Schlafless. Часть 2

III.
- Что тебе больше всего нравится делать?
- Не знаю. Много чего. Заниматься композицией, учить анатомию. Чувствовать запах красок. Искать созвездия. С тобой разговаривать.
- А люди нравятся тебе?
- Да, конечно!
- Так странно. Я видел их однажды.
- Когда видел?
- По твоим меркам, наверное, давно. Взял однажды и спустился к ним, принял облик обыкновенного прохожего.
- Да разве можно вам так делать? Вы же нас учите.
- Учителям раз в году положен отпуск, - улыбнулся ангел.
- Серьёзно, что ли?
- Шучу-шучу. На самом деле это не одобряется, но иногда нам можно взаимодействовать с людьми. Другое дело, что желающих не так много. Побывав там раз, мало кто возвращается в ваши земли и пространства. Мы любим беседовать с учениками наедине во сне, а наяву даже лучшие из них становятся толстокожими и невосприимчивыми, словно теряют органы чувств. Мне говорили об этом, но я решил убедиться воочию, и, взяв отпуск, пришёл в мир. Гулял по одному из самых оживлённых городов света, слушал разговоры людей. Немного я услышал, должен признаться. До моих ушей долетали обрывки фраз, ничего не значащих, но произносимых искусно и умело, как будто они только и учились всю жизнь лгать.
- Разве это не так?
- И нет, и да. Понимаешь.… Ведь мы к каждому из людей приходим, к каждому. Беседуем и учим. Отчего же так мало остаётся от нашего учения?
- Бывают нерадивые студенты, не стоит во всём винить учителя.
- На самом деле научить «доброму и вечному» не входит в нашу задачу. Мы должны только помочь вам вспомнить. Но так хочется вложить что-то ещё, по-вашему говоря, дать дополнительный материал.
- А я хороший студент?
- Один из моих самых способных, - ласково ответил ангел.
- И всё равно наяву я глупый глухой пень?
- Ты прекрасно ведёшь себя в мире. Мне приятно смотреть на тебя.
- Зачем это всё? Мы так чудесно ладим, а потом я забываю, и ты видишь это, и думаешь, наверное: «Какая чёрная неблагодарность!».
- Я не могу сказать. Это тебе нужно понять самостоятельно.
- Чем кончилось твоё путешествие в наш мир?
- Кажется, я попал на главную площадь. Там были удивительной красоты здания, построенные давно, но сохранившие первозданный облик благодаря трудам талантливых мастеров и работников. Люди почти все в белом; они беспрестанно жаловались на жару, говорили о ценах на воду, костюмах, торговых городках, мебели, обедах, работе; студенты и студентки обсуждали учёбу и даже при желании не могли думать ни о чём другом. Никто ничего не желал менять. Я видел, что их всё устраивало.
Я видел, о чём они думали, видел разрыв между словом произнесённым и мыслью вспыхнувшей. Я видел любезных товарищей, сквозь зубы произносящих пожелания успеха, видел подчинённого, мямлящего и не знающего, куда деть руки, стоящего перед начальником, которого он обманул так ловко, что коллеги долго ещё посмеивались над главой-недотёпой. Видел озверевших детей, играющих пред родителями в примерных отпрысков, слышал тиранов-родителей, хвастающихся несуществующими достижениями сыновей и дочерей, но если достижения и были, то никто, кроме меня, не знал об истериках и побоях, сопровождавших ненавистные занятия в кружках, секциях, школах.
Видел соревнующихся в размере заработной платы и престижности домашней техники. Видел супругов, изменяющих друг другу, но при встрече говорящих о верности. Гнилой дух! Видел мошенников, планирующих новую операцию – вот в чьих словах была искренность, искренность в желании получить лёгкую добычу!
Когда я совсем отчаялся, мне вдруг показалось, что среди грязного хора мыслей и речей пробивается едва-едва нечто замечательное, прохладное, как звёздный свет перед рассветом. Эта девочка думала о ком-то. Я не смог поймать детальный образ и понял только, что они были друзьями. Она всегда оставалась одна наедине со своими проблемами и молча переносила их, не жалуясь, не критикуя, не обвиняя. Так странно, но она понимала, что этот кто-то так устроен и не может иначе. Господин Кто-то: веселится с другими, но грустить и плакать всегда приходит к ней. Ей одной может рассказать, например, нелепую мысль, которую засмеяли бы. Ей одной сообщает всё, делится с ней планами и настроениями, не интересуясь при этом её жизнью. Девочка всё знает и терпеливо ждёт. Уже долгое время кто-то не приходил. Наверное, у него всё хорошо, и потому нужно радоваться.
