Встать на перекрестке продолжение 16

                «И выпала злая доля!»




Небеса как будто опрокинулись. На улице начался настоящий потоп. Капли с шумом разбивались о стекло, раскаты грома и сверкание молнии сотрясали пространство. Под напором ветра  резко открылась форточка, и в кухню ворвался  влажный воздух, чуть не погасив  свечу. Татьяна Павловна вскочила и, закрыв окно, вновь уселась и нетерпеливо произнесла.

- Продолжайте, Михаил Андреевич! Вы так интересно говорите!

Польщенного Пушкарева уговаривать долго не пришлось, и он продолжил.

- Почему-то сейчас вспомнил про одно дело. Помню, как пришлось мне в области, в одном крупном районном центре, лет двенадцать назад (до отмены смертной казни) защищать молодую женщину, обвиняемую в убийстве. Было ей около тридцати, работала продавщицей в киоске, проживала в собственной однокомнатной квартире, правда, ни детей, ни мужа не имела, сожительствовала, пила, но в меру, пьяницей не была. То есть, по всем меркам особо не выделялась. Хотя две судимости  имела, но так, по мелочёвке, то из магазина комплект нижнего белья стащит, то пудру с тушью.

- Может быть, еще чаю? - спохватилась вдруг Татьяна Павловна.

- С благодарностью приму сию чашу от Вас! – несколько витиевато ответил Пушкарев (по ходу освоения пространства освоения незнакомой ему кухни Михаил Андреевич немного осмелел).

Вскочив из-за стола, Татьяна Павловна принялась готовить. Наблюдая за чайными манипуляциями, Михаил Андреевич еле скрывал удовольствие во взгляде по очень простой причине – ему было тепло и хорошо.

- Ну, продолжайте! – потребовала вновь Татьяна Павловна, продолжая хлопотать возле плиты.

- Так вот! – начал было Михаил Андреевич. - Жила в этом городе семья: муж, жена и дочь, девочка лет двенадцати. Семья была дружной и обеспеченной, а по местным представлениям, и вовсе состоятельной. Мать работала в крупной фирме, часто ездила за границу, муж был директором элеватора в районе. Родители души не чаяли в своем ребенке, девочка была одаренной, способности у нее были к танцам, и в школе училась всем на удивление. Девочка в любви росла,  была веселой и приветливой. В общем, семья была как образец, как земное олицетворение счастья. Многие завидовали им, но врагов не было, да и откровенных недоброжелателей тоже.

Наступил день, когда выгнали продавщицу с работы за какую-то мелкую провинность. Осталась она без работы и без денег, а вскоре и сожитель от нее ушел к другой. Дело было давнее, в самом начале того времени, когда стали похищать детей с целью выкупа. Об этом  и по телевизору сообщалось, и в газетах часто писали. И ничего умнее она не придумала, как украсть ребенка из какой-нибудь состоятельной семьи и потребовать от родителей выкуп, может, тогда, полагала она, сожитель и вернется. Недолго думая, сделала свой выбор, видимо, знала про эту семью.

Михаил Андреевич отпил из чашки небольшой глоток чая и через мгновение произнес.

- Как говорится, жребий был брошен и выпала  злая доля. Как-то пришла она к школе, дождалась окончания уроков и, завидев девочку, подошла к ней и сказала: «твою маму милиция забрала, и она просила встретить тебя после уроков, чтобы у меня в квартире дождаться. Она плакала, очень просила тебя послушаться», - убеждала злоумышленница ребенка, -  «и еще мама велела передать, как только в милиции все выяснится, она сразу же вернется за тобой». Девочка очень испугалась, поэтому сразу же и поверила. Как же не поверить, если мама в беде?! Подружки  стояли, молча наблюдая за всем происходящим. Потом, как будто очнувшись, помчались к матери на работу, нашли её и рассказали, перебивая друг друга, что дочку какая-та страшная тетка увела куда-то.

Мать, почуяв неладное, встревожилась, прибежала к школе, начала искать. Потом подняла на ноги всех родственников и друзей. Ближе к вечеру в милицию примчалась, но люди в мундирах начали успокаивать, ничего, мол, страшного не произошло, девочка никуда не денется, найдется, наверное, просто пошла погулять.

Приведя ребенка к себе домой (квартира рядом со школой была), та открылась ей, что хочет деньги получить от родителей, поэтому и украла её. Начала предлагать написать записку, мол, какую сумму и где оставить. Девочка наотрез отказалась, та начала ее заставлять, даже самогонку пыталась насильно влить в рот, чтобы вынудить написать, но не получилось.

Девочка стойкой оказалась, сопротивлялась до последнего, за свою маму готова была жизнь отдать! Начала кричать, та ее подушкой  накрыла, чтобы крики соседи не услышали,  но не рассчитала, а ребенок возьми и задохнись под подушкой.

Перепугавшись, она вообразила, что девочка умерла (хотя признаки жизни еще были, в глубоком обмороке была, как потом экспертиза установила), и чтобы  отвести подозрения, инсценировала изнасилование бутылочкой от «Пепси». Это еще живой-то девочке! Когда стемнело, трупик вынесла из квартиры и выбросила в мусорный контейнер возле дома, потом вернулась и легла спать.

 Рано утром дворничка обнаружила страшную находку. Сразу же милиция примчалась, применили служебную собаку, которая сразу привела к дверям квартиры. Все тут же и обнаружилось.

- Боже мой! -  не удержавшись, прошептала Татьяна Павловна, присаживаясь за стол и почти затаив дыхание. -  Какой ужас!

- Так вот! - продолжал Михаил Андреевич. - К чему я об этом рассказываю? Доказательств вины было столько, что хватило бы еще на два уголовных дела. Я не буду перечислять, но все, буквально все: отпечатки пальцев,  бутылка со следами крови, лист бумаги, ручка и все остальное изобличали ее полностью. Она не признавала свою вину и все отрицала. Но не потому, что надеялась - ей поверят, сразу же освободят и она уйдет домой, в свою квартиру. Разумеется, такое напрочь исключалось, это было невозможным. Ну ладно, в первые дни еще можно было надеяться, что поверят, ну а потом как? Когда уже все стало таким очевидным, что другое невозможно было представить. Все равно продолжала настаивать на своей невиновности. Вначале мне казалось, что она надеется на чудо, но со временем понял, в чем дело.

Пушкарев замолчал, о чем-то задумавшись.

- В чем же? – напомнила Татьяна Павловна.

- Она от страха не могла признать свою вину, что своими руками убила ребенка. Она придумала версию и ухватилась за неё, как за последнюю соломинку, и все время твердила: - «Это не я!». Скорее всего, даже самой себе боялась признаться. Знаете, почему? Потому что для человека почти невозможно произнести: «Я убил!», и она боялась этих слов больше, чем собственной смерти. Я вспоминаю …  - начал было Пушкарев, но тут его перебила Татьяна Павловна, вставая из-за стола.

- Постойте! Схожу посмотрю, как малыш мой спит, минуточку, пожалуйста, подождите, - попросила она, неслышно выходя в другую комнату.

 Михаил Андреевич огляделся. Кухонька была маленькой, но  уютной, все блистало чистотой. Страшно хотелось курить, но, сколько он не осматривался в поисках пепельницы, было очевидно, что никто здесь не курит. Оставшись один, тут же вспомнил про чай. В горле пересохло: взяв чашку с чаем, залпом выпил.
 
