Ученик чародейки

…я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

И.Бродский


По городу шла ведьма.
Ею владело законное, но подленькое чувство - она хотела попробовать свою власть... не морщитесь, други мои, не надо. Разве вы этого чувства не знаете? Разве вам оно не знакомо? Разве вы не чувствуете так... всякий раз, когда получаете то, что нужно вам? Вы хотели - вы получили. Желание – результат. Все так же, как и в магии, только чуть другой механизм, чуточку, самую малость отличается. Ах, вам, может быть, не нравится подленькое чувство в исполнении ведьмы, ведь,  вероятно, речь пойдет сейчас о чем-то, в чем обычно обвиняют ведьм? О порче, сглазе, приворотах. Пойдет, непременно, и об этом речь... только современные маги используют другое название –программирование реальности. И вы, повторюсь, это тоже каждый день делаете, исполняя свои желания - программируете свою реальность.  Желание – результат. Разве вы сделали так, а не иначе не потому, что двигались по алгоритму своей привычной поведенческой модели?
Не осуждайте ведьм, пожалуйста, с ведьмами бывает... Ими иногда овладевает кураж... нетерпение, радостное, но боязливое, вроде предчувствия, что вот-вот случится что-то интересное... В такие моменты им на пути лучше не попадаться, потому что они себя не помнят, они настроены на энергетический поток, двигаются в нем, и всякая попытка отвлечь их может закончиться плохо. Они качают силу, точнее, они в таком состоянии очень даже способны качнуть нешуточно силы... они слишком чувствительны и поглощены магией, и с этим ощущением всемогущества сложно совладать.
Было что-то около одиннадцати часов утра, когда ведьма вышла из дому... она воспользовалась портом, ей неохота было тормозить, тратить время на дорогу. В центре города шел парад, любители гуляний тянулись к площади и парку, но ведьме туда не нужно было. Того, что ее интересовало, не стоило искать в толпе... Она бродила рассеянно по известному только ей маршруту, избегая шумных улиц, прячасть по тихим дворикам, пешеходным бульварам, в тени свежей но мощной уже листвы каштанов и лип, и воздух там, в этих укромных местах, был таким, как она любила - розовым и золотистым, прохладным и свежим. Весеннее, майское солнце еще не успело раскалить город, но оно было злым.  Злым и ярким, как на картинах Куинжи. Напряженность границ между светом и тенью... такая невероятная, осязаемая, глубина...
Всякий раз, когда ведьме приходилось выбираться из-под деревьев, она чувствовала, как еще один слой ее бледной кожи наполняется ультрафиолетом. И ее это нервировало, отвлекало, сбивало ее настройки... она пошла гулять не просто так, она охотилась.
Она выбирала длинные, далеко просматриваемые тротуары, чтобы людей, идущих ей навстречу, можно было рассмотреть без спешки, хотя... на самом деле, сигналом к действию ей служила не внешность и не повадка, а только лишь собственное ее внутреннее ощущение. И все же... первый свой трофей она чуть не пропустила.
То была девица, лет двадцати пяти, она успела уже немного побронзоветь, и ей это шло невероятно. Назвать девушку красивой я бы, скорее всего, не решился, но... что-то было такое... неброское, свободное, чувственное... наполненность ее тела, энергия... Теплый тон волос, естественно светлых, без следов краски... вольные брови, плотные икры, осанка... все это дышало жизнью, здоровьем... Моя ведьма смотрела не нее взглядом мужчины... так, будто выбирала любовницу... и не отвела взгляла, когда девушка заметила ее интерес, наоборот... Солнечный луч, пробившийся сквозь кроны деревьев, прочертил между ними границу, они вступили в световой поток одновременно, нацеленность одной и смущение другой достигли максимума, и случился обмен... не обмен, но одна из них, та что не ведьма... кое от чего добровольно избавилась...а другая... воспользовалась этим...
Почти каждая женщина знает, когда она хороша... и, выходя с этим знанием из дому, только... если она не законченная киса... немного смущается и побаивается своей лучезарности... На этот свет реагирует до фига придурков... и чаще всего это выходит боком... и свет исчезает, с каждым новым неприятным инцидентом теряется... Так что моя ведьма знала, что делала: раньше или позже, сегодня или завтра, эта девушка бы потускнела,  растратилась попусту... А так - пусть не ей самой, но будет толк...
Ведьма охотилась... Пятнадцать доступных ей выстрелов... Пятнадцать красавиц... женщины, девушки, девочки уходили в недоумении, а моя ведьма менялась  на глазах. Она выглядела молодой, отдохнувшей, ухоженной, сильной... она прошла уже почти весь город насквозь и думала возвращаться домой, и опять не захотела тратить время, поймала, проезжавшую мимо маршрутку. Войдя в салон, расплатившись, устроившись на сиденьи, она увидела прямо перед собой нечто невероятное – девочку-подростка очень редкой породы... Такие... в детстве похожи на обезьянок или мальчишек, а к пятнадцати вдруг, оставшись все теми же, становятся магнитами для всех мужчин без разбору... и это притягательность не исчезает...  обещает интересную судьбу и... массу неприятностей. Ведьма глядела на девочку всю дорогу, пока та не вышла из автобуса, а потом, остановкой позже, выскочила следом, она намерена была найти свою попутчицу и своровать еще чуть-чуть... 
Однако выйдя из транспорта, бежать за девочкой ведьма передумала. У ведьм, попавших в энергетический поток, случаются иногда спонтанные предвидения, и хоть они не способны объяснить свои действия, но им не приходит в голову сомневаться в органичности и правильности таких неожиданных и нелогичных своих решений. Предчувствие, снизошедшее на ведьму, пахло неотвратимостью. Т.е. что бы она не делала дальше, ее ждала судьбоносная встреча, из тех, что меняют жизнь навсегда. Ведьма могла бы остаться на месте или портнуться куда угодно по своему выбору – никакой разницы. Что-то должно было случиться и весьма скоро. В свете того, что ведьма охотилась, она уповала на крупную добычу. Ведьма огляделась – проносились мимо по трассе автомобили, да еще откуда-то пахло шашлыками, а в дюжине метров копошились механики на очень солидной с виду станции техобслуживания. К воротам мастерской как раз подъехал черный мощный линкольн, и оттуда с водительского сиденья выпорхнула молодая женщина. В глазах у ведьмы зарябило – вот он, ее последний сегодняшний выстрел…
Вокруг, как я уже сказал, не было почти жилых домов - только склады, производственные базы, еще в здании управления давно почившего завода располагался  филиал какого-то института, а перед ним, под сенью молодых яблонь пряталась уютная студенческая столовая. День был праздничным, кафе шумело. Ведьма взяла себе пива и присела за крайний столик, обернувшись так, чтобы наблюдать за своей следующей жертвой.
Та беседовала с приятным, добродушным пожилым кавказцем - главным механиком. Чувствовалось, что молодая женщина знает своего собеседника давно и хорошо. Они обошли машину кругом, полезли в салон, потом мастер скрылся в глубине ангара, а женщина осталась у автомобиля. Она вытащила с сиденья огромную кожаную сумку, повозилась в ней, достала сигареты и даже потянулась за зажигалкой, но потом вспомнила, что находится рядом с заправкой и рассмеялась. Засунула сигарету за ухо. Ведьма моя сидела не дыша - такие, как эта женщина попадались ей еще реже, чем только что соскочившая с крючка девочка... Все прочие сегодняшние доноры моей ведьмы светились для других, эта – для себя. Все детали ее внешности подтверждали догадку – волосы... наверное, она стриглась в последний раз месяцев восемь назад... волосы отросли и не имели никакой формы, но это выглядело даже мило, так... просто, небрежно... узкие джинсы были немного длинней, чем нужно, и другая бы их подшила под размер, а эта - просто подвернула. Под болотно-зеленым катоновым, немного уже выцветшим пиджаком не было ничего, кроме ослепительно-белой майки-алкоголички. Между чашечками лифчика в ложбинке уютно расположился маленький плеер, провода наушников болтались до широкого офицерского вытертого от долгой носки ремня... девушка улыбалась, глядя против солнца, чему-то внутри себя. Она была очень маленькой, с нервными тонкими руками, смуглой и... истощенной, поднятый воротник пиджака лишь отчасти скрывал выпирающие кости. Если б не притягательная наполненность ее тела золотистым светом, ведьма решила бы, что девушка перенесла недавно тяжелую болезнь.
Вернулся механик, обменял какую-то квитанцию на ключи от машины и полез за руль. Хозяйка Линкольна спустила со лба солнечные очки, поглядела вслед своему транспортному средству, поправила ремень сумки и прямым ходом зашагала к остановке. Ведьма встала, отхлебнула еще один, последний глоток пива и пошла наперерез своей жертве.
Очки мешали контакту, ведьма никак не могла сосредоточиться, ей не давалось то, что она задумала, и тогда она отдала беззвучный приказ... Молодая женщина замедлилась, подняла руку к виску, будто в сомнении, но потом подчинилась, убрала очки от лица, зажала их в руке, но глаз не подняла, так и шла, глядя в раздумьи под ноги. Остановилась у края тротуара, высматривая автобус. Ведьма догнала ее и стала рядом. От женщины шел легкий приятный запах арбузных корок. "Кажется, у Донны Каран был похожий аромат несколько лет назад, - подумала ведьма, - подходит... мне нравится... ну же... обернись, посмотри на меня... ничего плохого не будет..."
– Я бы не была так уверена, - вдруг тихо сказала девушка. - Надеюсь, на воровство тебя толкнули веские причины?. И что же мне с тобою делать?

