорошо, оставайтесь. Я пойду один» - это он сказал мне там, на центральной, когда я выразил опасение, что они не соберутся, и предложил перенести поездку. Издевался. Точно!
Оставайтесь... Как я мог остаться, когда сидел три дня у него над душой и настаивал на этом собрании! Он все тянул. Время, видите ли, горячее. Бороновать начали. И вот выбрал время. Просто решил проучить простачка. Юношу. В новой капроновой куртке...
Но нет, товарищ Фащевский, не на такого напали! Мы еще посмотрим, чья возьмет. Посмотрим. Идите, идите и покрепче прижимайте свою папочку! А мы уж как-нибудь... Не в первый раз.
Совсем темно кругом. Только голова Фащевского изредка выныривает из черноты на синюю черту горизонта. Я ориентируюсь по ней. Да по чавканью его сапог.
Кто он такой? Что за человек? Как меня надоумило поехать именно сюда? Ведь этот материал можно было бы сделать и в соседнем совхозе...
Сидел бы сейчас с Михаилом Петровичем в его квартире, попивал чаек, а может, еще что покрепче... А этот даже домой не пригласил. Вызвал завхоза и распорядился: «Отведите его к бабке Дусе на постой».
Почему к бабке Дусе? Я этому тогда не придал значения. А может, мне послышалось? А может, потому, что у этой самой бабки весь сундук, на котором я спал, кишит клопами? Они жгли меня немилосердно. Падали со стен. И пикировали с потолка.
Почему Фащевский поселил меня к бабке? Ведь он сам раньше жил у нее, его самого, небось, жгли клопы. Она мне все уши прожужжала своим квартирантом. Какой он хороший. Какой добрый отзывчивый. Давно у них таких не было! День и ночь на колесах: все ездит, ездит. Даже почту по бригадам нередко развозит.
Вот уж не парторговская обязанность! Что, ему делать нечего? Или дешевый авторитет зарабатывает? Уж не потому ли и подсунул меня этой бабке Дусе? Пусть, мол, в уши напевает.
Я не могу дальше идти. Не могу! Все! Сил нет, лягу прямо на дороге, прямо в грязь. Слышишь ты, Фащевский? Лягу в грязь и все... Но я иду, черт возьми! А где он? Куда пропал?
Фащев...щев...ский... Фаще-вский...
Где он? Куда же я без него? Завел и бросил...
Фащевский!...
Здесь я, юноша.
Ах, вот он рядом, сидит прямо на земле. Покуривает. Огонек прыгает в рукаве плаща. Голос спокойный такой.
– Они не соберутся, - сказал я, чтобы отравить ему его отдых.
Как это у него просто получается: захотел отдохнуть, сел, покуривает. А я вот уже с полчаса мучаюсь, волнуюсь, задыхаюсь...
Не в этом дело.
Как не в этом? А зачем мы идем? Вы здесь человек новый. Вы не знаете людей. А я знаю. Вы что же думаете: включил рацию, назначил, все? Да в такую погоду...
Вам сколько лет? - грубо перебил Фащевский.
Тридцать. А что?
А мне тридцать пять.
Ну и что?
Ничего. Почти ровесники.
Точно. А что?
А вы не думали: если они все-таки соберутся?
Так я и знал - прием наобум. Ради сохранения авторитета. Молодой парторг не хочет, чтобы о нем сложилось мнение как о плохом организаторе. Ясно!
Интересно, как он будет реагировать, если я ему подпущу вот такую шпильку:
Между прочим, редактор меня предупреждал...
О чем? - вяло спросил он.
О том, чтобы я не ездил в ваше хозяйство. Наобум, так сказать...
Что-то хмыкнул в ответ. Не нравится. Крутит носом.
– Посмотрите, Фащевский, огни!
Две желтые мутноватые точки колебались во тьме. Исчезали. Появлялись снова. Я их заметил давно. Но все боялся поверить.
Где? - Фащевский встал.
Вон, вон, впереди! Видите? Снова появились...
Правильно. Огни. Идет трактор «Беларусь» с прицепом...
Может, и «Беларусь», может и с прицепом, какая, собственно, разница. Главное, кончились мучения, кончилась эта постылая грязь, усталость и неизвестность.