Капли дождя продолжали биться об стекло, свеча на столе догорала. Михаил Андреевич согрелся, и уходить категорически не хотелось. Он смотрел в темноту за окном и чувствовал, как нежность волнами поднималась в его сердце.

Через минуту Татьяна Павловна вернулась. Запахнув халат плотнее, она уселась напротив и, подперев голову ладонями,  попросила:

- Продолжайте, пожалуйста.

- Вначале мне было очень тяжело, потому что зал был полон родственниками и знакомыми семьи, потерпевшей от бедствия. А что мне делать? Как здесь защищать?  Ведь обвиняли обоснованно, и её вина была очевидной. Вы, быть может, считаете по-другому? - воскликнул Пушкарев, заметив недоверчивый взгляд Татьяны Павловны, - она была ненормальной? Душевнобольной? Не-ет! Нормальной её, конечно, язык не повернется назвать, но с душевным здоровьем все было в порядке. Я-то видел, она все прекрасно осознавала. Эксперты - психиатры никаких отклонений  не обнаружили.

На суде она говорила, что  вдруг случился у нее какой-то новый сожитель, якобы трижды судимый. Он, мол, и предложил девочку украсть и получить выкуп. Под угрозами ей пришлось подчиниться, но к девочке она не прикасалась, душил и мучил сожитель.

Когда все закончилось, той же ночью  он ушел в неизвестном направлении. Но и эту версию, совершенно неправдоподобную, проверили самым тщательным образом, весь городок перевернули вверх дном. Стало очевидным - все это выдумки. Никого, кроме нее и несчастной девочки в квартире не было.

Я пытался выяснить, когда общался с подзащитной, когда же ей пришла мысль похитить ребенка. Она рассказала мне в двух словах:  сначала пыталась прогнать саму мысль об этом, а она все возвращалась и продолжала искушать. Мол, будут деньги, вернется сожитель, соседки не будут злословить, что одна осталась, без мужика. Понимаете ли, в чем дело? Если у человека в душе много добра, тогда ничто не может его заставить совершить такой тяжкий грех, как убийство невинной души. А вот если  в душе человеческой добра очень мало, вот тогда зло  находит для себя почву, прорастает корнями, как дичка (sik!). А потом эта мыслишка превращается в навязчивую идею, от которой уже не спастись.

Все это время, рассказывая про давнишнее дело, Пушкареву не давала покоя одна мысль. – Зачем? Зачем я рассказываю? Дело-то ведь ужасное, нечеловеческое, а я во всех подробностях! Нет, чтобы рассмешить, рассказать что-нибудь веселое, остроумное, а я про смерть,  про кровь, про убийство невинной души! Еще на ночь глядя!

Но слово уже было сказано, остановиться Михаил Андреевич не мог, поэтому продолжал.

 - Только после всех судов, когда я с ней встретился в последний раз для составления прошения о помиловании, она рассказала мне в двух словах, и то неохотно. Все понимала, а произнести «Я убила!» - так и не смогла. Под угрозой смерти …и не могла. Получается так, что страх этих слов сильнее страха смерти. Во как! Представляете! Я вам скажу больше, Татьяна Павловна.
В этот момент Михаил Андреевич сам пришел в некоторое изумление.

 - Если бы она прислушалась ко мне, может быть, все было бы по-другому. По крайней мере, была надежда. Она боялась даже себе признаться, поэтому и выдумала свою версию. Я кричал ей: «Если хочешь спасти жизнь свою, расскажи, как было на самом деле!» … Нет! Не могла! Даже под страхом смерти! Ничего не сказала, не призналась, а продолжала настаивать на своем. Казалось,  ну что здесь такого, просто взять и повиниться. Ну, а вдруг бы признание сыграло свою роль, ведь это был последний шанс, другого уже не будет никогда, а получается так, что вслух сказать «я убила» так и не смогла.  Слово-то страшное, до такой степени жуткое, что страшнее смерти собственной. Это все равно, что… - запнулся на мгновение Пушкарев. -  Так вот, - продолжил он после небольшой паузы, -  это можно сравнить с тем, когда человек подойдет к краю пропасти бездонной, к страшной бездне и осторожно заглядывает вниз. И только посмотрев, как сразу же в ужасе и пятится назад, а глубина жуткая, такая, что аж дух захватывает. Вы когда-нибудь приближались к краю пропасти? - вдруг спросил Михаил Андреевич.

- Я высоты боюсь, - быстро ответила Татьяна Павловна и сразу же спросила: а Вы?

- Я?! – Пушкарев задумался. – Один раз, в Крыму, на Ай-Петри. Подошел к обрыву и сразу же почувствовал, как меня тянет разбежаться и прыгнуть. Еле сдержался, чуть отошел от края, лег на землю и подполз. Так и лежал на животе и смотрел. Долго, долго…

- И что же?

- Странные чувства ощущал, волнующие! Очень хотелось прыгнуть в неё! Вот прыгну в пропасть, и все и закончится. Все мои сомнения, душевные проблемы, короче, всё ликвидируется, и наступит для меня покой. Вечный покой! Как же мне хочется покоя?! – не выдержал Михаил Андреевич. - И тут же я почувствовал… Знаете, что? – с любопытством глядя на Татьяну Петровну, воскликнул Пушкарев.

- Что же?

- Она рылась во мне, копошилась в душе!

- Кто? – прошептала Татьяна Павловна.

- Пропасть! Бездна! Так манила! – с трудом сдерживая смех, таким же шепотом ответил Пушкарев. – Но шутки шутками, а вопрос стоит. Почему так тянет броситься? Пропасть -  это черта между бытием и небытием. Ведь так тянет пройтись по черте между ними!  Иногда и перейти … хочется. А как только отойдешь от края,  так сразу же волнение и проходит. Так вот, - продолжил уже серьезным тоном Михаил Андреевич. - Другой, хоть и ужаснется, но наберется решимости, зажмурится, разбежится изо всех сил, и перепрыгнет. Невесомость продолжается буквально доли секунды и человек, еще в полете, внезапно для себя вдруг начинает осознавать, что под его ногами не бездна, а твердь, и ра-а-аз! … Он уже стоит на земле, а пропасть позади.  «Спасен! Спасен!» - кричит душа от радости и восторга. Господи! Почему дела твои неисповедимы?!

- И что с ней?

- … Расстреляли.

Огонек свечи трепетал и колебался, отбрасывая причудливые тени. Они, задумавшись, сидели в полной тишине, боясь пошелохнуться, и погруженные в пламя, неотрывно глядели на догорающую свечу.

За окном продолжался дождь.

Наконец Татьяна Павловна, сбросив с себя остатки погруженности, первой нарушила тишину и, отведя взгляд от свечи, прошептала как бы про себя:

- А может быть, действительно  с ней … кто-то был  рядом?

-  Татьяна Павловна! - Пушкарев с укоризной посмотрел на нее, - так ведь она сама в бункере, где находятся смертники, приговоренные к высшей мере, дожидаясь расстрела, куда я пришел после приговора для составления прошения о помиловании, сама мне открылась, что все выдумала. Все! Представляете! Перед смертью призналась.