*****
Между замыслом и воплощением.

Ну… здравствуйте, дорогие мои. Соскучились?
Это снова я, Дью. Дух лесной, цветочный эльф и всякое такое.
Думаю, что прошлая моя сказка вас разочаровала. Даже спорить не буду. Меня тоже. Неожиданная концовка получилась. Я был бы рад прояснить хоть что-то для вас про Грея и Веру, про Ритку в Лондоне, про Звягинцевых, про Ноя, про Марио, Петра Ветошникова и его жену, но дело в том, что я сбежал и затихарился…  я решил взять тайм-аут. Расстроился, был шокирован произошедшим, исчерпался, и потому… залег в спячку до тепла. Место для нычки я выбрал (на всякий случай, ведь способность к прорицанию мне не чужда) уже довольно давно – примерно посредине между поселком Тру-ля-ля и домом Стельмахов, в аккурат между двумя природными энергетическими узлами.
Сила распространяется волнами и я нашел резонансную точку, надеясь, что энергии земли мне хватит. Март месяц, все-же… Холодновато для эльфа без хозяина. Ну... вам, вероятно, такие детали неинтересны, согласен...
Река, разделяющая город надвое, текла в том месте весьма прихотливо, делая крутые повороты. Улица, на которой стоял дом Стельмахов, начиналась перпендикулярно руслу, но потом, практически сливалась с рекою, отделяясь от нее только одним рядом домов... Если лететь, подобно птице, от Аси к Стельмахам... на правом, более пологом берегу реки я отыскал один пустой, необитаемый участок, где надеялся поселиться до лета. Заброшенных огородов и домов в этой части города было предостаточно, но это место я выбрал потому, что на нем не было вовсе никаких жилых строений, только лодочный сарай, беседка в форме гречишного зерна, а еще что-то вроде летней спальни, дощатое сооружение, площадью девять квадратов, не больше. Под этим игрушечным домиком прятался погреб, сырой и теплый... Т.е. таким подвал показался мне в конце марта, и там-то я и залег, предвкушая месяц спокойных снов, но не тут-то было.
Я проспал от силы две недели, когда у меня появился сосед. Однажды, по моим ощущениям это была суббота, выходной, я услышал шум остановившейся за забором машины. Мотор работал громко, надрывно, фыркая и чихая, и я недовольно выпал из своего приятного забытья, взлетел, высунулся из убежища.
Ворота, которые за зиму никто ни разу не открывал, качнулись, намерзший снег с трудом отпустил их, и в появившуюся щель протиснулись сначала одна, потом и другая спортивные сумки. Потом через минутную паузу в очередной раз чихнул мотор, и машина отъехала, а следом на участке появился самый странный персонаж, которого я в жизни своей видел. То был парнишка, чуть старше двадцати лет, длинный, в огромных нубуковых ботинках, мятых штанах, размера на три больше, чем нужно, ветровке с чужого плеча, и забавной, тонкого трикотажа шапке, плотно охватывающей лоб, но свободно болтающейся на макушке. Из-под шапки торчали светло-рыжие прямые пряди довольно длинных волос, растегнутая на груди ветровка являла миру впалую тощую грудь, прикрытую старой водолазкой. Лицо моего соседа меня поразило - оно принадлежало, как будто, двум разным  людям. Даже глаза были разными. Один - левый - карий, другой - правый - зеленый, такого редкого в природе серо-изумрудного оттенка, каким бывает обратная сторона листьев горной лаванды. Блекло-рыжий цвет выгоревшей соломы повторялся и в бровях, и в ресницах, и в редкой курчавой бороде, делая их совсем незаметными, от чего лицо казалось иногда опаленным, голым, уязвимым, незащищенным. Но такое впечатление держалось ровно до той поры, пока не заглянешь этому персонажу в глаза, а глядеть в них одновременно было тяжко. Половина лица - левая - была отражением великой скорби. Правая принадлежала хищнику. Но... это все я разглядел потом, на досуге.
В тот момент я мог только в остолбенении наблюдать, как мой новый знакомец, притворив за собой дверь, пробирается аккуратно к беседке, где он оставил на столе кофр с ноутом, и еще одну массивную сумку, а потом, отыскав лопату, он двинулся обратно к воротам, расчищая себе тропинку. Сгрудив вещи на лавке, парень в несколько минут очистил двор, оказавшийся асфальтированным, но не остановился на этом. Он явно действовал по какому-то плану.
Это меня напрягло. Я не ждал компании, не хотел и не искал ничего подобного. Совсем наоборот. Первой мыслью моей было желание драпануть подальше, но у меня не было сил для порта. Я надеялся, что визит этого человечка не затянется надолго, потому скрепился, замаскировался и, примостившись в тени беседки, принялся следить за своим соседом. Тот быстренько раскопал дорожку, ведущую со двора к летнему домику, отпер его, раскрыл настеж окна и двери и принялся таскать из затхлого, застоявшегося, сырого нутра на свет, на солнце хранящиеся там пожитки. Рядом с домиком из-под снега торчала труба, с насаженным на нее садовым шлангом. Парень принес плоскогубцы, отвертку и большое цинковое ведро, отсоединил резиновую кишку, повозился с вентилем, отскочил в сторону, когда мощной струей полился ржавый ледяной поток, а потом, дождавшись более или менее чистой воды, наполнил ведро. Вытащив из комнаты все, кроме старой панцирной кровати и шкафа, он нашел какую-то ветошь... и быстро и методично вымыл полы, окна, шкаф. Я не верил... он что же... намерен тут остаться? Отопления в домике не было, только старенький электрический обогреватель... и вообще... жить здесь... нет, лет сто назад, возможно, какой-нить бродяга не побрезговал бы поселиться абсолютно безо всяких удобств, только ради крыши над головой... но нынче... в двадцать первом веке... Я пребывал в шоке. А мой новый знакомец меж тем, оставив вещи, порывшись в карманах, быстро покинул участок.
Я призадумался. Причиной, по которой я выбрал это место... Я говорил уже, что жилых строений на участке не было, но честно говоря, не совсем так... сразу за забором, за воротами, слева... под почти уже стаявшим снегом, угадывался обгорелый остов, стоявшего здесь еще недавно дома. Года два назад здесь случился пожар, но с тех пор... я не нашел следов того, что кто-то... хозяин земли... заинтересован в том, чтобы хоть что-то с пепелищем этим делать - мусор так и не был убран, участком никто не занимался. Забор, однако, поставили основательный, но видимо только для того, чтобы ограничить вход на территорию вандалам и бомжам. Так что я действительно считал, что меня до мая, а ровно столько я собирался здесь прожить, никто не потревожит.
Пока я размышлял, мальчишка вернулся с пакетом из магазина. Рядом с беседкой, прикрытый на зиму листом железа стоял мангал, а под столом наблюдалась поленица. Ну, нет, черт, ладно!? не может быть?! Может. То о чем я подумал, оказалось правдой. Парень развел огонь, установил на мангале решетку, притащил старенький железный чайник, сполоснул его под краном и поставил кипятиться воду, а рядом, туда же, на решетку... бросил парочку куриных ножек из пакета.
Бред какой-то. Все так. Он намерен здесь жить.
Мальчишка носился до самого вечера, перебирая вещи, устраиваясь. В домике, как я уже сказал, был большой старый платяной шкаф и кровать. Кроме того - журнальный низкий столик и допотопное  кресло. Матраца на кровати не наблюдалось, зато парнишка выташил из шкафа груду старых одеял, сложил их одно на одно, а сверху расстелил туристический спальный мешок. Да, подготовился... На узком подоконнике и на столе он расставил свои припасы и посуду Вещи спрятал в шкаф. Подмел в беседке, набрал воды в ведро и внес ее в дом, в надежде, что она станет к утру не такой холодной... Днем, на солнце температура доросла до двадцати пяти градусов, окно в комнатке выходило на юг, так что ему повезло, но к вечеру пришлось включить обогреватель и закрыть дверь... Света он не зажигал, боялся, что старая проводка не выдержит и обогревателя и лампочки, сгорит... так что весь вечер мы провели с ним перед монитором ноута. Он снабжен был, вероятно, мобильным интернетом, потому что в сети мы с ним провисели весь остаток дня. И, надо сказать, что интересы этого персонажа удивили меня не меньше, чем его выбор места проживания или внешность. Никаких киношек, социальных сетей, порно - ничего такого. Его интересовали строительные материалы, цены на них, условия предоставления кредита, проектная документация, нормы гражданского кодекса по жилищному строительству.
Спать он лег рано, закутавшись в свой мешок, и до пяти часов утра сон его был спокоен и легок... но потом он начал мерзнуть, накинул сверху сначала еще одно одеяло, потом свою ветровку, но... мне было жаль парня...