- Ей бы стоило высказаться.
- Неверно. Такова была она тогда, эта девочка, и сопряжённая тогда с ней вечная роль утешительницы.
- Я не понимаю этого.
- Не бери в голову. Это было так давно.
- Что с ней сделалось?
- Ничего.
- Она умерла?
- Она была человеком.
- А она была счастлива?
- Была.
- Значит, она нашла настоящего друга?
- Пора расставаться.
- Ты мне ответь!..
- …До встречи.
IV.
Есть руки холодные, жёсткие, неуклюжие, грубые, злые. Есть руки ласковые, умелые, сильные. Из всех медсестёр я больше всего люблю Катю. Судя по голосу, она молода, но при этом очень ловка и терпелива и даже разговаривает со мной, будто знает, что я могу слышать и понимать.
Поначалу всё, что со мной делали, казалось унизительным и позорным. Как бы мне хотелось отключиться от своего тела, раз уж сознание упорно цепляется за этот мешок с костями, и хотя бы физически ничего не чувствовать! Говорят, боль – единственное доказательство, что мы живы. Отвратительно быть беспомощной. Какая-нибудь герань на подоконнике – самое несчастное существо в мире. Не могу, конечно, сказать то же самое о себе. Жертвой я себя никогда не воображала и не собираюсь. Будь на моём месте кто-то другой, их тех, открытых, нормальных, нуждающийся во внешних впечатлениях и многочисленных контактах, свихнулся бы он или выстоял? Может быть, выбрался отсюда как можно скорее. За исключением тех четырёх дней безмолвия, я по-прежнему оставалась в спокойном состоянии духа и рассуждала почти отстранённо, нисколько не боясь, фиксируя факты и напрягая память.
Родители навестили меня лишь однажды, на восьмой день после аварии. Они очень хотели приехать раньше, но несколько спектаклей не получилось отменить. Это были очень важные гастроли. Да-да, я знаю.
Почему-то здесь же находился врач. Мать при нём плакала, хоть актриса из неё посредственная, а отец умело поддерживал её. Он всегда поддакивает ей и льстит, и ей нравится это. Идеальная пара.
Приходил дядя Василий, брат отца. Когда я была маленькая, меня часто брали в театр. Дядя занимается освещением, и у меня всегда дух захватывало, когда огромную сцену озаряли мощные прожекторы, создавая иллюзию ясного дня или лунной ночи, рассвета или заката, уютного ресторана или полутёмного тупика. Мне иногда разрешали управлять пультом; сколько радости!
Приехал из Америки Костя и тайно навещал меня два раза. Об этом в семье не принято говорить. «Всё должно быть безупречно», - любит повторять мать, и все по команде забыли «позорное» поведение брата, когда он, не желая следовать заранее спланированному сценарию, улетел в Штаты делать спортивную карьеру, но в итоге не добился успеха и работал простым тренером. Отец и здесь в угоду матери с глубокомысленным видом заявлял, что грустно, когда твой собственный сын оказывается паршивой овцой, надеясь, видимо, внушить мне дух покорности.
Нельзя назвать нас с братом лучшими друзьями, но он всегда заботился обо мне, провожал в школу и встречал, катал меня, ещё маленькую, на велосипеде, а на Рождество запускал для меня петарды. Оказавшись в моей палате, увидев моё тряпочное тело, он не смог удержаться от слёз и всё сжимал мою глупую непослушную руку, умоляя меня почему-то о прощении. Второй раз принёс какие-то цветы, очень хорошие, с чудесным запахом (как ему разрешили?) и сказал, что вынужден возвращаться из-за работы. «А ты, Ксень, скорее приходи в себя. Нам тебя очень не хватает», - добавил он, хотя прекрасно знал о моих натянутых отношениях с матерью и отцом.