Я  тогда вскричал в изумлении и в сердцах даже стукнул кулаком по столу: так почему же не сказала на суде? Всем! Почему? Терять же было нечего. Могла же, как говорится, тягар с себя снять, тяжесть греха скинуть, сбросить с плеч своих? Вы знаете … не смогла. Представляете! Сидела передо мною в наручниках, в коридоре возле открытой двери охранник с овчаркой, одним словом - смертница, и … молчала. Понимаете ли, не смогла! Только жаловалась, что горячую воду ей не дают, мол, женщинам обязаны  выдавать. А самым страшным была безнадежность.  Душу детскую, невинную, сгубила, отца с матерью уничтожила и себя, в конце концов, а сказать не смогла! Вот что значит слово – «я убила!».

- Что же она ответила?

- Ничего, молчала.

- Несчастные родители, - прошептала ошеломленно Татьяна Павловна, - а с ними что потом?

-  С ними? Ничего хорошего. Все благополучие разрушилось, как-будто рассыпался карточный домик. Отец с горя начал пить, все бросил и уехал к себе на родину, в Белоруссию, там и сгинул. Рассказывали так: ушел в лес  и не вернулся. Искали всем селом, всех на ноги подняли, милиция искала, но так и не нашли. А мать! … Не могла себе простить, что не уберегла дочку, не  успела спасти. Всю ночь металась в безумии по городу, предчувствуя беду, а утром ей сообщили, что нашли … в мусорном баке. В этот же момент утратила она рассудок. Навсегда.

Вот ведь какая история произошла. Когда девочку душили подушкой и бутылкой мучили, как раз в это время мать  вокруг  этого пятиэтажного дома, где дочь смертную муку принимала, и кружила в полном смятении. Сердце материнское привело. Чувствовала, что где-то здесь, где-то рядом, в этом доме, но где, в какой квартире,  найти так и не смогла. Так вот. Не простила себе, что не спасла своё дитя. Ведь почти рядом была, в двух шагах, а не успела! … Представляете? Не успела и … уморила себя голодом.

- Как это? – в страхе тихо произнесла Татьяна Павловна.

- У нее возникло душевное расстройство, не могла есть. Кусок в горло не лез.

- Так вот, Татьяна Павловна, - Михаил Андреевич, все время сидевший на стуле, вдруг поднялся, как будто невидимая сила толкнула его, и, почувствовав прилив сил, слегка дрожащим от волнения голосом, почти в темноте, воскликнул. - Внутри души, в самой её сути, есть особое чувство - будто бы  начинается битва между Добром и Злом за душу человеческую. Схватка начинается тогда, когда человек совершает грех тяжкий, когда он совершает убийство, проливает кровь человеческую и оскверняет землю. Вот тогда  наступает тот момент, когда судьба грядущего решается. Но все зависит от человека. Если отступит он перед бездной, тогда все! Зло захватывает душу окончательно и бесповоротно, и нет спасения человеку. Преодолеть такое препятствие не каждому дано, потому что веет от слова «Я убил!»  мраком и холодом, леденящим нечеловеческим ужасом и одновременно с него начинается спасение души человеческой.

Свеча вот-вот должна была погаснуть, остался  небольшой огарок, наконец, колеблющееся пламя, уменьшаясь в размере, превратилось в мерцающую точку. Стало темно.

Пушкарев продолжал.

- Но если человек найдет в себе мужество, силу душевную, и скажет, несмотря ни на что: «я убил!» - вот тогда происходит чудо. А как найти в душе своей мужество и храбрость? Когда в душе человека осталась хоть капелька добра, хоть чуть-чуть,  хоть самую малость, - вот тогда человек находит в себе силы сказать вслух, всем: «я убил!».  И прозвучит слово так, как будто человек встал на перекрестке людских дорог и поцеловал  землю, которую осквернил. Как говорится, разорвал на себе одежды и посыпал голову пеплом.

Вот тогда  зло со звериным оскалом, пятясь, нехотя отступает, показывая свои гнилые зубы, а Добро торжествует, и ангелы трубят в свои серебряные трубы, радуясь победе. А душа человеческая вновь переходит через грань и возвращается в жизнь. Вы представляете, радость-то  какая! А? –  с горячностью заключил Пушкарев.

Татьяна Павловна, прежде слушавшая с напряженным вниманием, тотчас  смягчившись, откинулась на спинку стула и облегченно рассмеялась каким-то удивительным смехом, как будто пригоршня хрустальных горошин рассыпалась в тот миг по полу. Пушкарев смотрел на нее, и её смех сжимал его сердце от нахлынувшей нежности. Он в изнеможении опустился на стул.

- Помогите Мише! Пожалуйста! Я прошу вас! Он добрый! - с этими словами Татьяна Павловна положила ладонь на его руку. Он замер, почувствовав тепло ладони. С языка чуть не сорвалось – я сделаю все, милая моя Татьяна Павловна, все, что в моих силах, даже больше – только я … не хочу... уходить!

И тут внезапно зажегся свет, как будто молния сверкнула. Пушкарев резко зажмурился, ведь целый час просидели при свечах в полумраке. Когда открыл, Татьяны Павловны уже не было, она умчалась в комнатку, где спал малыш, чтобы выключить лампу, испугавшись, что  свет в комнате может разбудить ребенка.

 Через несколько минут Михаил Андреевич уже выходил на улицу. Дождь закончился, небо очистилось, и лунный свет заливал  равномерно всю округу.
Только уселся в машину, как почувствовал неясное беспокойство в душе.

- Вроде все ж нормально, - пробормотал он, - ничего плохого не случилось.   
Он завел двигатель и медленно тронулся с места.

 Мысли его путались и сбивались в кучу, а беспокойство все нарастало и нарастало. 
 
- А может быть вернуться? ... – засомневался Пушкарев. Рука все еще хранила тепло её ладони. Но как?

Как вернуться, Пушкарев не знал. Глаза, халат, запах – все это требовало возврата, но пути назад не было, поэтому Михаил Андреевич смотрел вперед, крепко держась обеими руками за руль.

- Нет! - решил он. - Это глупо.

Тревога не проходила и становилась сильнее. Пытаясь определить причину, начал вслух вспоминать прошедший день.

- Может быть, оттого, что уехал, - вслух пробормотал Пушкарев, - нет, я правильно сделал, домой надо ехать. Нет, здесь совершенно что-то другое, нет и еще раз нет, - вновь шепотом произнес он, пристально глядя вперед.

Вскоре автомобиль выехал на асфальтированную улицу и набрал скорость. Впереди показались  уличные фонари. Подъехав к одному из них, автомобиль остановился. Пушкарев вышел и закурил. Дым сигареты окутал его в ночном пространстве. Докурив, Михаил Андреевич сел в машину и двинулся дальше.


                Процесс продолжается



 Перерыв закончился, и судебный процесс возобновился. Перед судом стояла официантка Мальчева.

Нервно сжимая руки и заметно волнуясь, молодая девушка невысокого роста с копной ярко-рыжих волос, рассказала о событиях девятого марта.

Следующим свидетелем была Илона Альбертовна Лесник, владелица пивного бара, полная женщина лет пятидесяти, точнее  возраст определить было невозможно из-за густого слоя макияжа. Добровольно явиться в судебное заседание Илона Альбертовна наотрез отказалась, пришлось суду прибегнуть к помощи участкового.