Звали моего нового знакомца Даня Киреев. Лет ему от роду было двадцать три и он учился на проектировщика в одном из городских вузов. Учился очень хорошо. Через пару месяцев ему предстояла защита диплома, и этот диплом, полностью готовый, он уже сдал на проверку своему куратору. Кроме того, Даня работал, и уже не первый год, вместе со своим лучшим другом Ташем на заправке, принадлежавшей кому-то из Ташевской многочисленной родни, и потому можно было считать господина Киреева финансово независимым молодым человеком. Тут вроде все выглядело неплохо. Но вот личные обстоятельства Дани меня расстроили. Отца своего он не знал, мать... вышла замуж через несколько лет после его рождения за довольно перспективного человечка, а внебрачного сына, чтоб не мозолил глаза, подбросила на воспитание бабке, а та... тоже особо не горела желанием заниматься внуком. К Даньке из всей родни более или менее хорошо относились только тетка, да еще его родной дед. От деда, давным-давно разошедшегося с женой, и умершего три года назад, Даня и получил в наследство этот участок... и другого имущества у мальчика не было. После того, как стало известно, что завещание составлено в пользу Дани, мать его, которая имела какие-то виды на эту землю, окончательно отказалась его содержать. А потом приключился пожар и дедов старенький дом сгорел... Вокруг этого события ходило много слухов, даже было заведено дело о поджоге. Выдвигались разные версии - поговаривали, что Данино наследство хотели выкупить подешевле соседи, а мальчик не соглашался, предпологали взрыв газа, грешили на проводку. Если придерживаться фактов, то однажды Данька, как обычно, ушел с утра в институт, а когда вернулся - застал уже пепелище и свору пожарных. Дело было осенью, и Данина родительница пустила его на постой к себе, точнее к ее новому мужу в квартиру. Даня же первым делом поставил забор вокруг участка... на остальное у него не было средств.
Данька жил лишь только на свои невеликие доходы, и не имел возможности тратиться на внешний вид, потому часто ловил на себе недоброжелательные взгляды материных соседей - из-за худобы, бедности и неопрятности его часто принимали за наркомана или бомжа, а семья его матери жила в очень приличном районе...
У Киреева был младший сводный брат - толстый, капризный десятилетний мальчик, которого насильно пичкали разными деликатесами и не могли придумать, чем бы развлечь дитятко, заваливая его продарками и покупая горы разных вещей, о которых мальчишка забывал в течение недели... Данька же, понимая, что живет он в этой семье на птичьих правах, старался хоть как-то сойтись с братом, но кроме издевок и болезненных подколов так ничего в ответ и не добился. Муж матери, надо отдать ему должное, относился к пасынку почти хорошо... частенько отдавал юноше свои старые вещи, технику, даже подарил на совершеннолетие ноут, но особой душевности не проявлял, да и не должен был, наверное...
На лето Даня обычно сбегал от матери на этот самый участок, приходил только постираться и помыться... Эта зима далась ему очень нелегко – нервы из-за экзаменов, диплом, полная неопределенность относительно его дальнейшей судьбы. Даня не знал, куда ему устраиваться после института. У него не было никакого блата, а вакансии на рынке труда по его специальности не радовали. У Дани была мечта, план. Он хотел построить на месте сгоревшей дедовой развалюшки новый, просторный, его собственный дом. Он бредил этим. Об этом был его дипломный проект... Архитектура им преподавалась постольку-поскольку, но Даня занимался самостоятельно. Он день за днем рисовал и перерисовывал проект своего идеального жилища, он расчитывал и выверял всякую цифру, он отслеживал новинки в строительных материалах и технологиях, он старался адаптировать их под российский климат. Так что дипломная Данькина работа была не просто отпиской, как у некоторых его сокурсников - нет, он мог бы наглядно доказать жизнеспособность каждой суммы, потому что думая о своем проекте, он думал о конкретном, о воплощении своей мечты.
Хорошая работа нужна была Дане, как воздух - он расчитывал на кредит. Он не хотел еще одной зимы с родственниками. Нет, он не ссорился ни с кем, просто ему надоело чувствовать себя ущербным, зависимым. Он сбежал так рано на участок, потому что намеревался начать побыстрее какие-то подготовительные мероприятия. Но... это оказалось не так просто. Ему не хватало ни времени, ни сил, ни опыта. Иной раз он весь свой выходной тратил, разбирая обгорелые развалины, но результат казался каплей в море...
Не помню, упоминал ли я уже, что у Даньки имелся друг, Таш. Это был красивый, крупный, никогда не унывающий дагестанец, родом из Владика. Его родня обитала в родном городе моих героев уже давно. Жили они всем скопом на одной улице, в частном секторе, занимая несколько смежных между собою, добротных домов. Поэтому приходя в гости к другу, Данька оказывался среди беспрерывно гомонящей что-то толпы женщин, детей, мужчин, среди бесконечных разборок и темпераментных стычек. Даньку всегда принимали, как родного. Родители Таша жалели юношу, старались ему помочь. Особенно хорошо к Дане относилась двоюродная сестра приятеля. Нина. Они все втроем учились на одном курсе, пересекались в институте, любили погулять вместе, или зависнуть у Таша дома. Нина вела себя строго, да и домашние ее берегли, как это часто бывает в восточных семьях - мужчина может вести себя как угодно, а поведение девушки должно быть выше подозрений. Но Даньку в доме Таша считали за родню, так что общение его с Ниной было довольно близким, и она знала о его мечте о собственном доме, и даже принимала в его проектировании довольно деятельное участие. Иногда Дане было приятно думать, что девушка помогает ему не просто так, она надеется, что это будет их общий дом, но он знал, что это всего лишь еще одна несбыточная мечта. Родители Нины не допустят, чтобы дочка их связала свою судьбу с незаконнорожденным, нищим уродом.
Еще в школе, в старших классах Данька убедился, что его внешность… однажды... он шел домой через проходной двор, и нырнув в арку столкнулся с двумя девчонками, его ровесницами. Девочки отшатнулись от него, а потом одна сказала другой, что он похож на скелет, на приведение, что в темноте можно до смерти такого, как он, напугаться. А другая тут же ответила, что знает, встречала Даньку уже, и в тени он лучше, чем на свету. Слышать такое было обидно до слез. В школе, в институте к его необычной внешности, можно сказать, привыкли уже, и все равно он чувствовал себя иногда, как прокаженный, его побаивались... а в прочих местах... Даня особенно страдал от того, что привлекает внимание, и ему было крайне неловко, когда он видел в глазах людей, которые пытались с ним общаться, брезгливость. Он знал особенности своего лица и потому никогда не смотрел на собеседника прямо, старался показываться в профиль.
Что же до нищеты... нет, если б Даня не планировал стройку своей мечты, не экономил, откладывая деньги, возможно, он бы выглядел бы лучше, питался бы хорошо, но все это он считал шелухой. Зато отнюдь не шелухой он считал свою привязанность к Нине, он мечтал, что через год-другой, он сможет предложить ей руку, сердце и свое жилье. Но он слишком понимал, что даже если он сможет воплотить свой проект в жизнь, ему придется брать кредит, он еще на десять лет вперед попадет в кабалу к банку, а значит, Нину рядом с ним ожидает нужда и ограничения... а такого он любимой девушке не желал...
Чтобы облегчить Дане жизнь, хоть немного, я наколдовал удивительно теплый, солнечный апрель. Апрель уже долгое время ассоциировался у меня с Асей, но в этот раз я старался не для нее. Я вообще не знал, что у нее происходит. Все, что я хотел сказать ей, я сказал. Я, кажется, нашел себе другого хозяина... и действительно прикипел к Даньке...
Когда потеплело, я стал выбираться из дому, прицепивщись к его плечу, как послушный дух. Даня очень страдал от одиночества, от того, что он никому особо не нужен. Поэтому всех, кто встречался ему, я старался сделать к моему другу более внимательными... Впрочем, на самом деле, его многие уважали - преподаватели, однокурсники, коллеги на работе, родственники Таша... Данила этого заслуживал. Недоверие, вызванное первым впечатлением, образ странноватого оборванца, останавливающий многих его знакомцев - все это проходило, едва лишь его узнавали лучше. Дэн был очень добрым, немного стеснительным, но умным и трудолюбивым, честным человечком, и люди это видели.
Я не шибко удивился, когда он на майские праздники с готовностью вызвался работать без выходных, подменяя тех своих коллег, которые имели какие-то планы. Единственый выходной, который он оставил за собой, пришелся на день Победы. Даню ждали у Таша. Намечался сходняк клана и большой семейный обед.
Даня прибыл еще до полудня и с удовольствием помогал, когда его просили - ставил вместе с Ташем и его дядьками тент, закрывший половину двора, носил столы и лавки, помогал Нине с посудой и готовкой. Когда все, наконец, расселись, Данька занял место рядом с Ташем, напротив Нины. Он не умел пить, забористое красное вино, присланное с родины Таша, очень быстро ударило ему в голову, даже не смотря на то, что он хорошо поел (впервые за последние несколько недель). Дэн прислонился спиной к плечу друга и удовлетворенно и тихо оглядывал собравшихся за столом. У него не было предубеждения против кавказцев. Он не очень-то понимал, о чем говорят вокруг него - старшее поколение пользовалось в обиходе какой-то соверщенно дикой, неудобоваримой смесью языков, но Данька и не хотел разговаривать... Его больше интересовал вечер. Таш сказал, что их вместе с Ниной отпустят на салют, только если они за девушкой присмотрят, но сам Ташик вовсе не собирался охранять сестру - ему предстояло свидание. Так что Даниле выпадал удобный шанс остаться с девушкой наедине, и при мысли об этом у него все внутри замирало от страха и надежды. Дэн слышал от приятеля,  что Нине подыскали во Владике  жениха, так что едва только она получит диплом, мать отвезет ее на родину на смотрины. Все эти традиции казались Даньке пережитком, блажью, но он не собирался лезть со своим уставом в чужой монастырь... он просто хотел хоть что-то прояснить с девушкой... сказать, что она ему нравится, узнать точно, есть ли у него надежда. Дэн... не думал, что ему "обломится" что-то... Рядом с Ташем он частенько встревал в какие-то невероятные приключения, имел кое-какой опыт, у него даже были пару раз длительные отношения с девушками... но о Нине он не мог думать, как о прочих.
Когда началась в дальнем конце стола кутерьма, Даня не сразу понял, что произошло. Таш толкнул его вдруг в спину, подскочил, убежал куда-то. Нина коротко охнула и тоже поднялась с места. Даня проследил за ее взглядом и потянулся за телефоном, вызвал скорую... Нининой маме было плохо, никто ничего не понимал, все бегали, суетились, гомонили. Когда тетю Азу увезли в больницу, Нина, ее отец и Таш поехали следом... Данька помог немного убрать со стола, попрощался и пошел прочь.
Киреев даже не расстроился, т.е. из-за сорвавшегося свидания, он привык к неудачам и разбитым надеждам... Но и возращаться домой ему не хотелось. Он выдвинулся в город, добрался до центра, несколько раз прошел насквозь главную площадь, посмотрел концерт, пообщался с кем-то из знакомых, но его ничего не радовало. В лицах встреченных им в тот вечер людей он не видел ничего, кроме ожидания... все хотели что-то получить, но никто не собирался ничего... они не готовы были... взять им было важнее, чем отдать... Данька отказался от нескольких заманчивых предложений, он не очень-то понимал роль аниматора и шута... Потолкавшись до шести часов вечера, Дэн решил, что салют он запросто увидит и на собственном участке... ему было грустно, хмель его отпустил, но все-таки еще не до конца... он чувствовал усталость, его клонило в сон.
Даня спускался по главной улице вниз, намеревался перейти через мост, а потом пройтись берегом до самого дома. Кирееву надоело  глазеть по сторонам, он просто брел по брусчатке, глядя под ноги... Походка у него, надо сказать... Данька так и не купил себе летней обуви, поэтому до  сих пор ходил в своих огромных нубуковых ботинках. Иногда я думал, что они тяжелее, чем весь остальной Данька вместе с часами и телефоном в заднем кармане... крутые милитаристские штаны, которые нехотя отдал ему располневший в последнее время материн муж, как я уже говорил, были размера на три больше... и держались на Дэне только из-за ремня, старенькая короткая кожаная куртка наоборот сидела на его широких, но тощих плечах впритык... Данька шаркал и загребал ногами, с трудом поднимая свои массивные говнодавы, едва отрывая их от земли... так вот, он был слишком погружен в себя и не смотрел по сторонам,  когда в какой-то момент на него налетела, только что отошедшая от табачного ларька и пытавшаяся закурить девушка. Даня буркнул под нос "моя вина, прости" и совсем уж двинулся дальше, когда девица схватила его за рукав и принялась оправдываться...
– Да ничего, все в порядке... - Дэн возвышался над ней, чувствуя, что толпа прижимает их все ближе друг к другу.
Девушка подняла лицо, и Даня всмотрелся в нее внимательнее, ничего особенно не ожидая увидеть, и вдруг по глазам ее понял – она была единственным живым человеком, встреченным им сегодня. У Дэна в голове появилась совершенно невероятная, крамольная мысль, всплыла фраза... "давай, как  будто бы... давай как будто бы мы...что-то значим друг для друга" Дэн настолько был шокирован собой , что... даже забыл удивиться тому, что девушка смотрит на него без отвращения, без боязни и ни мало не смущена его лицом...
Инцидент этот я описывал дольше, чем он занял реального времени. Десять секунд. Но эти десять секунд выдернули Даньку из сонного состояния. Девушка отпустила его и пошла в ту же сторону, что и он. Данька замедлил шаг и украдкой со спины разглядывал ее. В какой-то момент она передернула плечами, скинув сумку, пошарила в ней и достала маленький складной черный зонтик... Дэн посмотрел вверх. Тучки гуляли весь день, но небо было прозрачным, дождя ничто не предвещало... однако еще прежде, чем они дошли до конца моста, на Даньку одна за другой начали падать крупные, теплые капли, народ побежал прятаться по магазинам и кафе, а Дане некуда было бежать, разве только под деревья в сквере за рекой, но он однозначно промок бы, пока осуществлял свое намерение.
Киреев все же ускорился и снова чуть не столкнулся с той девушкой - она раскрыла свой зонт и спокойно шла теперь чуть впереди, даже сигарету не выкинула.
– Иди-ка сюда. Держи зонт, ты такой высокий... - Она подцепила его под локоть и пошла рядом.
– Что это?
– Ты о чем?
– С чего бы такая забота?
– Для всего должна быть причина?
– Не знаю... обычно... какая-то причина непременно есть.
Она не ответила. Молча они дошли до конца моста и стали под козырек какого-то ларька.
– Как ты догадалась, что пойдет дождь?
– Перед дождем... за пару минут до... обычно резко падает температура воздуха, а у меня ... очень чувствительный организм... и голова весь день болит, давление скачет...
– Выглядело странно... то, что ты зонт заранее достала. Спасибо тебе.
– Велкам...
– Как тебя зовут?
– Давай без этого, ладно?
– Ты промокла...
– Меньше, чем ты, только рукав немного... высохнет...
– Я - Даня.
– Я ж говорю - не надо... Черт, подержи еще раз зонтик?
Она потянулась к сумке, вытащила телефон, игравший "Мы будем жить с тобой в маленьком домике на берегу очень тихой реки" и быстро-быстро заговорила: "Мамочка, милая, прости... я не ожидала, что будет столько дел... я наверное сегодня к вам не успею... Нет... Сынуля  целый день с отцом, не волнуйся... Да... Да.. ну прости, я тебя очень-очень люблю... папе привет передавай..." Она только успела отключить разговор, когда телефон зазвонил снова, на сей раз мелодию Дэн не определил. "Серый, я к вам не... блин... ну пожалуйста... ничего не произошло. Все хорошо... мне просто надо было кое-что уладить. Я еще не знаю, может, встретимся на площади в десять? Хорошо... нет. Он не звонил... я в порядке... слушай, мои бывшие мужья - не твоя забота, и уж тем более... Сережа... передавай всем мои приветы... увидимся..."
– Сын... и бывшие мужья?
– Это тебя удивляет...
– Не больше, чем то, что ты достала зонт за несколько минут до дождя... Сколько тебе лет?
– Как раз столько, чтобы начать этого вопроса стесняться...
– Двадцать девять?
– А тебе?
– Двадцать три... нет, правда? Тридцать?
Она рассмеялась.
– Когда ты пошел в школу, я уже вовсю зажигала в институте... Это важно?
– Не знаю... сын, значит?
– Да.
– И бывшие мужья?
– Два...
– А сейчас? ты замужем?
– Ты меня клеишь?
– Ты... сегодня ты единственная, с... живыми глазами...
Данька попытался объяснить, что он имел в виду, но сбился...
– Ты меня клеишь... Знаешь, когда мне было столько, сколько тебе... девятого мая мы с друзьями играли обычно в одну увлекательную игру... она называется "хочется черную смелую женщину в день победы".
– И как это было?
– Ну... на крайняк... можно было перекрасить белую... тоже зачетно... Не надо, не играй со мной... я тебе фору дам и все равно побью...
– Я не играю... я правду сказал...
– Опять же... ты веришь, что сказал правду, но... что бы ты не говорил, или не думал... суть сведется к одному... точнее к великой троице любого парня в твоей весовой категории...
– К чему же?
– Трахнуться, вмазаться, нажраться... ну... порядок выбери сам.
– Ты очень грубая.
– Я знаю. Т.е. мне это уже говорили.
– Давай... попробуем представить... что ничего этого я не слышал... я хочу доказать тебе, что ты ошибаешься...
– Интересно, как?
– Правда? интересно?
– Дождь кончится через... десять минут... убеди меня...
– Знаешь, что такое "плоский дом"?
– Знаю... это мой город... не удивил... Я знаю столько интересных нычек... сколько тебе даже и не снилось... А ты знаешь, что такое "Полые люди"?
Дэн помедлил, а потом прикрыл глаза и процитировал...
                Мы полые люди,
                Мы чучела, а не люди
                Склоняемся вместе -
                Труха в голове,
                Бормочем вместе
                Тихо и сухо,
                Без чувства и сути,
                Как ветер в сухой траве
                Или крысы в груде
                Стекла и жести

                Нечто без формы, тени без цвета,
                Мышцы без силы, жест без движенья;