Дед приходит ко мне часто, раз в два дня, иногда каждый день. Его приход – всегда праздник. Мы и в детстве прекрасно ладили. Можно сказать, он меня и вырастил, пока птахи небесные гастролировали на другом конце страны или вовсе за рубежом. Дед не одобрял поведение дочери и защищал меня от капризов этой странной женщины, которая лепила из живых людей образцовую модель семьи, чтобы похвастаться, как дорогим экспонатом античных времён. Мы жили просто; она могла потратить на наряды последние деньги и даже в условиях жесточайшего кризиса кутала свои угловатые плечи в дорогие меха, улыбаясь, обнажая ровные большие зубы, предмет гордости и неустанной заботы. Больше всего на свете ей хочется, чтобы на неё смотрели, любовались, поклонялись ей. Дед ворчал: «В кого она только уродилась?». Бабушка Вера была скромной и тихой, очень терпеливой и отдавала все силы работе, а работала она простой машинисткой. Молодой Николай Доль, в то время уже известный актёр, мгновенно влюбился и ни дня не мог провести, не увидевшись с ней. Несколько лет они прожили в мире и согласии, родилась Виктория, моя мать, но скоро бабушки не стало. Слабое сердце. Дед говорит, что я очень похожа на неё, да и фотографии – тому подтверждение. Всё же она была гораздо красивее, бабушка Вера, и лицо её отличается мягкостью, кротостью. В ней словно что-то есть от святой. Напротив, черты моего лица подобраны менее тщательно, в них больше негармонии и вызова, словно вечное моё противостояние людям и обстоятельствам отразилось в них, изувечило навсегда. Любопытно, как выглядит моё лицо сейчас, когда я в таком состоянии.
- Здравствуй, внученька. Это опять я. Всё спишь, красавица моя спящая.… Проснулась бы и посмотрела, как город замело! Пробки кругом, конечно, зато на деревьях такая красота! И совсем не холодно. Вышли бы, погуляли… Да. Ты бы меня поддержала, чтоб дед твой на льду не танцевал. Зашли бы куда-нибудь, выпили кофе… Вечно пьёшь без сахара и молока, я всё удивлялся тогда, помнишь? Думал: шутишь. А у тебя ни один мускул не дрогнул, взяла и выпила. Я тоже попробовал. Куда там! А ты смеялась над стариком.… Да. Так что хватит спать, внученька. Пойдём, я попробую этот кофе, посмеёшься снова. Или просто гулять пойдём, в парк, синиц кормить. Я сало приготовлю, повесим на деревья. Или кормушки сделаем из молока. Ты мастерица их делать, с крылечком да с козырьком. Или в театр пойдём. Если ты захочешь, конечно. Шевченко готовит премьеру, бесится, волосы на себе рвёт, не успевает ничего. А виноват кто? Сам и виноват. Да тебе, наверное, неинтересны наши закулисные интриги. Ну да ладно. Просыпайся, милая. Мы в твоей комнате оставили всё как есть, только пыль иногда протираем, а так ничего не трогаем. Фотоальбомы твои на месте лежат, фотографии новые, только что распечатанные. Вот они мне говорят: так, дед, зови свою внучку! Она нас по местам разложит, надоело нам тут лежать, домой в альбом хотим! Ты ведь хочешь домой, Ксюш?
В палате так тихо, что я слышу, как работает механизм часов на руке у деда (а может, настолько мой слух обострился?). Он дышит тяжело, прерывисто. Куряка, не бережёт лёгкие совсем.
Дед уходит, а я остаюсь в том же положении. Мои руки дохлыми змеями лежат вдоль туловища, одеяло доходит до груди, лёгкие наполняются воздухом.
Спать я не могу. Или сплю и просто осознаю себя? Вегетативное состояние. Все твердят мне «Вернись», но куда же мне идти? Я здесь. Кое-кто верит, что, побывав на границе жизни и смерти, человек видит свет в конце туннеля, разговаривает с ангелоподобными. Со мной никто не говорил, ничего не показывали. Просто я спала десять дней, четыре дня боялась и три недели лежу. Может быть, во что ты веришь, то тебе и покажут? Поэтому надо верить во что-то красивое. Кто-то хочет пересмотреть свою жизнь заново. И он её видит.
А я ни во что не верила и получила – вот…