 Явившись, она презрительным взглядом осмотрела одежду участников процесса, после чего промолвила: «Я в баре не присутствовала и ничего сказать не могу, ничего не знаю».

На вопросы Пушкарева владелица  ответила кратко: «Каждый клиент имеет право предъявить претензии по качеству поданного блюда и потребовать его замены, либо уменьшения оплаты по счету в размере стоимости этого блюда».

- Подобные случаи были в вашей практике? – поинтересовался Михаил Андреевич.

- Я не помню, чтобы такое случалось, чтобы по требованию клиента заменяли заказанное им блюдо. Я своих подчиненных инструктирую, чтобы меня по таким поводам не беспокоили, пусть сами разбираются. Это проблема сотрудников, они сами должны добиваться полного расчета по заказу, от этого зависит их заработная плата.

- Девятого марта вечером вы находились в пивном баре? – спросил Пушкарев.

- Меня по телефону вызвала на работу бармен Майя в связи с тем, что в баре клиент убил клиента. Через пять минут я приехала и увидела на полу лежавшего мужчину в луже крови. В зале было много работников милиции. Майя рассказала мне, что клиент отказался рассчитаться за выпитое и съеденное, стал оскорблять их, а клиент по фамилии Резун вступился в защиту и потребовал расчета.

- Как часто Резун бывал в вашем заведении? - поинтересовался Пушкарев.

- Не знаю, но от Майи я  слышала, что часто. Восьмого марта Резун в баре употреблял много спиртного, а девятого марта я видела его опять около двух часов дня, по его внешнему облику были заметны признаки похмелья. В баре он пил пиво, так как восьмого марта, наверное, выпил много лишнего. Бар работает по принципу «Клиент всегда прав!». И если клиент предъявил претензию по качеству блюда, то ему должны блюдо заменить, либо вычесть его стоимость из расчета.

- Сколько было случаев, когда клиент оказывался прав? - в очередной раз поинтересовался адвокат.

- Я не знаю … не помню.

- Ну как это «не помню?» - удивился Пушкарев. - Такое было или нет?

Выслушав вопрос с необыкновенным вниманием, владелица ответила.

-  В случае возникновения конфликта работники могут вызвать меня для разрешения спора, - слегка раздраженным голосом продолжала владелица, - но я предупредила персонал, чтобы по таким поводам меня не беспокоили, пусть сами разбираются. Майя потребовала полного расчета, так как мясное блюдо было съедено. В случае неоплаты клиентом заказа, официант или бармен возмещают недостачу из своей заработной платы. Когда я приехала в бар, то увидела Федорчука, который был выпимши, но речь его была внятна, координация движений не нарушена.

Закончив отвечать на вопросы, хозяйка заведения гордо удалилась.

Жена Резуна категорически отказалась приезжать, поэтому суду пришлось огласить её показания. После гибели мужа она один единственный раз приехала в Одессу к следователю на допрос, после чего сразу же уехала домой, в Приднестровье. На кладбище не пошла.

Её показания ограничились несколькими фразами: «Резун Владимир является моим мужем, но он не проживает с семьей с 2002 года из-за того, что между нами не сложились отношения. Мне ничего не известно о его жизни в городе Одессе, кроме одного: у него там  была женщина. Иногда  муж звонил мне по телефону, в последний период нашей совместной жизни он стал много употреблять спиртных напитков и, находясь в состоянии алкогольного опьянения, мог быть агрессивным».

 Больше ничего не сказала.

Заседание закончилось. Щелкнули наручники и подсудимый, в сопровождении конвойных, спустился вниз, в подвал, а Пушкарев поднялся в кабинет, где с нетерпением его ждала помощница Таня.

- Ну как? - с нетерпением  воскликнула Танечка, завидев Михаила Андреевича в дверях, - рассказывайте!

Пушкарев нехотя махнул рукой: Что рассказывать? Описывать в деталях скучный судебный процесс, Танечка, занятие почти невыносимое.

- Ну пожалуйста! – взмолилась она. - Мне ведь так интересно.

- Хорошо, -  чуть уставшим голосом произнес Пушкарев, - тогда слушай. Понимаешь, какая история произошла, Федорчук оказался в такой ситуации, когда он почти ничего не помнит, я имею в виду конкретные слова или действия. Для меня очень важны события, которые предшествовали нанесению телесных повреждений, а он ничего не помнит. Почему начал наносить удары потерпевшему? Объяснить не в состоянии, к тому был нетрезвый в тот момент, а после шока и вовсе все перемешалось у него в голове. Все свидетели - лица заинтересованные, вот и сделай что-то в такой ситуации! Сегодня допрашивали свидетеля, - стажер официанта по фамилии Армаш, мальчику лет где-то восемнадцать, а может быть и меньше. Его показания в некоторой степени возможно использовать для защиты.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел мужчина неопределенного возраста с двухдневной щетиной и испитым лицом.

- Можна? – смущенно спросил испитый.

- Сделайте одолжение, - Пушкарев с Танечкой  вопросительно смотрели на незваного гостя. Тот, в свою очередь, на них. Не выдержав напряжение взглядов и собравшись с духом, испитый наконец-то выдавил из себя.

- Я Тарасенко.

- Очень приятно, присаживайтесь, - вежливо предложил Михаил Андреевич.
Видя, что фамилия не произвела на присутствующих должного впечатления, испитый  подошел к столу и, продолжая глядеть на Пушкарева, уточнил.

- Меня Светлана послала.

- Какая Светлана? Федорчук!? – вдруг догадался Пушкарев.

Испитый кивнул головой. Миазмы вчерашнего употребления горячительных напитков докатились до Пушкарева.

Тут наконец-то дошло до защитника.

- Так вы Тарасенко, друг Михаила Ивановича, вы тогда в баре были с ним? Присаживайтесь, что же вы стоите!

Испитый присел, продолжая вопросительно  смотреть на адвоката.

- Расскажите, - предложил Пушкарев, - что было девятого марта?

Усилием воли преодолев размягчение мозга, Тарасенко медленно произнес.

- Ну что говорить! Девятого вечером мы с Мишкой поехали пива выпить. Приехали. Мне захотелось выпить водочки, а денег не было, поэтому попросил у него пять гривен. Потом подошел к барной стойке, заказал водки, ну и выпил … - произнес Тарасенко и замолчал, глядя на Пушкарева.

- А потом что? - не выдержал Михаил Андреевич. - Потом? О чем говорили?

- Потом еще выпил … водки.

- Это, уважаемый, я уже понял, а дальше что было? – пытаясь направить умственную деятельность посетителя в нужное русло, нетерпеливо спросил Пушкарев.

- Ну как что, Михалыч все о Таньке говорил, есть у него одна, прогнала его, вот он и жаловался на неё.

- Чего так? - поинтересовался Михаил Андреевич.

- Не знаю, что-то у них не получалось, они уже где-то около года все крутятся и крутятся, все никак не могут найти … , как его … ну … взаимопонимания, что ли.

- А потом что было?

Тарасенко, задумавшись, замолчал, утомившись от необычного напряжения.

- А потом я говорю, в баре пивном: «брось это дело, дай им денег и пошли отсюда», а он не послушался, упертый же. - «Тарас! - сказал мне, - пошел вон! Я сам разберусь!». Вот я и пошел, а он разобрался!