                Прямо смотревшие души
                За краем другого Царства смерти
                Видят, что мы не заблудшие
                Бурные души - но только
                Полые люди,
                Чучела, а не люди.
– Мне попадался другой перевод, но недурственно, весьма и весьма. Ты любишь Элиота?
– Да. Самое любимое мое - "Прогулка" Это будет лишь прогулка, ты и я, небо в зареве вечернего огня распростерлось как больной в плену наркоза...
– А ты знаешь, что чувствует больной в плену наркоза?
– М-м-м-м, нет. Бог миловал...
– Хочешь... покажу...
– Приди же в тень под красной скалой, и я покажу тебе нечто отличное...
– От тени твоей, что утром идет за тобою...
– И тени твоей, что вечером хочет подать тебе руку...
– Я покажу тебе страх в пригоршне...
– Пыли...
– Праха... Вообще-то, именно праха... Ты... откуда? Откуда любовь к Элиоту?
– У меня есть... книга... очень старая... Там... я помню эту книгу с детства, ее подарила мне одна женщина, она дружила с моей матерью... Эта книга, я по ней учил английский язык... На титульном листе старая дарственная надпись и тоже на английском... "И конечно это будет время удивиться: "Как я смею?"
– and do i dare?
– Точно...
– Dare переводится как "вызов", и это мое любимое слово...
– Дождь кончился...
– Ты... ел сегодня?
– Я так хреново выгляжу?
– Честно?
– Да.
– Ты выглядишь так, будто никогда в жизни не ел по-человечески. Прости.
– Не извиняйся... я ел... несколько часов назад...
– И пил?
– Так заметно?
– Заметно... я думаю, что ты не очень дружишь с алкоголем... просто ты... замкнутый... и... алкоголь помог тебе отпустить контроль...
– Ты... всегда такая догадливая?
– Почти...
– Я не.. я редко пью... Очень редко. Пару раз в год...
Она подошла вплотную и коснулась его виска тонкими ледяными пальцами.
– Если хочешь... у меня есть... только сегодняшний вечер... я не... я даже не часть твоего мира... но...сегодня... меня ждут люди, которые мне дороги, которые за меня волнуются и переживают, но именно  поэтому я к ним не хочу... я... давай сегодня ты... будешь тем, кто что-то может значить для меня... Но так будет здесь и сейчас... никаких завтра, ничего больше...
Они смотрели салют со стрелки... было темно, Данька плохо понимал на каком он свете... он выпил еще и поел в каком-то маленьком уютном ресторане, а после она держала его за руку, когда они пробирались сквозь толпу,  потом быстро шли по вечерним улицам, по каким-то тайным тропам через дворы. Дэн только примерно представлял себе, где они могут находиться. Наконец, они остановились перед пятиэтажным кирпичным домом, Она достала ключи и шагнула в подъезд. Мертвенный свет синей энергосберегающей лампы вернул Даньку к действительности. Толи виноват был алкоголь, толи усталость, но ему показалось, что его случайная знакомая чем-то испугана.
– Где мы?
– Я говорила тебе, что иногда помогаю людям с... работаю в сфере недвижимости. Здесь есть одна квартира... я нашла неплохой вариант, и завтра везу сюда покупателей, но мне нужно кое-что перед тем проверить... ты не против?
– Конечно, нет...
Они поднялись на третий этаж. Квартира была совершенно пустой, только белые, идеально ровные стены. Даня не пошел в глубину квартиры, заглянул в ванну, долго спускал над раковиной застоявшуюся в трубах, затхлую воду, умылся, попил... его отпускало... В зеркале отразилось его лицо, страшное, с дикими, в сетке капиляров глазами... Он пробыл в ванне долго... думая о том, зачем она притащила его сюда. В квартире было абсолютно тихо. Наконец Дэн пошел искать свою случайную подругу... она стояла у окна в самой маленькой комнате.
– Тебе полегчало?
– Да.
– А мне - нет.
– Что же все-таки с тобой такое? Или со мной? Я слишком…
– Нет, дело только во мне...
Даня в три шага преодолел расстояние до окна. Он выпил много лишнего и никогда в жизни не был таким, как в этот вечер, как будто в него вселился дьявол... он сгреб ее в охабку, зажал ее руки сзади, так что она не могла вырваться, и готов был уже впиться в ее тонкую шею, когда заметил, что она в упор, совершенно без страха, скорее с презрением даже, смотрит на него. "Что это? Откуда столько ненависти? я ведь ничего ей не сделал? Пока... И я не уверен, что хочу…"
– Ну?
– Что?
– Кто из нас прав?
– Ты о чем?
– Трахнуться, вмазаться, нажраться... разве нет?
– Нет.
– Брось... Ты сыт, словил кураж. Тебе интересно, чем может закончиться этот вечер. Вряд ли ты хочешь меня, просто… ты выпил достаточно, чтобы отпустить контроль, а ведь... это всего лишь догадка, но я почти уверена, что есть кто-то, кого ты любишь, почти... боготворишь?
– А ты? Разве права ты? Ты... делаешь все вокруг себя ... ты говоришь... наполняешь воздух словами, гадкими, дерзкими, и они окрашивают этот вечер в мрачные тона, ты подбираешь слова, играешь ими, играешь мной и собой, специально настраивая себя, чтобы не видеть ничего, кроме… того, что внушила себе. И если и есть в сегодняшнем вечере что-то неправильное, то оно от тебя... ты разрушаешь все, к чему прикоснешься, и... у тебя ведь тоже есть кто-то, кого ты любишь?
– Любила... И что?
– Где он? Куда он делся? Куда сбежал от тебя? Ведь он сбежал, так? – Дэн не понимал, что говорит, откуда берутся в нем эти мысли, но почему-то он чувствовал, что прав.
– Так... он подписал контракт и живет... работает нынче в другой части света. Но это тебя не касается, ты не открыл мне ничего нового. А обещал удивить...
– Мой дед, царствие ему небесное, говорил, что... если сам себя не расщекочешь, никто тебя не рассмешит... если тебе хочется видеть во всем, что тебя окружает только темную сторону... то ничего другого ты и не увидишь...
– Когда я была, как ты... я говорила то же самое... досадно, но я, вероятно, теряю способность... смотреть на мир широкими глазами. Зато... у меня, наконец-то... появляется собственная точка зрения... Спасибо... Тебе удалось... если не удивить меня, то порадовать ... теперь самое время... пошли-ка по домам...

Между замыслом
И воплощением
Между порывом
И поступком
Опускается Тень
Яко Твое есть Царство
Между концепцией
И креацией
Между эмоцией
И реакцией
Опускается Тень
Жизнь длинная
Между желанием
И содроганием
Между возможным
И непреложным
Между сущностью
И частностью
Опускается Тень
Яко Твое есть Царство