Трактор медленно приближался. Вот уже фары слепят глаза. Я прикрываюсь от света ладонью, вижу передние колеса, блестящие от воды, елозящие по колее. Я выбегаю вперед, машу рукой:
– Стой! Стой! Остановись!
Трактор натуженно всхрапнул мотором и замер. Открылась дверца, и из кабины высунулся кто-то темный.
Куда едете? - кричу я через шум мотора.
На центральную! За семенами...
Вот что! Я корреспондент. А это - ваш парторг. Мы застряли. Бросили машину. Идем к вам в отделение. Давай, поворачивай, подвезешь... Что? Яковлевич? Какой Яковлевич? A-а! Фащевский? Да вот и он здесь...
Подошел Фащевский. Тракторист спрыгнул ему навстречу, и они о чем-то забубнили, махая руками.
Я перелез через борт прицепа. Устало повалился на что-то мягкое, кажется, мешки, сладко вытянул ноги. Швырнул в угол фотоаппарат.
Ну все! Можно сказать, добрался. Наконец-то! Поехали, что ли. Чего они там митингуют.
Ну что, корреспондент! - над бортом выросла огромная голова Фащевского. - Вы со мной или поедете на центральную?
То есть как? На какую центральную?
Он не поедет на отделение.
Вы что, смеетесь? Я вам что, мальчишка? Сколько можно? - И он снова не дал мне договорить. Что за дурная привычка перебивать на полуслове! Я все равно ему все скажу. Все! Теперь уж прорвало...
Видите, в чем дело, - пояснил Фащевский. - Ему нужно загрузиться семенами до одиннадцати часов. Утром они начинают сев...
Сев? Что вы мне тычите севом? Я что, хуже вас понимаю, что такое сев? Вы мне ответьте: зачем вы меня таскаете, когда сами не знаете...
Семен! - крикнул Фащевский трактористу. - Трогай! Корреспондент с тобой поедет... Трактор тронулся, и я поехал назад. Я поехал назад, а он пошел вперед. И стало вдруг тихо-тихо, как в немом кино.
Темная глыбистая фигура Фащевского отдалялась в зыбком отсвете фар все дальше, дальше. И вот растворилась в черноте весенней ночи. Исчезла.
Какое-то беспокойство все больше одолевало меня. Мучило. И неожиданно, как толчок, все во мне вздрогнуло и закричало: стой что ты делаешь?! Опомнись! Почему ты бежишь? Куда ты едешь? Тебе плохо, холодно и сыро... Ты устал. Ты ищешь тепла, уюта? А он ушел в ночь, в темноту.
Ты раскис в трудной дороге. Ведь ты ее боялся еще там, на центральной. Не потому ли хитрил, юлил? Да ты и сейчас хитришь, опять взялся рассуждать, когда надо действовать. Прыгай!..
Я догнал его, и мы пошли рядом. Мы молчали, тяжело дыша. Я снова считал шаги и снова думал, что хорошо бы разуться и пойти босиком.
Только один раз Фащевский обернулся и сказал:
– А редактору, между прочим, передайте привет. Мы с ним вместе учились... В партшколе.
В клубе отделения нас не ждали. Снова лил дождь. Маленький холодный зал был почти пуст.
Фащевский, - я смотрел на него, - усталой рукой нашарил в кармане какие-то таблетки и незаметно сунул их в рот.
Время прошло. Много времени. Очень много. Живу я теперь в Саратове. Тоскую иной раз по степям родным. Горько делается, душа, как вода в той речке... Как-то узнал, что Фащевский живет где-то рядом в этом большом городе. Работает директором школы...
Дай, думаю, позвоню, дай напомню Горькую речку, может откликнется, капнет на душу бальзамом воспоминания, утешит. Долго рылся в телефонном справочнике, искал-искал, нашел, наконец. Позвонил дрожащей рукой. Волновался очень. Спокойный голос спросил:
А что вы хотели?
Да ничего не хотел... Хотел вот... это самое... ну...- как вам сказать... Хотел напомнить... Нет, вспомнить... Нет... это...
А что вам надо? Я вас не помню.
Мне? Ничего...
Действительно, что мне надо? Может, я не так объяснил Фащевскому? Ничего мне не надо... Просто вспомнил Горькую речку.