- Скажите, Федорчук закусывал, когда был с вами?

- Не-а, ничего не ел, только выпивал, ну так, немного, водки где-то грамм пятьдесят, ну а потом, конечно, пива, и все.

- Понятно, - согласился Михаил Андреевич. - Когда вас вызывают в суд?

- На завтра.

- Вот и хорошо, приходите и все расскажите, как было. Кроме  «Таньки», ведь в заседании супруга будет присутствовать.

- Ну это понятно, - кивнул испитый,  с кряхтеньем поднимаясь, - я могу идти?

- Конечно, только завтра чтобы ни капли до заседания. Вы, любезный, потерпите, для храбрости чтобы ни капли!

Изможденный жаждой с благодарностью посмотрел на адвоката и вышел из кабинета.

Через два дня Пушкарев после визита к Татьяне Павловне приехал в следственный изолятор. Федорчук выглядел подавленным.

- Что произошло?  - спросил Пушкарев.

- Нет, все нормально, все хорошо, - успокоил Федорчук, присаживаясь на табурет.

- Ну, все-таки? – настаивал Михаил Андреевич.

- Да так, узнал кое-что.
 
- Что именно?

Федорчук замялся и нехотя продолжил:

- Где-то год назад вел я дело одно уголовное. Вышла на меня через знакомых одна женщина, попросила запрессовать мужа своего бывшего: у них спор был в суде по поводу совместного имущества. Прожили вместе где-то лет двенадцать, ну а потом, как водится, разбежались. Имущества было много: три хорошие квартиры в городе, дача большая на Каролино-Бугазе, две очень дорогих машины, акции еще какого-то нефтеперерабатывающего завода, не помню, какого. Все имущество  было оформлено на жену, на себя боялся оформлять, а вдруг все конфискуют, а он был рискованным, короче говоря, наживал  богатство на грани закона и беззакония. В общем, было что делить. Ну, так вот, началась между ними война. Жена ко мне обратилась, попросила, чтобы я мужа бывшего запрессовал так, чтобы он от иска своего отказался. Она все оплатила, ну я … и запрессовал. Уголовное дело возбудил по мошенничеству, жена принесла какие-то расписки о том, что муж брал в долг и не отдавал. Я и воспользовался этим. Тем более, кредиторы, хорошие знакомые - так их охарактеризовала супруга, только обрадовались, - усмехнувшись, продолжал Федорчук, - когда узнали, что я решил возбудить уголовное дело, один из них даже бутылку коньяка принес в подарок. Потом прокурору дал денег и вместе с ним поехали к судье, там  тоже отстегнул немного. Конечно, его арестовали и сюда, в следственный изолятор. А дела-то уголовного никакого и не было. Зря  я согласился.

Федорчук замолчал, о чем-то раздумывая. Прошла минута.

- А что дальше было? - поинтересовался Михаил Андреевич.

- А дальше, - нехотя продолжал Федорчук, - а дальше ничего. Посадить-то посадил, а у него, оказывается, легкие слабые были. Меня здесь все знают, восемнадцать лет работал же следователем, почти каждый день приезжал в следственный изолятор, поэтому каждая собака знает. А примерно два дня назад, когда водили в баню, увидел его, на носилках, он уже ходить не мог. И так получилось, что он на корпусе, на полу, на носилках лежал, а нас человек десять шло, и мы мимо него прошли. Я  потом еще раз обернулся, смотрю, а он лежит и смотрит в стенку как-то неподвижно. Я сразу его узнал, но он меня не видел. Лежал, отвернувшись к стенке, туберкулез у него начался, причем, какой-то  быстрый, сразу сгорел. Я потом выяснил у местных оперов: у него туберкулез, видимо, еще начался до ареста, ну я же не знал. Так вот, - тяжело вздохнув, с трудом проговорил Федорчук, - сказали мне сегодня, что он … умер,  здесь, в изоляторе, на больничке.

- Как? Почему же его не лечили? – не выдержал Пушкарев.

- Лечили, и в больничке тюремной лежал, и лекарства все были. Но ничего не помогло. Сгорел за два месяца.

- Почему же не освободили?

- Куда освобождать! Понятно, что он не жилец на этом свете. Да, могли выпустить, но у него же туберкулез, а выявили болезнь уже в следственном изоляторе, значит, могли быть неприятности у многих, если он умер бы на свободе. Кому это надо? Никому. Так что умер Сергей Павлович, царства ему небесного, а дело уголовное сейчас прекратят в связи со смертью обвиняемого. Ну вы же знаете. Вот так.

Он поднял голову и с искаженным от отчаяния лицом посмотрел на адвоката.
- Я же не знал, откуда мне было знать, что у него туберкулез в начальной стадии? Я не знал. Если бы знать… Как же мне не везет! Почему? Ну почему? - чуть было не застонал Федорчук.

- А зачем вы пошли на это? – не удержавшись, удивился Пушкарев.

Федорчук молча сидел на табурете, опустив голову. Потом резко поднялся, протер  ладонями лицо и слегка охрипшим голосом проговорил: ну как зачем, деньги были нужны, машину надо было отремонтировать, ну и так, … хотелось погулять.

Он опустился на табурет.

 - Знаете, - горько усмехнулся Федорчук, - я после того случая, ну … тогда, в баре, пить бросил, совсем, я теперь боюсь спиртного. Страшно мне, а вдруг, если выпью - еще раз что-нибудь такое произойдет.

Пушкарев молчал. Говорить что-то Федорчуку не хотелось, наступила тягостная пауза. Так прошло еще несколько минут. Наконец Михаил Андреевич поднялся и, попрощавшись, вышел из кабинета. Следом за ним в коридор вышел подзащитный и, заглядывая в глаза, спросил:

- Вы придете?

-Да. Конечно. Скоро же вас будут допрашивать.

Подошел выводной и спросил:

- Ну что. Все. Закончили?
- Да, закончили, - ответил Михаил Андреевич.

Федорчук стоял напротив адвоката с поникшей головой и хотел протянуть руку для рукопожатия, но что-то сдержало его.

- А записка? - вдруг вспомнив, неожиданно спросил Федорчук.

- Ах да! Записка! - вскинулся Пушкарев. - А ее дома не было, когда я приехал вечером, - сбивчиво отвечал он, с усилием подбирая слова, - не было ее, а больше я не приезжал, времени не было, - отчаянно лгал защитник.

 Федорчук, понурив голову, молчал, погруженный в какие-то свои мысли, выслушивая слова защитника, как приговор. Наконец, развернувшись и сделав навстречу несколько шагов к выводному, расставил руки для проведения досмотра.

Быстро обыскав, конвоир с Федорчуком направились к выходу. Пушкарев стоял и смотрел им вслед. Подойдя к двери, Федорчук вдруг обернулся.

- Обязательно! Слышите! Обязательно  приходите! Я буду ждать! - почти с отчаянием закричал Федорчук, как будто прощаясь навсегда.

- Михаил Андреевич в знак согласия кивнул головой.  Федорчук впервые был с ним так откровенен, значит, дело сдвинулось с мертвой точки. Может быть, откровение – это первый шаг к доверию, первая ступенька к пониманию. И этот шаг очень важен.  Либо он будет сделан. Либо нет. И другого не дано. Он сделал его. 