Яко Твое есть
Жизнь дли
Яко Твое есть Ца

Первые несколько дней потом Данька не мог больше думать ни о чем, кроме произошедшего с ним в тот вечер. Он не хотел, но постоянно соскальзывал, вспоминая какие-то фразы... свои или ее... и от этого... чаще всего... испытывал острые приступы недовольства собой, стыда и, однозначно, возбуждения... он знал, что за всю жизнь ему ни разу не довелось пережить ничего подобного... И даже сравнить ему было не с чем... Он был пьян, он знал это.. но она же не была... и все равно вела себя так, как если бы... эта ее невероятная откровенность, оголенность нервов, как и у него самого, и в то же время он чувствовал тайну... ему даже казалось, что она знала заранее о нем, следила, подстроила их встречу... и в его голове снова и снова мелькало "давай как будто бы... мы можем что-то значить друг для друга..." Даня припоминал ее черты, весь ее облик... и не находил... он ее не хотел... но знал, что там... у окна  в пустой квартире действительно могло случиться кое-что... если бы она его не тормознула... и его пугала мысль о том, что он не спросил бы ее мнения, он бы просто сделал... взял...он ведь был сильнее... физически крепче... То, как она вела себя с ним... в них обоих... одновременно они жили в  полярных частях спектра человеческих эмоций – надеясь, желая близости, открываясь в попытке действительно стать тем, кто может что-то значить для другого, и в то же самое время почти ненавидя самих себя и друг друга. Он пытался извинить, оправдать свое поведение действием алкоголя, Даня действительно знал за собой, что выпивка, подчас, оказывает на него катастрофическое действие, выпуская из мрачных тайников подсознания живущих в нем монстров... но чем объяснить ее странное поведение, он не мог никак сообразить...
Таш, которому тоже кое-что обломилось в ту праздничную ночь, в упоении рассказывал Даньке, что его девушка, та, на свидание с которой он рассчитывал, дождалась его в условленном месте и была особенно мила с ним, узнав о несчастье, произошедшим с его тетушкой. "И тут я говорю ей... а она... и сам понимаешь..." Данька кивал, поддакивал, а сам думал, что Таш привирает, и половина сказанного им - фантазия, бравада... А вот если бы Дэн хотя бы в общих чертах поведал бы Ташу о своем приключении, то приятель ему бы не поверил. Данька и сам уже не верил, и уж тем более - не собирался болтать.
"А ведь это - действительно приключение? впервые в жизни..." - Дэн улыбался, но сразу же грустнел, - "что толку? Ничего не было, и уже не будет... как  бы мне не хотелось. А вот... правда? Если отмотать все назад? Мне хотелось?"
Те две с половиною девушки, с которыми Дэн был более или менее близок никак не подготовили его к тому, что ему довелось испытать. Его случайная подруга не походила на них вовсе. Дэн поначалу решил, что она - его ровесница, ну... может, чуть старше, из-за того, как она была одета, из-за легкой, небрежной манеры держать себя, из-за отросших, вольно и просто уложенных волос. Он лишь вблизи разглядел мелкие  морщины у висков, суховатую кожу... но даже и после этого, если б она не сказала, что разница в возрасте между ними больше десяти лет... да и эта разница не так уж его смущала... дело было совсем не в этом... "dust" он перевел, как "пыль", а она - как "прах", и в этом было отличие, разница между ними - опыт, который Дэн увидел в ее глазах, страх в пригоршне праха...
Так или иначе, но Дэн понемногу начал отходить, он снова задумывался о своем будущем, о том, что ему пора уже искать работу. Он сдал на окончательную проверку диплом и ждал вердикта своего куратора. Его существование возвращалось в привычное русло. Но бредя домой по вечерним улицам родного города, проходя по тем местам, где он бродил с Ней, он ощущал себя озером с тяжелыми, глубокими водами, а ее - камнем в глубине. Она ворвалась в его жизнь, вызвала волнение, и пусть теперь все улеглось в его душе, и никто не знает, что он испытал - Она есть, там, на самом дне, во мраке, вместе с его демонами...
В день победы, в их с Ташем выходной в мастерской появился Линкольн Навигатор - невероятная тачка, от которой млели и таяли все - от парнишки на мойке, до Ташкиного дяди - директора и главного мастера-механика. Все, кроме Даньки. Он считал, что цена этой машины невероятно высока для автомобиля такого класса, даже если б у него были деньги, Дэн бы такой транспорт себе не купил бы ни в жисть... В ремонте Линкольн не нуждался - владелец пригнал его на техосмотр, вероятно, автомобиль был застрахован в одной из компаний, с которой сотрудничала мастерская. Даньке эта машина, стоящая примерно столько, сколько ему нужно было, чтобы построить дом его мечты, не просто не впечатляла, она его раздражала, и он мечтал, чтобы ее забрали уже.
Но по непонятной Дэну причине, владелец будто забыл о своей машине. "Что ты нервничаешь, - говорил Таш, - может у него их восемь, тачек этих. Кто их разберет, богатых?" Когда пронесся клич, что Линкольн забирают, Дэн как раз только закончил красить крыло одному Матиссу и шел мыть руки.
"Дэн, там это... помой Линкольн, денег не бери... дядя сказал, что мойка за счет заведения." Данька кивнул Ташу. Ему оставалось только протереть лобовое стекло... когда он выяснил кто... сидит за рулем. Данька, который всю неделю только и думал, что о вероятности еще одной встречи со своей случайной знакомой, увидев ее глаза прямо перед собой, опешил, растерялся настолько, что отскочил от машины и даже отвернулся, пытаясь совладать с волнением. Окно рядом с водительским креслом поползло вниз, и оттуда высунулась аккуратно согнутая пополам купюра.
– За счет фирмы... голос почти пропал, - Дэн откашлялся.
– А это... мимо кассы
– В подачках не нуждаюсь
– Да ладно. Не бросаются деньгами в твоем положении.
Дэн не глядел даже в сторону денег, он смотрел поверх стекла в ее лицо с ненавистью и укором. Его снова рвало на части, эта женщина бесила его также, как и эта машина. Если не больше. Он закусил губу и отвернулся, отошел немного в сторону выхода, спрятался  в тени ворот. Спустя пару мгновений хлопнула дверь, легкие Дэна заполнил запах каких-то замысловатых духов.
– Когда... во сколько заканчивается твой рабочий день? - тихое и теплое дыхание шекотало шею.
– Официально - в час ночи, но обычно нас отпускают в начале первого.
– Я за тобой приеду.
– Не надо.
– Та-аш!!! Пойди сюда! – Она развернулась и в несколько шагов преодолела расстояние до двери в мастерскую. - Ташик, слушай, я знаю, что вам сказано денег с меня не брать, но... купите что-нить на общак - чаю или кофе, или пива - что угодно..
– Как скажешь, Аиша... как скажешь, - купюра исчезла в большой ладони моментально.
Когда несколько часов спустя они пили чай, Таш рассказывал Даньке историю давних отношений его семьи с Айшет Сафиной. Оказывается, его дядя еще в армии познакомился с Аишиным дедом, даже служил у него шофером, а после, на гражданке общение возобновилось снова - Наиль Сафин только Темиру доверял свой автомобиль и рекомендовал хорошего мастера своим родным и знакомым. Наиль давно уже умер, но и сын его и внучка продолжали "дружить" с его бывшим подчиненным.
– Вообще-то ее зовут Ася, но дядьке приятнее произносить Аиша - имя жены пророка...   
Их отпустили раньше. К полуночи во всем комплексе, состоящем из мастерской, мойки, заправки и круглосуточного магазинчика, не осталось никого, кроме охранника, кассира и Даньки. Дэн, честно говоря, даже и не знал, зачем он тянет время. Он сам отказался, и не надеялся, что она приедет, но если Ася проигнорирует его просьбу, то она будет ждать его в назначенный час и тогда он подведет ее... Ровно в четверть первого Даня закрыл мастерскую, сдал ключи охраннику и вышел на воздух. Ночь была теплой и тихой, во всем районе светились только окна студенческой кафешки. Среди припаркованных рядом с ней машин Линкольна не оказалось так же, как и где-либо еще дальше по улице. Данька выдохнул облегченно, перешел на другую сторону шоссе и пошел к дому.
Появление этой женщины выбило его из колеи, Дэн думал о ней, это правда, но она его смущала. Он пытался понять, чем вызван ее интерес к нему, мысль о том, что Ася появилась в его жизни неспроста, прочно осела в его голове, только он не понимал, чем он, некрасивый, небогатый, безработный вчерашний студент, мог привлечь такую, как она. "А какая она? Странная. Очень грубая. И откровенная, но не открытая, наоборот - сплошная загадка".
Даня прошел почти полквартала вдоль шоссе, не теряя надежды, что Ася, если она опаздывает, сможет его разглядеть, но наконец, он достиг такого места, где ему удобней было бы свернуть в проулок. Это был его привычный маршрут - через спортивный комплекс по диагонали он выигрывал почти пять минут хода. Не без сожаления Данька нырнул в палисадник перед общежитием и тут же его ослепил свет фар. Сердце екнуло. А потом хлопнула, закрываясь, дверь, и перед ним возникла Ася. В отличие от сегодняшнего, т.е. уже вчерашнего вечера, она была одета во что-то вроде спортивного костюма - ярко-малиновая адидасовская футболка, черные брюки, кроссовки и болоньевый жилет с капюшоном. Капюшон скрывал ее лицо, он Дэн не сомневался - от нее пахло теми же замысловатыми духами, что и в прошлый раз.
– Прости, что напугала. Я просто думала, что ты не хотел бы, чтобы твои коллеги узнали о нас...
– О нас? Нет никаких "нас".
– И не будет. Обещаю.
– Тогда какого... тебе надо?
– Давай я отвезу тебя домой, и мы поговорим. Ты голодный?
– Я ведь могу не отвечать?
– Разумеется, можешь. Только тогда ты навсегда упустишь шанс узнать...
– Что?
– Что мне от тебя надо. Готова поспорить, что ты, в своей паранойе, добрался уже до мысли, что я нарочно подстроила наше знакомство.
– А это так?
– Нет. Не хочешь прокатиться? Я имею в виду - сесть за руль.
– У меня прав нет
– Ты ведь работаешь в автомастерской?
– Права мне не нужны. И они стоят... как...
– Я не хотела задеть тебя. Прости. Куда тебя доставить?
Даня назвал адрес. Он чувствовал себя очень стремно, но едва лишь он оказался в салоне, это чувство прошло. Мотор урчал, будто большая кошка, Линкольн легко преодолевал препятствия и неровности дороги, оставляя под колесами километр за километром.
– Приехали, - сказал Дэн, когда впереди замаячили красные железные ворота.
– Захвати с заднего сиденья пиво, плииз.
– Ты собираешься пить? А потом сядешь за руль?
– Это не твоя проблема, я думаю так.
Даня пожал плечами и отворил калитку. Фонарь, стоящий сразу за воротами, ярко освещал двор. Дэн поставил на стол бутылки, достал себе одну, отхлебнул и сплюнул под ноги.
– Редкая гадость.
– Это мое. Безалкогольное. Возьми другую. И в пакете... цыпленок в остром соусе, надеюсь, еще теплый. Угощайся.
Данька выложил на стол в беседке большой бумажный стакан и несколько пакетиков с соусом, вскрыл себе еще одну банку с пивом, попробовал курицу, а потом несколько минут в молчании и с аппетитом ел. Ася курила и бродила по участку, ее не заинтересовало совсем пепелище, но она заглянула в Данькину летнюю спальню, дошла до лодочного сарая, у забора над рекой она принюхалась, а потом вернулась к Дане.
– Позволь, я начну с того, что представлюсь. Я - Ася Викторовна Сафина, юрист, совладелец неплохого бизнеса и... помимо прочего, я занимаюсь еще частными поручениями, представляю некоторый круг лиц, решаю приватные дела своих знакомых.
Даня вытер руки салфеткой и с любопытством уставился на Асю. Он ожидал чего угодно, только не такого официального тона.
– Ты, насколько я знаю, Даниил Константинович Киреев, двадцати двух лет от роду, мать Татьяна Игоревна Неплюева, отец тебе неизвестен, заканчиваешь институт по специальности "гражданское строительство". Этот земельный участок достался тебе три года назад в наследство от деда, был еще дом, но он сгорел... Все верно?
– Да.
– Твой отец... оставил в моем распоряжении некоторые значительные активы, которые я вольна передать тебе, если ты ответишь честно на пару вопросов и согласишься выполнить несколько пустячных условий.
– Мой отец? Ты знаешь, кто он?
– Глупый вопрос.
– Цена... вопроса? О какой сумме идет речь?
Ася озвучила цифру.
– Что за условия?
– Так ты согласен?
– Я имею право знать.
– И я тоже.
– Ты бы согласилась? На моем месте.
– Честно - нет. Потому что знаю про бесплатный сыр.
– И я.
– Если я озвучу свои условия... если ты сочтешь их приемлемыми... Да? Несколько простых вопросов, на которые ты отвечаешь? Несколько условий, которые не потребуют от тебя ничего несовместимого с твоими убеждениями? Ты готов хотя бы выслушать?
– Хорошо... только... Каждый вопрос будет стоить другого, моего? Только... если я решу, что ты сказала правду...
– А как ты узнаешь? Черт с тобой, спрашивай!
– Наша первая встреча... ты ее подстроила?
– Нет.
Ася стояла перед беседкой против света. Дэн встал, обошел Сафину, развернул ее к фонарю и скинул с ее головы капюшон. С ним что-то случилось в этот момент. Он раздвоился. Он с трудом понимал, кто он... какая-то часть его верила Сафиной безоговорочно, но другая вопила "убери ее... выгони, заставь замолчать"
– Я уйду, если хочешь. Тебе тяжело верить мне... и как я смею беспокоить этот свет... - ее лицо потускнело, она отступила на шаг... И Дэн решился.
– Твоя очередь.
Она долго молчала. Прошла в беседку, перекинув одну ногу через сиденье, села на лавку...
– Знаешь... все шелуха. Я могу спросить о многом... но дело в том, что я приняла решение уже. Ты получишь эти деньги и гораздо более того. Но... если я скажу сразу все, что тебе надо знать... Апож... Спрошу самое главное, хорошо... Как сгорел этот дом?
У Дани ухнуло в пол сердце. Он посмотрел на Асю испуганно, потом перевел взгляд на пепелище.
– Что это значит? Какое тебе дело до…?
– Я могу сама рассказать, если тебе трудно... Я могу, даже если ты не хочешь этого помнить, вытянуть из твоей памяти каждое событие того дня... но я ограничусь тем, что... ты просто захотел, чтобы дома не было... и его не стало...
– Как?
– Это мой вопрос, разве нет? Так… как?
– Скажи... пожалуйста?
Ася поглядела вглубь участка, где в нескольких метрах от беседки из земли торчали два яблоневых пня. Данька спилил деревья прошлым летом, но выкорчевать корни так пока и не собрался.
– Тебе эти яблони дороги, как память, или просто руки не дошли удалить? Могу я использовать их для демонстрации?
Даня испуганно замотал головой.
– Ну... случилось нечто в таком роде. В тот день была метель.
В голове у Даньки закружился снежный вихрь - да, в тот день была метель. Он шел из инста пешком, потому что у него кончились деньги, точнее... они скидывались на подарок кому-то из преподавателей... и он отдал последнее, что у него оставалось... он шел по грязным, раскисшим тротуарам в кедах, потому что никто не ожидал снега в начале октября. В рюкзаке у него болтались все документы на наследство, ноут, и паспорт, и даже банковская карта с какими-то грошами, но... он знал, что он не хочет идти домой, потому что ничего хорошего его там не ждет... он никому не нужен... И на каком-то перекрестке он увидел машину своей матери, где пристегнутый к детскому креслу сидел его вечно недовольный сводный брат, а мама, вцепившись в руль, натужно улыбалась и что-то отвечала, пытаясь нейтрализовать очередной каприз любимого сына... И Данька в этот момент захлебнулся своей обидой, и подумал о дедовом наследстве с ненавистью... и захотел, чтобы оно пропало, сгинуло, взорвалось, исчезло.
Дэн сам не понял, как оказался перед одним из обрубков, торчащих из земли. Ася стояла позади него, она накрыла его правую ладонь своей, переплела их пальцы и сжала обе руки, и свою и Данькину, в кулак. Одновременно Даня почувствовал, что так же собирается в нем в огромный комок вся его обида и ярость, и эта ярость вырывается наружу... что-то дрогнуло, кажется сам воздух перед ним разорвался, и во все стороны полетели горящие щепки.
Ася шумно вдохнула за его плечом. Дэн закрыл глаза.
– Спасибо...
– Не на чем.
– Я думал, что схожу с ума.
– Так и есть... шучу. Это нормально. Чувствовать то, что ты чувствуешь сейчас.
– А ты? Ты тоже так умеешь?
– Уф... Я... многое умею, но... если бы я хотела уничтожить что-то, я бы сделала так...
Дане показалось, что он моргнул, но на самом деле он просто не заметил, что произошло. Только что перед ним из травы торчал корявый пень, и вдруг его не стало. Только земля зашуршала и, проваливаясь, осела, а спустя минуту на месте бывшей яблони образовалась внушительная воронка прямо перед их ногами.
– Что это было?
– Корни... их я развоплотила тоже.
– Раз... что?
– Позволь представиться снова. Ася Сафина. Ведьма-разрушитель. Это моя суть. Ты был прав - я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Даже прикасаться нет нужды... Как и тебе. Ты - волшебник, Даня.
– А... мой отец? Тоже?
– Дар - вещь наследственная. По материнской линии я в твоем роду магии не чую, но и отец твой не был магом... что же до меня – мы просто были близки с ним одно время... он оставил мне кое-какие средства, а ты нуждаешься в них, ты заслуживаешь их. Кроме того... я говорила, что представляю интересы компании людей... хм-м-м... почти людей. Мы - приглядываем за такими, как ты. Помогаем им осознать... кто они есть. Так что... ответь мне - ты принимаешь мою помощь?
– Я хочу подумать... можно?
– Конечно... я не собираюсь неволить тебя. Я предлагаю тебе деньги, работу, весь свой опыт, но я не хочу, чтобы ты думал, что это сыр в мышеловке. От тебя потребуется кое-что взамен.
– Что?
– Я предлагаю тебе стать моим учеником... и этот путь не выстлан красной ковровой дорожкой. Я не собиралась брать еще ученика. Наша первая встреча не моих рук дело, но, однозначно, она неслучайна. Зачем-то мы с тобой пересеклись, и мне точно так же, как и тебе, интересно, что это может значить...
– Почему ты думаешь, что мне будет тяжело?
– Я не думаю. Я знаю. У тебя и так уже от моего присутствия крышу сорвало, а это я еще сдерживалась. Старалась быть милой.
– А если я откажусь?
– Ну... я не знаю ни одного мага, который бы в состоянии был на начальном этапе своего развития сдерживать свой дар... ты, раньше или позже, натворишь что-нить... и то, что пока вижу только я, увидят другие... Магов в городе много. Придет кто-то другой... уже не я... кто-то из наших... И тебя начнут испытывать, поговорят, подготовят и пустят по обычному маршруту - сначала будет куратор, потом школа для начинающих, потом тебя оттестируют, присвоят статус... и т.д, и т.п. Только... не будет ни меня, ни денег... и ты станешь просто одним из многих, а не тем, кто может что-то значить...
– Ты читала мои мысли? Ты знаешь все, что я о тебе думал?
– Нет. Зачем?
– Но как ты угадала?
– Согласись, и я расскажу все, что попросишь...
– Только так? Ты пытаешься мной манипулировать?
– Я пытаюсь?! Пытаюсь... Хорошо. Где там твой диплом? А... вот...
На лавке перед ними возник Данькин ноут. Ася пробежалась по документам, и на мониторе перед ней возник план фундамента Даниного дома. Сафина некоторое время внимательно вглядывалась в чертеж, а потом... на месте обгорелых развалин появился ровный, аккуратный, как огромным ножом вырезанный, котлован.
Ася отставила в сторону комп, закурила и прошлась к яме. Поскребла в затылке и добавила неширокую траншею, обнажившую трубы коммуникаций.
– Я не пытаюсь. Я предельно честна с тобой. Знаешь, я могла бы притвориться кем угодно, и ты бы мне поверил... я могла бы внушить тебе...
– Лучше бы внушила. Ты пугаешь меня.
– Оу! Надо прикинуться милой и пушистой? Я не такая. Я инициировала больше сотни магов уже, училась у лучших и учила лучших...
– Кроме твоих слов у меня нет никаких доказательств.
– Я... ты слепой? я только что сделала на твоих глазах такое, чего ты и предположить не мог. Я только что сэкономила тебе время и деньги. Не придётся нанимать оборудование и рабочих. И сделала это абсолютно безвозмездно, т.е. даром... Это останется с тобой, даже если ты не согласишься.
– Спасибо. Но... я уже даже удивляться не в состоянии... Неужели ты не понимаешь, что я растерян?! Я хочу подумать!
– Ну, слава тебе, господи... слова не мальчика, но мага. Почаще говори "я хочу", и мы столкуемся.
– Теперь ты уйдешь?
– Да, спокойной ночи.
– Погоди... как мне найти тебя?
– Никак. Я пойму, когда ты решишься.
Ася зашагала к воротам. Дэн поплелся за ней. У калитки она остановилась и взглянула на Дэна в упор. Она выглядела усталой и уже не такой устрашающей, как еще несколько секунд назад.
– Ты похож на своего отца. Внешне - одно лицо. Половина, если быть точной... прости. Когда я смотрю на тебя, я не понимаю иногда, кто передо мной. Ты ведь это заметил?
– Да. Ты ненавидела его?
– Можно и так сказать. Я... прошу прощения за то, как вела себя с тобой. Ты не заслужил такого... Удачи тебе, Дэн, как бы там дальше не сложилось все. Ты - хороший парень и, если откажешь мне, возможно, это даже будет верно. Я... очень нестабильна последнее время, и... извини меня...
– Если я соглашусь... как это будет?
– Забавно... и... никаких "нас"... и очень честно, обещаю.