Перешагнув через порог, Федорчук зашел в камеру. С ним сидели трое, два таможенника и председатель сельсовета, все бывшие, ставшие элитой СИЗО. Последние три дня обитатели тюремной камеры друг с другом не разговаривали. Один таможенник  лежал на койке с кроссвордом,  другой, отвернувшись, смотрел в стенку, экс-председатель третий день подряд старательно изучал обвинительное заключение. Говорить было не с кем и не о чем.

Федорчук присел на свою койку и задумался.  Он вспомнил  то время, до этого злосчастного девятого марта, когда казалось, что впереди должно быть только хорошее. Он был уверен, что когда-нибудь, в будущем, ему обязательно повезет и наступит время, когда он  будет, ну, если не счастлив, то доволен жизнью. Оказалось, все вышло наоборот. Произошло такое, что невозможно было себе представить -  он  в тюремной камере.

- Они же врут, эти чертовы свидетели, врут нагло, как же мне доказать правду? - не находил себе места Федорчук, шагая по узкому проходу между нарами. - Самое страшное, что я ничего практически не помню. Осталось в памяти только одно - эта администраторша что-то говорила мне, а я отвечал, а что дальше было, хоть убей, не помню. Что говорил Резун, и почему я  накинулся на него – не помню, вот и все.

Он застонал от бессилия.

- Эх, как же мне было раньше хорошо, - с тоской думал подсудимый, вспоминая свою жизнь.

Примерно то же самое думал и Пушкарев, выходя на свободу  через узкие врата следственного изолятора.

- Теперь ему не позавидуешь. Ну что ж! Ничего не поделаешь, жизнь продолжается. Да, - заключил Михаил Андреевич, - каково ему через восемнадцать лет следственной работы оказаться под стражей на скамье подсудимых. Теперь на собственной шкуре испытает мучительное чувство - когда знаешь, что прав, а доказать правоту бессилен. Все против него: и Безбородько, и Мальчева, и тот же Армаш, а других-то свидетелей и нет. Они же на вопрос: «Хотел ли Федорчук убивать?» – хором ответят: «Еще как хотел!».

Кто-кто, а Федорчук прекрасно знает, что следователю и потерпевшим  суд доверяет больше, чем подсудимым. Поэтому он и страдает от собственного бессилия.

 Бог все-таки есть!
















                Опять эпилепсия?

После допроса свидетелей суд перешел к исследованию материалов дела. Заявленное Пушкаревым ходатайство о проведении в отношении подсудимого психологической экспертизы суд удовлетворил, несмотря на протесты обвинителя.

 Прошло два месяца. На одном из заседаний судья объявила, что в суд поступило заключение психологической экспертизы, и принялась её оглашать.

- Актом судебно-психологической экспертизы от двенадцатого июля 2006 года установлено, что Федорчук в момент совершения инкриминируемого ему деяния находился в состоянии аномального аффекта.  Указанное состояние возникло в ответ на поведение потерпевшего, воспринятом испытуемым как агрессивное, угрожающее, унижающее и оскорбляющее его достоинство, сопряженным с предшествующими действиями работников бара с начала возникновения конфликта. Заболевание Федорчука в виде органического поражения головного мозга травматического происхождения привело к изменениям личности по эпилептоидному типу и, тем самым, оказало существенное влияние на возникновение состояния аномального аффекта в момент совершения инкриминируемого ему деяния.

- Господи! - подумал со смешанным чувством Пушкарев, услышав «по эпилептоидному типу», - неужели опять эпилепсия? Вот жизнь! Как посмотришь, кругом одни эпилептики и шизофреники! Мир сходит с ума!

 Дочитав до конца заключение, судья  закрыла заседание. Все вышли в коридор. К Пушкареву сразу же подошла Светлана.

- Я ничего не поняла, Михаил Андреевич, объясните мне, пожалуйста, что там с экспертизой?

- С экспертизой все в порядке. Учитывая травмы головы в прошлом, его психологические особенности, поведение Михаила сразу после происшествия, эксперты пришли к выводу, что он находился в состоянии аномального аффекта, то есть в состоянии сильного душевного волнения.

- А мне говорили, что если человек пьян, он не может быть в состоянии аффекта!

- Вы хотите сказать, алкогольное опьянение исключает сильное душевное волнение?

- Да, именно так.

- Нет, при определенных обстоятельствах вовсе не исключает.

- Так что, Мишу выпустят?

- Не знаю, само по себе такое заключение не гарантирует освобождение, давайте не будем торопиться, - предложил Пушкарев.

- Ой, Михаил Андреевич! Прокурорша такая суровая, смотрит на Мишу, как на убийцу какого-то.

- А как же на него смотреть? - чуть не слетело с языка, но Пушкарев сдержался и вслух произнес: Не обращайте внимания, работа у нее такая.

- Когда же наступит конец всему этому, Михаил Андреевич? - со вздохом произнесла Светлана, глядя на адвоката, -  я уже просто вся извелась, ночью не могу уснуть, живу на  таблетках. Господи! Не дай Бог быть женой подсудимого, не правда ли? – пытаясь вызвать сочувствие, спросила Светлана.

- Нет, уважаемая Светлана, неправда! - возразил Пушкарев. – Во-первых, конец всему наступит, это неизбежно. Во-вторых, не дай Бог быть потерпевшей, а не женой подсудимого. Сейчас никто уже не боится судимости, как раньше, когда  наличие судимости было волчьим билетом, сейчас судимость – это как входной билет  в элитную ложу на стадионе. Самое страшное дело в нашей стране - быть потерпевшим. Подсудимым  быть можно, хотя и нежелательно, а вот потерпевшим - так это врагу не пожелаешь. Понимаете ли, профессионалов в нашей сфере почти не осталось, вернее, они есть, но только в крайне незначительном количестве.  Поэтому потерпевшим рассчитывать на помощь со стороны государства нельзя, они остаются наедине со своим горем и могут рассчитывать только на свои силы, и … на адвоката, - усмехнулся Михаил Андреевич. - Подсудимым как раз на руку отсутствие профессиональных следователей. Не гневите Бога, скажите спасибо судьбе своей, не знаю, может быть кому-то еще, что вы не потерпевшая.

 - Ну, … не знаю, - произнесла Светлана с некоторой досадой. Вскоре, не дождавшись поддержки и сочувствия, она попрощалась.

















                Последняя встреча




Судебный процесс подходил к завершению. За день до судебных дебатов Пушкарев решил посетить подзащитного, надеясь на то, что свидание будет последним.
В этот раз пришлось долго ожидать. Подвал, где располагались следственные кабинеты, был заполнен людьми: адвокаты, следователи, подзащитные и подследственные, все толпились в коридоре в ожидании появления единственного распорядителя и организатора свиданий - выводного. Вскоре он привел группу узников и, держа перед собою листок, начал громко выкрикивать фамилии арестантов. Фамилия Федорчука не прозвучала.

- А где же Федорчук? – спросил Михаил Андреевич, подойдя к выводному.

- В бане он, моется, придется подождать.

Ожидать пришлось два часа. Наконец, в коридоре появился Федорчук.

- Почему вы отказались от дачи показаний? – первым делом спросил Пушкарев.
- Мне нечего сказать, - угрюмо буркнул Федорчук, - я не помню, а  все, что мог, уже сказал, больше нечего.