В ту ночь, несмотря на перенесенное потрясение, Даня спал, как убитый, и ему снились необыкновенно яркие, цветные сны. Он видел родной город, точнее один из его районов. Как это часто бывает во сне, время то бежало вприпрыжку, то замедлялось до черепашьего шага, а сезоны менялись хаотично - мокрый асфальт высыхал мгновенно, покрывался серой пылью, и в следующую секунду скрывался под охрой облетевшей листвы, или подо льдом. В лужах, покрытых бензиновой радужной пленкой, отражались серые стены бетонных заборов, плавали жирные, похожие на гусениц свежие сережки тополей... Дэн ходил по одному и тому же маршруту, и каждый повтор, хоть вызывал состояние бешенства, но усиливал ощущение... будто это не совсем сон, а скорее какое-то послание, стучащееся в личку.
Дэн доходил до парадного старого двухэтажного жилого дома с колоннами и стопорился, не в состоянии открыть дверь... чтобы это сделать, ему пришлось собрать все силы, сконцентрироваться, а это, как вам вероятно известно, во сне сделать очень сложно. В подъезде он поднимался на второй этаж и останавливался перед следующей дверью, и она открывалась сама, а за ней - темный, заставленный всяким барахлом коридор. Дальше сон становился прерывистым и дискретным. Захваченный любопытством, Даня гулял по квартире, заглядывая в комнаты. Там находились какие-то люди, всякий раз разные, они махали ему руками в приветствии, говорили, улыбались, будто кому-то знакомому, но Даня не знал их... В самой большой комнате Дэн неизменно обнаруживал парня, нескладного, высокого, с длинными волосами мышиного цвета и неровной, некрасивой кожей лица... почему-то к этому человеку Данила испытывал нечто вроде симпатии, хотя все прочие персонажи в этой квартире ему были безразличны. Дальше... следовало что-то фантастическое, гротескное, похожее на воспоминания о состоянии сильного алкогольного опьянения - чьи-то лица, как в калейдоскопе, смех, плотный сигаретный дым, жаркий шепот, полутемный коридор, ванная комната, собственные глаза в зеркале, подкатывающая тошнота, мокрые волосы у висков... упругое девичье тело, участившееся биение сердца, и мощные резкие движения в такт пульсации крови в венах. Девушка в белом, девушка в черном, девушка в сетчатой трикотажной блузке с вышивкой на груди... ходящая ходуном плетенная корзина для белья... снова позывы к рвоте, сухость во рту... все так же, как и до того, выматывающие повторы, пока вдруг не наступает тишина... и посреди этой тишины тот парень, который Дане приятен, появляется прямо перед ним, такой смущенный и торжественный, и вытягивает из-за спины Асю. Только Ася из сна теперешней моложе... на ней шерстяная коричневая школьная форма, черный атласный фартук и ранец в руках. Она похожа на дореволюционную гимназистку - особенное сходство возникает из-за белоснежного, лаконичного воротника-стойки, гладко зачесанных назад волос, высоко заплетенной косы, которая качается, как маятник, из стороны в сторону при каждом шаге. Коса достает почти до пояса и заканчивается широкой шелковой лентой, такого же оттенка, что и платье.
Ася протягивает руку для приветствия, и мрак расступается, туман в голове проходит. Она будто светится, или это ему кажется, но Дэн глядит на нее, как на чудо... Она смотрит ему в глаза так прямо, как никто никогда не смотрел, она не смущена, но немного заинтригована. Когда она щупает его спокойным, цепким взглядом, Дане кажется, что он будто проходит процедуру УЗИ или рентгенографию. Но за этим любопытством нет ничего личного, также она смотрит на новую картину того белобрысого парня. Она изучает мир... внимательно и непредвзято. Дане неприятно, когда его не считают достойным внимания. А когда она отворачивается и уходит вслед за их общим другом в соседнюю комнату, Даня и вовсе уже ненавидит ее, потому что она уносит с собой тихий, теплый, золотистый свет, и Дэн вновь оказывается среди бессмысленной пустоты.


Между порывом и поступком
Проснувшись, первым делом Данька побежал к воротам. Проверить, на месте ли та яма под фундамент. Убедившись в том, что ему ничего не приснилось, Данька протопал в беседку и поставил на мангал чайник. На столе, среди оставшихся с вечера объедков, лежала забытая Сафиной пачка сигарет. Дэн достал одну и закурил, думая о том, как ему теперь жить. Он все еще боялся того, кем был, и понятия не имел, что он еще умеет, но он знал теперь абсолютно точно, что если он и сошел с ума, то их, таких безумцев, по крайней мере, двое. Данька заварил себе кофе, взял пачку сигарет и пошел к реке. Вышел за калитку, спустился по ступеням и сел на предпоследней.
Когда Дэн прикурил следующую сигарету и отхлебнул из дымящейся чашки, он почувствовал, что что-то изменилось в нем - на него снизошло ощущение покоя. Он и сам не понимал, как его нервировали раньше мысли о его странностях, о тех мелких, но необычных вещах, что случались вокруг него. Стоило ему помечтать о том, что ему нужно, как это непременно происходило. Немного не так, как мечталось, но происходило... Или наоборот, иногда он видел то, о чем больше никто не догадывался, и это были плохие вещи... как с его бабушкой, когда она заболела диабетом... И самое страшное в такие моменты, что он винил себя в том, что мог бы высказать свои подозрения раньше, и можно было бы что-то сделать по-другому. А теперь выходило, что ему не надо больше сомневаться в себе... и это очень утешало... Дэн отхлебнул еще кофе и поперхнулся... он мельком глянул на другой берег - по тропинке вдоль воды шла Ася.
– Я так и знала, что забыла у тебя сигареты. Отдай...
У нее в руках тоже была кружка с кофе. Ася дошла до самой воды и остановилась.
– Тебе жалко?
– У пчелки в попке жалко... Ты ж не куришь, вроде? И не надо начинать. Это – вредная привычка.
– Кто б говорил... жадина.
– Я не жадина, и если хочешь - ради бога, кури. Только тебе придётся самому купить себе табак, потому что я не хочу, чтобы потом ты обвинял меня еще и в том, что я сделала тебя рабом никотина.
Она легко вздохнула и полетела почти над самой водой.
– Как ты это делаешь?
– Левитация... знаешь, кто-то из физиков говорил "дайте мне точку опоры и я переверну мир" - левитировать самого себя тяжелее, чем любой другой предмет, потому что сложно найти эту точку опоры... Ну, какие планы? виды на жизнь?
– Ты хочешь узнать, не решил ли я принять твое предложение?
– Я знаю, что ты решил. Я просто интересуюсь, чем ты буквально сегодня собираешься заняться?
– Схожу домой. Т.е. к маме. Надо кое-что постирать... у меня тут с удобствами напряженка.
– Я заметила.
– Как ты здесь оказалась?
– Я иногда люблю прогуляться с утра по берегу. Я, вроде как, живу неподалеку...
– Я тут думал... почему ты не нашла меня раньше? с того момента, как я грохнул свой дом прошло уже много времени?
– Фу-ух... ты удивишься, но у тебя на лбу не написано, кто ты... нет, правда... В этом городе шестьдесят магов и ни один не в курсе твоего существования. А я не обязана... за всем следить.
– О! Вот как?! Но ты ведь знала?
– Предположим. Но я много о чем знаю... Ты пытаешься заставить меня чувствовать вину?
– Ну... я пережил кое-чего за последние пару лет...
– А я тут при чем?
– Если бы ты нашла меня раньше... я бы вполне обошелся без... этого кое-чего...
– Я понимаю твое состояние, но... запомни одно мое правило - не ищи виновных нигде, кроме как в зеркале. ОК?
– Т.е. после того, когда... если... я соглашусь стать твоим учеником, я все равно буду сам за себя?
– Дань... я, когда и если... Пуф-ф-ф-ф. Учитель принимает на себя ответственность за все, что когда-либо сотворит при помощи магии его ученик, но... что ты делаешь со своей жизнью - не мое дело. Я тебе не мать. Тебе интересно, почему я не появилась раньше? Отвечаю - ты не был готов.
– А сейчас - готов?
– Ну, я - здесь. Я знаю, как все это звучит... просто... прежде чем... Я являюсь ведьмой столько, сколько живу на свете, но!!! большинство известных мне магов - нет. У меня много учеников - детей. Это сыновья и дочери моих друзей. Они, так же как и я, знают о себе с рождения, они не могут представить себя "не магами", потому что они этого никогда не забывали... А их родители, выросшие в немагических семьях, как и ты, прошли через долгое отрицание самих себя... И отменить все твои прошлые представления о жизни я не могу... ты сам должен вжиться, влиться в новую форму... точнее... правильнее всего было бы... остаться без формы вовсе, но это тяжко... А для начала хорошо уже, что ты расширил зону комфорта...
– Зону комфорта?
– Не знаю, как ты называешь... просто всплыло в голове...
– А как ты ее называешь?
– Клеткой для ума. Не утруждайся спрашивать... У одного из моих друзей-магов, Осика, ему десять лет исполнилось недавно, есть домашний любимец. Хомячок. Потешная такая тварюшка. Но очень глупая. Очень... Однажды, когда мы с сыном и одним мои приятелем возвращались от Оси, мой сынуля, тогда трех лет от роду, спросил: "Мам, хомяк - умный?" Чесслово, не знала, как ответить, особенно в свете того, что мой приятель всегда обзывал меня снобом и элитисткой, и-и-и-и... было за что.. Он ответил за меня. Он сказал, что хомяку для его жизни его мозгов вполне достаточно.
Аська отобрала у Дэна свои сигареты.
– Зона комфорта необходима большинству из нас. Не так уж важно, из чего она состоит... она все равно большей частью находится у нас в голове. Место, где нам все понятно, удобно, где нет ничего, что нас тревожит. Если что-то в нашей жизни нам не нравится, мы это выталкиваем, или прячемся, или драпируем обманками, которые наш разум создает для нашего удобства. Мы сами себя помещаем в клетку...
– Что в этом плохого? Если клетка нас устраивает?
– Ничего... Разве я так сказала?
– Но выглядит так, будто это убого...
– Мой приятель... называет всех, кто прячется в собственных иллюзиях - хомяками. Для их жизни им их мозгов вполне достаточно. Только они не видят истины.
– А в чем, в данном случае, истина?
– Что они остановились, устаканились, спрятались в клетку. Потому что там хорошо, легко, приятно и комфортно...
– Мне не было хорошо и легко.
– Я знаю. Но... тебе было ПРИЯТНО думать, что в твоих бедах виноват кто-то, кроме тебя. Ты ПРЯТАЛСЯ за эту мысль... Тебе было ЛЕГКО убедить себя, что ты не виноват в том, что взорвался этот дом.
– Значит, ты считаешь, что клетки не должно быть, что границ нет?
– Они есть... только они меняются. С точки зрения магии есть... покой и есть хаос... нуль и бесконечность... со знаком "плюс" и "минус". И очень естественно для всякого тела стремиться к состоянию покоя. Но...