- Как нечего? – изумился Михаил Андреевич, - а как же мы защищаться будем? Для чего два раза обсуждали ваши показания? Для чего? Что это сегодня с вами?

- Ничего! Знаете … мне глубоко наплевать уже на все, пусть будет что будет, надоело мне.

- И мне все это очень надоело! – еле сдерживая себя, произнес Пушкарев.

- Раз так, то чего вы сюда пришли, не надо мне защиты, никто меня не защитит, да и я ничего не хочу, ни защиты, ничего. Я буду на суде отказываться от вас, Михаил Андреевич, вы уж извините, но я сам буду защищаться, все равно у вас ничего не получится, хотя вы уверяли, что все будет хорошо.

- Я не говорил - «все будет хорошо», - возразил Пушкарев, пристально глядя на подзащитного.

- Может быть, и не говорили, только мне уже все равно. Не надо мне адвоката,  сам буду защищаться.

- Дурак! - выругался про себя Пушкарев, глядя на подзащитного.

- Ты! - вдруг вскипел Михаил Андреевич, - ты! Сука! - еле сдерживаясь от гнева, прошептал про себя Пушкарев, - ты на себя посмотри! На себя! Кто ты такой? Кто!? Ты подсудимый, а не следователь, поэтому отвечай, когда тебя спрашивают, вернее, слушай меня внимательно. Понял или нет?

Федорчук вздрогнул, растерянно посмотрел на адвоката и жалостливо пролепетал:

- Я понял.

- Ну вот, наконец-то дошло, - немного успокоившись, Михаил Андреевич присел на табуретку и продолжил спокойным голосом.

- Миша! Послушай меня, ты оказался в тюрьме по одной простой причине, потому что всегда считал, - «я всегда и во всем прав», и никакие аргументы не могли убедить тебя, что когда-нибудь ты можешь быть неправым. Никакие! Слышишь?  И вот именно это и привело тебя сюда, когда ты оказался совершенно, абсолютно неправым. Надо иметь смелость и сказать себе: да, я неправ, я ошибался. Тебе с непривычки такие слова произнести трудно, я знаю,  очень трудно, но если ты промолчишь, тогда у нас ничего не получится.

- А вам легко сказать, что вы неправы? – перебил вдруг Федорчук.

- Мне? - удивился Михаил Андреевич. - И мне очень трудно, иногда так, что приходится себя ломать.

- Почему же?

- Потому что хочется, Миша, быть правым всегда и во всем, очень хочется, но я знаю одно, лучше лишний раз признаться в собственной неправоте, даже тогда, когда полностью прав, чем всегда считать себя правым, Миша.

Федорчук усмехнулся.

- Ты знаешь, как это называется? – спросил Пушкарев.

- Как?

- Гордыней, Миша, гордыней. Вот в чем причина, вот где суть кроется.
Федорчук недоверчиво посмотрел на адвоката.

- Да, Миша, это так. И я готов тебе это доказать. Неужели ты считаешь, что этот недожаренный кусок мяса стоит человеческой жизни, а? Миша? Отвечай.
- Конечно, не стоит, - глухо обронил Федорчук, отводя глаза в сторону.

- Ведь ты же мог согласиться и заплатить, деньги-то, можно сказать, смехотворные. Мог же заплатить, деньги же были у тебя, и … не заплатил. И в итоге произошло то, что произошло. Но если бы ты не спорил, взял и просто заплатил и ушел, таких последствий не было бы, так, а?… Миша?

- Но я же не мог представить, что будут так со мной обращаться!

- Согласен, ты не мог этого представить. Но разве ты не знал, как будешь отвечать на их поведение. Вспомни, что говорил жене: «Если меня загонят в угол, я готов на все, достану ствол, и буду делать контрольный выстрел». - Вспомни, Миша, говорил такое?

Федорчук, подняв голову, с удивлением взглянул на адвоката.

- Ну, говорил когда-то, а что?

- В этом и  содержится ответ, Миша. Ты сделал этот выстрел, и вот! … Ты здесь!

- Вы же меня обвиняете, Михаил Андреевич, а должны защищать, вы же адвокат!

- Да, я твой защитник, но я не обвиняю тебя, пойми меня! Сейчас я говорю, чтобы защитить подзащитного, пойми! Ты, как только произвел контрольный выстрел, так сразу же и струсил, начал суетиться с деньгами, экспертизу покупать, прокуратуру …

- Нет! - вскинулся Федорчук, - я прокуратуру не покупал.

- Ну, не знаю, чем же ты убедил прокуратуру, что  оказался девятого марта невменяемым.

- Денег не давал, - убежденно ответил Федорчук.

- Возможно, не буду спорить, но дело в том, что ты сразу же испугался, ведь пятнадцать лет могут присудить. Так где же твоя храбрость, Миша? Где твоя твердость? Где мужество? Я тебя спрашиваю? А мужества у тебя нет, поэтому я пришел для того, чтобы помочь тебе найти мужество, понимаешь или нет? Признать свои ошибки, признать свою вину - в этом и заключается мужество. Если не знаешь, в каких ошибках признаваться, тогда спроси меня, и я тебе подскажу. Если не найдешь в себе мужества, тогда я  зря теряю с тобою время. Понял?

Федорчук молчал, глядя в пол.

- Я тебе, хочу рассказать, - глядя на подзащитного, продолжил Пушкарев. - Это было позавчера, когда я приехал к твоей  Татьяне и, не дождавшись ее, решил возвращаться домой. Было уже поздно, уличное освещение отключили, поэтому ехал в темноте. Когда искал дом твоей знакомой, вдруг вспомнил одно давнишнее дело, в котором я принимал участие, как адвокат.  Женщина похитила ребенка, пытаясь  получить выкуп от родителей, но девочка наотрез отказалась родителям писать записку, начала кричать и она удавила ребенка подушкой, испугавшись, что громкий крик услышат соседи. Потом еще бутылкой от «Пепси» инсценировала изнасилование, чтобы отвести от себя подозрения. Так вот,  приключилась  со мной странная история, можно сказать, сплошная мистика. История очень удивительная, поэтому можешь верить или не верить. Как хочешь! Но это действительно произошло со мной.

Он на мгновение замолчал, закрыв глаза и пытаясь  восстановить в памяти все события того вечера, когда дым сигареты окутал его в ночном пространстве.

Иногда с человеческой душой творятся  невероятные вещи: то  где-то внутри себя человек услышит обрывки мелодий, то людские голоса, то ощутит какое-то необычное волнение или беспокойство. Откуда это исходит? - никто не знает.
Когда он вышел из автомобиля, душевное смятение усилилось. Закурив, Пушкарев попытался разобраться в собственном волнении.

- Может быть, из-за Татьяны Павловны? – решил Пушкарев, вспоминая грудной голос недавней собеседницы.

Вдруг ему вспомнилось, как совсем недавно, когда шел по аллее кладбища к могиле брата, он услышал чье-то громкое рыданье. Чуть повернув голову, увидел, как неподалеку молодая женщина, стоя на коленях, распласталась на могильной плите подбитой птицей. Она громко рыдала, почти кричала, как будто хотела сдвинуть могильную плиту в сторону, разгрести руками землю и соединиться с телом, находящимся на глубине полутора метра. Пушкарев ускорил шаг, поскольку слышать безнадежное отчаяние было невыносимым.