                Между идеей
                И повседневностью
                Между помыслом
                И поступком
                Падает Тень
                _Ибо Твое есть Царство_

                Между зачатием
                И рождением
                Между движением
                И ответом
                Падает Тень
                _Жизнь очень длинна_

                Между влечением
                И содроганием
                Между возможностью
                И реальностью
                Между сущностью
                И проявлением
                Падает Тень
                _Ибо Твое есть Царство_

               
– Эта тень зовется волей. Волей мага. То, ради чего мы просыпаемся каждое утро, то ради чего мы дышим. То, что отодвигает наши границы. Желание - воля - энергия - трансформация - это магия, Дэн. Начнем с желания. Ты хочешь? Стать моим учеником?               
– А! Вот оно! Ты дала мне время!
– Но я сказала, что меня не нужно звать. Ты ведь готов, ты принял решение?
– Нет. Я хочу подумать.
– Ну и прячься дальше, трусишка.
Аська забрала свои сигареты со ступеньки и испарилась.

Вернувшись тем вечером от матери, которую он, к слову, так и не увидел, потому что она с младшим сыном уехала на пикник, Данька нашел на своем участке парочку сюрпризов. Во-первых, позади его домика появился летний садовый душ, что было очень кстати. Во-вторых, на столике в комнате обнаружилась старенькая микроволновка и электрический чайник, а еще - записка, написанная четким, резким почерком на листке, вырванном из ежедневника с текущей датой: "Не лови клины. Мне ничего это не стоило и платы я с тебя не потребую. Айс." Данька кипел и пузырился от Асиной бесцеремонности, но дня через два-три новинки эти опробовал. А потом привык. Пользовался теперь мангалом только, если хотел, а не от неустроенности.
Неделю или чуть больше он продолжал жить так, как привык, но потом вдруг, довольно неожиданно для себя пошел и уволился. Т.е. предупредил Ташиного дядю, что увольняется.
Куратор назначил дату защиты диплома. Накануне, возвращая Дане его работу, он сказал, что на защите, кроме комиссии будет один человек, который может помочь с трудоустройством.
– Когда-то Илья Корнилов закончил наш факультет. И вот уже несколько лет он присутствует на защите дипломов, выбирает среди всего потока ребят... я не знаю, как он отсеивает... я бы хотел знать... но так и не понял... Корнилов, один из немногих наших выпускников, кто реально много проектирует, и строит по своим проектам. Ты, вероятно, видел здание ночного клуба "Кастрюлька" - это его работа. А еще - "Поселок Тру-ля-ля". Там есть очень интересные коттеджи. Он, насколько мне известно, один из совладельцев строительной фирмы. Он берет вчерашних студентов и предоставляет им возможность пройти весь путь... от строителя или отделочника, до архитектора. Если тебе интересно - я готов рекомендовать тебя, правда я не уверен, что это сработает, но я буду рад, если тебе повезет, потому что это - хорошее место...
Даня, зная о своей невезучести, даже не стал загадывать: "получится - и хорошо. Нет - не надо. Что-нибудь придумаем..." Когда он выходил от профессора, позвонил отчим, выяснил, где Дэн находится и обещал приехать в течение пяти минут. Даня удивился, но от встречи отказываться не стал. Еще больше он изумился, когда Костя отвез его в торговый центр и купил Даньке рубашку, джинсы и обувь, подбирая одно к другому так, чтобы получился комплект. Очень демократичный, цивильный и стильный комплект, который можно было носить и на каждый день, и по какому-то важному поводу, вроде защиты диплома. Константин Неплюев предлагал пасынку еще и постричься, но Даня отказался.
– Зачем тебе? Зачем такая щедрость?
– Ну... ты мне не сын, трудно принять чужого ребенка, но поверь - я старался.
– Я знаю. Спасибо.
– В тебе многое достойно уважения, Данька. Но ты очень похож на отца, а когда я думаю о нем, мне сложно...
– Ты знал его?
– Да.
– Почему не рассказывал никогда?
– Я думаю, что на эту тему с тобой должна была поговорить мать.
– Она не поговорила... видимо, ей тоже тяжело. Каким он был?
– Он был гадом. В то время, когда мы общались, он был мерзким типом. Может, потом изменился. Я не знаю. Мне достаточно было одного предательства, чтобы перестать с ним общаться. Прости, ты хотел знать.
– Ничего страшного. Я уже слышал нечто в том же духе. Просто... было бы странно, наверное, не выяснить.
– Может, как-нибудь потом я расскажу тебе. А сейчас - удачи завтра на защите.
Дэн, вообще-то уважал отчима, считал его нормальным мужиком. Только Дане казалось, что он слишком многое позволяет жене, и балует собственного сына. А так - Костя для Даньки всегда был примером того, как нужно заботиться о близких... и их близких... Костя никогда не роптал, считал своим долгом помогать... Он и Даньке помогал много... еще со школы. И хоть Дэн был гордым, но принять заботу от Неплюева ему было проще, чем от кого-либо еще, потому что она была настоящей и бескорыстной.
Накануне защиты Дэн лег пораньше. Ему не нужно было готовиться - он знал весь свой проект наизусть, до последней цифры, и мог ответить на любой вопрос, потому что продумал сам все до мелочи...
Заснул Даня быстро и ему снова приснилась та квартира, только на сей раз она была ярко освещенной злым, резким, электрическим светом, от чего лица девушек, мелькавшие вокруг, казались Дане масками в греческом театре... преувеличенно, подчеркнуто красивыми, но неживыми, искусственными... Может… освещение было виновато, а может что-то еще, но Асю в кругу более взрослых подруг Дэн не разглядел сразу, хотя мог поклясться, что знал, что она где-то близко. Она выглядела старше, одежда ее свидетельствовала уже том, что школьница стала девушкой, она была накрашена, очень корректно и легко, без перебора, но Дэну показалось, что макияж ей совсем не нужен. Он лишний. Как и платье, и высокие каблуки полусапожек, и  завитые локоны... Однако, стоило оказаться рядом, как Дэн снова начинал видеть свет, исходящий от нее, он хотел утонуть в этом свете, взять его себе. Но он гнал от себя эти мысли, и все же, когда они с Асей вышли из этой квартиры вдвоем и пошли гулять по городу, когда она схватилась за его руку, пытаясь удержаться от падения на скользком ранневесеннем льду, Дэн вдруг понял, что этот простой жест делает его счастливее, чем он когда-либо был.
Где-то над рекой резко закричала какая-то птица, и Даня проснулся. Он лежал на кровати, смотрел, как шевелятся за окном ветки сирени и думал, что попал в плен к мечте о том, что Сафина может действительно что-то значить для него. В своих снах он делал ее моложе, более подходящей ему по возрасту... Он улыбался, когда засыпал. Однако сон его обернулся кошмаром. Он видел все то же, что и раньше - изменившуюся, повзрослевшую Асю, но воспринимал ее теперь совсем по-другому. Он не хотел видеть ее красоты, и стильное платье, мало чем отличавшееся от школьной формы, было ему категорически не по нраву, как и следы косметики на лице... она была до жути, невероятно привлекательной. Его тянуло к ней так откровенно, что он вдруг испугался того, что не посмотрит на посторонних людей, окружавших их... Она поправила выбившийся из прически локон очень естественным, небрежным жестом, но Дане показалось, что она заигрывает с ним, дразнит. Он не хотел, чтобы его девочка взрослела... но она, похоже, была готова повзрослеть... А потом снова улица, ее рука на сгибе его локтя, и электричество... магия... притяжение... счастье и беда сразу... Она говорит с ним о важном для нее... он отвечает на ее вопросы. И знает, что, как бы он не ответил, для нее это будет плохо, или еще хуже. А потом в троллейбусе... последняя дверь... она стоит лицом к нему и неотрывно смотрит в глаза. Она не боится. Она доверяет ему... и Даню пронзает током, от макушки до носков... красивое и злое чувство… она доверяет ему… и не боится, но она должна бояться…
– Это не сон, - вслух говорит Даня, открыв глаза. - Она нравится мне, но это не попытка устранить проблему из-за разницы в возрасте... Это чьи-то воспоминания, невесть как попавшие в мой разум.
Дэн думал об этом все утро и несколько раз жалел о том, что не может связаться с Асей. Она обещала найти его, только если он будет готов согласиться на ее предложение. Но на сделку с Сафиной он пока не решился... Он явно пребывал в растрепанных чувствах, потому что забыл взять макет коттеджа, вспомнил, когда ушел почти до конца частного сектора. Пришлось вернуться, а потом еще долго не было подходящего транспорта, так что Даня опоздал к началу и ему пришлось защищаться последним.
Когда его отпустили, Данька чувствовал себя взвинченным до предела. Все пошло не так - новая обувь натерла ему пятку до волдыря, рубашка оказалась неудобной, макет его похвалили, но в расчете фундамента только чудом не заметили ошибки... он и сам понял, что неправ, когда вспомнил о яме под него, которую сделала Сафина. Да и вообще - мысль о сегодняшнем сне казалась Дане самой важной в этот момент, даже важнее диплома, или попыток произвести впечатление на комиссию. А того человека, о котором говорил ему профессор, Дэн и вовсе не разглядел.
Секретарь вышла из аудитории и объявила, что у ожидающих есть полчаса, чтобы перекусить или заняться другими делами, а потом им объявят результаты. Данька собрал свои вещи, подхватил ноут и пошел в столовую Он доедал окрошку, когда рядом с ним на свободное место приземлился, спросив разрешение, какой-то мужик. На вид ему было больше тридцати, и одет он был в черные штаны, с кучей накладных карманов, темно-синюю майку с длинным рукавом, а на ногах у этого человечка были точно такие же мокасины, как и у Дэна, только не синие, а темно-серые. Заметив, что Даня смотрит на его обувь, Киреевский сосед по столу улыбнулся.
– Я их неделю разнашивал, потом задолбался и стал ходить в шлепках. А сегодня надел и - ничего... никаких неприятных ощущений. У меня пластырь в машине есть. Дать?
– Нет, спасибо.
– Да ты не стесняйся... нам теперь с тобой надо налаживать контакт.
– Простите?
– Меня зовут Илья Корнилов. И я предлагаю тебе работу в "Поселке Тру-ля-ля"
– А! Это про вас говорил Виктор Макарович?
– Говорил все-же... Ндя-я-я... Так что?
– Мне нужна работа. Очень... но...
– Не парься. Сейчас покушаем, потом узнаем, что тебе выдадут красную корочку, потом ты поговоришь с одногруппниками, когда и где вы будете квасить, а потом уже поедем на экскурсию на твое новое место работы. Тебе понравится.
– Послушайте, Илья, почему вы... почему вы уверены, что все будет именно так?
Илья улыбнулся еще шире
– А ты думаешь, что будет по-другому? Хорошо! Если я хоть в чем-то ошибся, то я отстану насовсем и поставлю тебе пиво.
– А если вы правы?
– Первый месяц работы будешь обязан каждое утро плавать.
– Где?
– Хоть где... у нас в спорткомплексе есть бассейн. Я имею в виду спорткомплекс "Поселка". Бесплатно для служащих с 7.20 до 8.25. А в 8.30 у нас начинается рабочий день. Многие плавают.
– А вы?
– Я... тоже, только в собственном бассейне. Бесплатно... все лето. У тебя ошибка в проекте.
– Знаю. Я не учел уровень грунтовых вод... Но это можно поправить.
– Зачем? Они не заметили.
– Я... хочу построить этот дом.
– Так и знал. Не переживай. Я помогу. Я так понял на участке естественный уклон почвы?
– Да.
– Я бы на твоем месте, развернул бы все наоборот, чтобы основная нагрузка пришлась на более устойчивую точку, подальше от реки... И коммуникации окажутся ближе к ванной и кухне.
– Но я так мечтал, что во время готовки моя... я...буду смотреть в сад.