Через мгновение воспоминание исчезло, и вдруг из каких-то неясных звуков соткался рыдающий женский голос. Пушкарев прислушался к самому себе. Голос был еле слышен, он доносился как будто издалека, и был наполнен таким нечеловеческим (беспредельным) отчаянием, что трудно себе представить. И тут Михаила Андреевича осенило: это был ее голос. Это была  она, та подзащитная, про  которую  он вспоминал сегодня.
 
- Это какое-то сумасшествие, - занервничал Пушкарев, - что это? Связь с загробным миром, что ли? Так ведь уже лет десять прошло с того времени, как дело закончилось.

- Я схожу с ума, - решил Михаил Андреевич, докуривая сигарету. - Наверное, сегодня впервые вспомнил про неё, раньше-то и не вспоминал, вернее, не хотел и даже желал изгнать это дело из памяти, слишком оно было тяжелым. А сегодня почему-то вспомнил…

Этот голос отчаянно, из последних сил, стучался в его душу, и как только Михаил Андреевич осознал, чей это плачущий голос, так сразу же стало понятным, о чем он говорил.

 Голос сквозь слезы просил прощения, просил о какой-то милости. Она плачущим голосом как бы говорила: «я же не хотела эту девочку убивать, совсем не хотела, я просила, чтобы она замолчала, но так вышло, что она умерла. Правда же, - именно так и вышло. Ну, хотя бы вы скажите за меня словечко» - молился голос, как будто хватался за последнюю соломинку, - «что я не хотела убивать, и нет моей вины в смерти. Вы же знаете, как все было!».

- Тут я понял, Миша, - глухим голосом произнес Пушкарев, - от меня ждут сочувствия. То есть, если бы я согласился бы с ней, может быть, ее душа получила как бы надежду на спасение, что ли, последнюю соломинку. Вначале думал пожалеть её, проявить сочувствие, ну мол, стечение фатальных, роковых обстоятельств и тому подобное, но не стал, решил не торопиться.

Пушкарев замолчал, мысленно опять возвратившись в тот вечер, когда он, крепко держась за руль, двигался в кромешной тьме. Он с силою сжимал руками руль, фары освещали путь в темноте. Было впечатление, что все вокруг вымерло, кругом ни души, как будто он ехал по безлюдной планете в кромешной темноте.

 - И, наконец, я решился, - произнес Михаил Андреевич, обращаясь к Федорчуку. -  Нет, говорю, нет! Не могу такого сказать, просто не могу. Да, я согласен, подушкой накрыть ребенка - не означает, что хотела убивать. Но ты должна была понимать и ведь понимала, что ребенок может задохнуться. Когда ты  увидела, что ребенок ведь не твой, а чужой, девочка двенадцатилетняя, невинная, лежит без признаков дыхания в глубоком обмороке, ведь могла же спасти ее. Но… не спасла же, а наоборот, начала мучить ее, заталкивать бутылку во влагалище. А ведь девочка была еще жива! Тебя совершенно не трогало страдания этого ребенка, ее боль, её мучения, потому что ты боялась только за себя, страх разоблачения затмил твою душу. Слишком тяжелы последствия. Слишком. Вот почему я говорю - нет! Твое равнодушие и страх - это и есть убийство!

Пушкарев продолжал смотреть вперед на дорогу, изредка слегка поворачивая руль. Прошла минута в молчании, наконец, обеими руками держась за руль, он еще раз медленно произнес: - Нет!

Прошло еще мгновение, голос продолжал звучать в его душе, но гораздо слабее, а через минуту, утопая в бездонности, и вовсе пропал, исчез без следа.

Как только этот странный  диалог закончился, Михаил Андреевич тотчас же с облегчением вздохнул, и беспокойство в душе сразу же испарилось…

- Понимаешь, Миша, я ехал в темноте, один, вокруг никого не было, ни одного человека, только я и темнота вокруг, и во мне возникло ощущение, настолько реальное, что трудно тебе вот так, на словах, передать. Как будто Судья спросил, - а что думает ваш адвокат? Какое его мнение? А что? А как? Что я мог подумать? Я знал, что оправдать её нельзя, поэтому и сказал: «убила!». И тотчас пришла смертная мука.

Михаил Андреевич на секунду замялся, пытаясь найти сравнение.

- Нет! Не могу найти сравнение. Но ощущение было таким реальным, что стало немного не по себе. Я ведь понимал, что это было в душе, внутри меня. Ты знаешь, Миша! Именно в тот момент, когда  сказал в последний раз «Нет!», там, в бездне, откуда исходил голос, сразу же появилась мука душевная, жажда! Понимаешь! Что такое жажда души? Это как в пустыне! Очень хочется пить и рядом только одна бутылочка с водой. Бутылочка непростая, со следами засохшей крови. Другой нет,  и не будет никогда. Миша, понимаешь? Никогда! Пей, но только с кровью невинной твоей жертвы, другой никогда не будет. Но такую пить не можешь! Представляешь? Вот перед тобою вода, а ты пить её никак не можешь! Душевная мука – это страшная вещь! Страшнее, чем любая физическая боль! Та хоть проходит, а вот душевная остается навсегда. Твои  переживания здесь, в тюрьме, это одна миллиардная часть тех страданий, которые испытывает душа человеческая там. Знаешь, почему? Когда ты можешь  в своей жизни что-то изменить, когда ты в силах это сделать, душевной муки нет. А там все по-другому, там душа твоя ничего не может, она просто бессильна. Представь себе, летишь на самолете над пустыней, вдруг неисправность, делаешь вынужденную посадку, а кругом на триста километров ни души и одни пески, связи нет и ты один на один с пустыней, и ничего изменить нельзя. Ничего! Представляешь! Ты здоровый и полон сил. Вода закончилась, и ты  умираешь от жажды! И никто и никогда не узнает про твои мучения.

Федорчук продолжал молчать, напряженно слушая рассказ адвоката.

- Ты когда-нибудь испытывал душевные муки? – вдруг решил спросить Михаил Андреевич.

 Федорчук задумался. О душевных муках он имел самое смутное представление, поэтому сразу же ответил.

- Ну, конечно, испытывал, особенно сейчас!

- Сейчас - это понятно! А вот на свободе? – продолжал Пушкарев.

- На свободе? – задумался Михаил Иванович. – Ну, не знаю, наверное, испытывал.

Федорчук начал вспоминать, когда же он мучился душой.

- Миша! Не мучься, потом вспомнишь, когда я уйду. Главное заключается в том, чтобы ты понял меня, Миша! - закончил Михаил Андреевич. - Хочешь верь, хочешь не верь, но рассказал тебе все, что было со мной, как на духу. А теперь я ухожу, а ты думай! Время еще есть, поэтому думай и принимай решение. Ты еще можешь все изменить.

 С этими словами Михаил Андреевич поднялся и вышел в коридор. Федорчук остался сидеть в кабинете, продолжая о чем-то думать. Вскоре появился конвоир, проводив адвоката на свободу, а подсудимого - в камеру.
Федорчук всю ночь скрипел зубами во сне и ворочался на койке.

Ему снился недожаренный кусок мяса (с кровью!).




ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