– А ты и будешь! Разобьешь под окнами цветник и всякое такое...
Данька призадумался... действительно, проект придется перекроить полностью, но как Аська-то знала? Почему она сделала сразу котлован таким, как надо? А между тем Илья тоже замолчал, он даже не смотрел больше на Дэна, аккуратно и красиво ел. Они покончили с обедом одновременно и отправились снова в аудиторию. Илья не пошел с Дэном, стоял в холле и терпеливо ждал.
– Ну?
– Все так, как вы и говорили. Только я квасить отказался.
– А я не говорил, что ты согласишься. Поехали?
– Можно мне... пластырь?
– Конеччччно.
В Поселке Данька раньше не был, много слышал от других, но сам так и не собрался. Поселок Тру-ля-ля находился на окраине, и никто из Данькиных знакомых в тех краях не жил. Начали они с торгового центра, потом прокатились по всем тринадцати обитаемым линиям, потом добрались до строительной площадки.
Напоследок, когда Данька уже понял, что хочет тут трудиться совершенно точно, они приехали в офис.
– Так... а-а-а... глава службы безопасности нашей сбежала в Индию.
– Глава службы безопасности - женщина?
– Снайпер-то? О! Прости. Елизавета Александровна, вне всяких сомнений, женщина. Это очевидно всякому и каждому, кто хоть раз ее видел.
– Но почему?
Илья пожал плечами.
– Каприз мироздания. Так... не сбивай меня с мысли. Мое дело - стройка, а всякой бюрократией у нас занимаются специально обученные люди. Так, Грей укатил с подругой на Бали, Грей - это генеральный директор. Далее Звягинцев... Андрюха на переговорах. Остается... да! Точно! Пошли, познакомлю тебя с нашей младшенькой. И если она тебя одобрит - все! Беру! И будешь плавать!
– С удовольствием.
– Пофиг. Можешь и без удовольствия.
Они прошли через приемную и свернули в длинный коридор. Большинство дверей в нем были открыты, и Данька видел просторные светлые комнаты с множеством людей. А Илья представлял их по очереди.
– Это - бухгалтерия, это - программеры... Степ, привет! Это - риэлторы. А это - юристы.
Илья шагнул в дверной проем, Данька следом. Комната была разделена на две части секцией стеллажей. Та часть, которую было видно от входа, оказалась меньше размером, и в ней помещался только один стол, за которым пряталась симпатичная девушка, моложе Даньки. Она выглядела так, будто вся одежда на ней была куплена совсем недавно и она еще не совсем с нею освоилась.
– Таню-у-уша. Тебя прямо не узнать. Если б я не был так глубоко и безнадежно женат...
Девушка зарделась.
– Таня, - раздался властный голос из-за перегородки, - сходи, пожалуйста, наверх к секретарю и принеси мне бланки анкет. Я еще утром просила.
Девушка испуганно пискнула что-то и унеслась, стуча каблучками.
Данила двинулся следом за Ильей дальше, за стеллажи. Письменный стол, расположенный по дальней стене был пуст. Под широким окном в углу находился диван, кресло и маленький стеклянный кофейный столик с кипой газет на нем. А между диваном и шкафами в проеме окна в свете солнца стояла женщина в узкой, чуть ниже колен юбке и полосатой блузе с маленькими рукавами-фонариками. Волосы она убрала в пучок и сколола не заколкой, а двумя обыкновенными карандашами, в переносицу упирались очки почти без оправы. Игрушечные, пижонские туфли на каблуке, лаковые, белые с черным, отвлекли Даню от лица этой женщины. Он оробел.
"Вот сейчас... все и решится. Вырядился... первое впечатление - и обман. И откуда эта робость?" Киреев поднял голову и взглянул на свою будущую начальницу.
– Привет, Даня. Я ж говорила, что достаточно только захотеть...
– Ты мне снилась, - только и мог сказать Дэн, когда понял, что перед ним Сафина.
Бух! Илья грохнул кулаком по шкафу.
– Блин, Ася, какого дьявола?
– О! Корнилов, держи себя в руках. Я успела раньше тебя. Но я рада, что наши мнения об этом парне совпадают.
– Ни фига себе?! А я-то весь день сегодня думал, что это мне так неспокойно. И в каком виде она тебе снится?
Данька только открыл рот, чтобы рассказать, но Ася его опередила.
– Ты прекратишь когда-нибудь, Лю? Это вообще возможно? Хоть бы раз мне поиметь отношения с мужчиной без вмешательства твоей застарелой ревности.
– Вот как? Отношения?
– Тебе обидно? Что я могу строить отношения, а ты глубоко и безнадежно женат? Лю, не устраивай сцен при посторонних. Надеюсь, что твоего решения моя возможная влюбленность в господина Киреева не изменит? Или ты передумал брать его на работу?
– Ох, Ася… Неужели тебе теперь подавай мальчишек?
– Нет, блин. Мне надо потеть под каким-то пузатым упырем с невероятным самомнением? Твоя жена моложе тебя, так? Чем я от тебя отличаюсь? Я тож имею право?
– Все! Разбирайся сама дальше. Данила, не думай, что твоя дружба с этой стервой, как-то меня касается. Поблажек не будет, придирок - тож. Выходишь на работу в понедельник в 8.30. Прощевайте, панове.
Илья развернулся и вышел прочь. Данька ошарашено смотрел на Сафину, а потом подошел ближе. Он ее не узнавал. Перед ним была какая-то другая Ася, и ее уже нельзя было посчитать ровней себе. Ни ровней, ни ровесницей.
– Ты мне снилась.
– Пожалуй, это не комплимент. Илья иногда бывает на редкость предсказуемым... и недальновидным...
– Ты меня разыграла, как дикую карту?
– И-я-п.
– Зачем?
– Я говорила, что хочу взять тебя в ученики?
– Да.
– Есть условия... Я должна быть той, кто инициировал тебя... и я должна иметь в тебе личную заинтересованность.
– Что это значит?
– Что мы можем находиться в интимных отношениях, или мы можем быть родственниками, или один из нас признает долг перед другим, или его кланом.
– Кланом?
– Семьей.
– Я принадлежу к какому-то магическому клану?
– И-я-п. И мы с тобой пойдем сейчас убеждать их в том, что нам выгодно признать взаимную задолженность.
– Зачем?
– Зачем, почему, как? Просто поверь! Можешь?
– Зачем ты дала понять Корнилову, что мы с тобой... состоим в интимных отношениях, если это неправда? И мы… вряд ли, родня? И клан, скорее всего, липовый...
– Не. Клан настоящий. У тебя куча родственников-магов. Правда, ты, скажем так, побочная линия сюжета. Но твои родственники - лучшие, сильнейшие в этой стране, и раньше или позже, они поймут кто ты... Российской ассоциацией магов руководит клан Лисовских, точнее Арсений Александрович Лисовской - маг вне категорий, как и его старший брат - СанСаныч. Далее, в следующем поколении, Артем и Лиза - высшие, а потом - Иван Звягинцев, сын Лизы - вне категорий (если подтвердит) ...и мой Кира - универсал, владеющий обеими сторонами магии.
– Твой сын?
– Кирилл Артемович Лисовской. Я была замужем за этой семейкой, пока мне это до смерти не надоело. Еще полтора года назад я бы никаких разрешений не спрашивала, просто взялась бы тебя учить, как самая сильная ведьма клана, но сейчас - нам придется прибегнуть к обману.
– Я - побочная линия сюжета? Каким образом.
– Придется еще раз повторять потом для Лисовских - они тоже не в курсе, что у них есть еще один одаренный родственник, так что – повремени с расспросами. Дэн, я серьезно - просто поверь...
– Хорошо.
– Так ты согласен? Стать моим учеником и получить за это вознаграждение? Чтобы потерпеть какое-то время меня... сколько стоит твоя репутация?
– Ты о том, что Илья считает, что я - твой протеже? Разве мы не скажем ему, что мой клан признал перед тобой долг, если они согласятся?
– Мы не скажем. Сейчас... Как-нибудь позже. Это для твоего же блага.
– Фу... У меня нет выбора, Айс... Я принимаю твое предложение, я хочу стать твоим учеником.
– Что ты сказал?
– Я хочу...
– Не то. Как ты меня назвал?
– Ася.
– Нет. Ты назвал меня "Айс".
– Тебя так Корнилов называет. Что с того?
– Паранойя. Так... давай руку. Помчали знакомиться с роднею.
Данька мигнул, пошатнулся и вдруг обнаружил себя посреди просторного кабинета с видом на сосновый лес и реку. В глубоком кресле у окна сидел седой старик в старомодном светлом костюме и читал. Тощие ноги свои он забросил на пуфик. Перед компьютером стоял, опираясь костяшками пальцев на стол, пожилой господин, от которого даже на расстоянии чувствовался жар, как от раскаленной печи. Оба лишь самую малость пошевелились при появлении Дэна и Аси. Данька внимательно разглядывал своих возможных родственников. Идея Сафиной казалась ему крамолой, но что-то в этом было... Братья Лисовские были очень похожи между собою, только Саныч, из-за голодного военного детства, вероятно, выглядел, как уменьшенная и бледная копия своего младшего брата. Арсений еще не поседел, сохранив свою огненную шевелюру, и он не утратил военной выправки, поскольку почти всю свою жизнь прослужил в армии, и даже саркома не смогла пошатнуть его богатырского здоровья. Даня ростом и энергией походил на Арсения, а хрупкостью и цветом волос - на Саныча, и вне сомнения, у всех троих бросалось в глаза отсутствие, точнее бесцветность бровей и ресниц, а еще - почти идентичная форма черепа.   
– Мы тебя не ждали сегодня.
– Как там по этикету... сначала я должна поздороваться и представить вам своего друга? Добрый вечер, господа Лисовские. Знакомьтесь - Даня Киреев.
– Прости, Ася. Арсюша сегодня не в духе. Привет, дорогая. Рад познакомиться, Данила. Меня зовут, Александр Александрович. А это - мой брат. Арсений.
– Я не закончила с представлением. Даня Киреев - ваш троюродный правнук, кажется так.
Арсений оторвался от монитора. Саныч порывисто скинул ноги с пуфика.
– Как это может быть?
– Брат... она сейчас скажет что-то вроде "я это просто вижу" и все. Больше мы ничего вразумительного не дождемся.
– Не в этот раз, шеф. У меня есть доказательства. Вот смотри.
На пуф перед Санычем Ася поставила коробку. Ту самую, что долго хранила на самой нижней полке в своей библиотеке, рядом со шкатулкой из уральского змеевика.
– Это вещи моей бабушки. Те, что она привезла из Башкирии. Вот на этой фотографии ваш дядя Феликс. Еще до первой мировой войны он ездил лечиться в Крым... там познакомился с семейной парой. Вот видите - подпись "Феликсу на память. Анастас и Зоя Димитриади"
– Никогда не слышал.
– Ты и о Феликсе почти ничего не слышал. Он умер до твоего рождения. Моя бабушка ухаживала за ним, когда он умирал. Он рассказал ей, что был близок с этой женщиной, а потом, уже после революции, после того, как поселился в Башкирии, узнал от своего брата, точнее от вашей тетки Анны Гречиц, что Зоя Димитриади родила дочь. Вот фотография этой девочки.
– И что же?
– Посмотри внимательнее. Вот Ирина Димитриади, а вот Лиза Звягинцева в возрасте десяти лет. Похожи, как близнецы. Только у Лизы волосы прямые, а у Ирины - вьются.
– Откуда у тебя эта фотография?
– Из архива одного из членов этой семьи. Данька - потомок Феликса. Если хотите - закажите тест ДНК, но, по-моему, сходство очевидно, - Ася развернула Дэна левой щекой к себе, а правой - к Санычам.
– Очень похож на Олега, каким тот был, когда я с ним познакомился, только волосы сосем светлые. 
– И… да, Арсений - я просто вижу это. Тонкая, красная с золотом нить, которая вьется между вами тремя...
– Что ты хочешь?
– Ничего такого, что вы бы сочли неразумным – я хочу Даню в ученики. Ваша выгода очевидна – никто, кроме нас не будет знать, что он ваш родственник. Я подтяну его до вышки, т.е. когда и если вы надумаете представить Даню родным, он уже не будет сопливым новичком и сможет за себя постоять.
– А твой резон в чем?
– Вы отпустите меня… совсем… навсегда… Когда получите подтверждение того, что Данька получил статус.
– И когда это еще будет?
– Осенью.
– Это нереально…
– Пари?
– Подтверждение организуем на нейтральной территории?
– Джей Альто вас устроит?
– Да. Мы кое-что ему задолжали.
– Вот и славно.

*****
Между концепцией и креацией.

Не думайте, что я не узнал своей ведьмы. Я нарочно рассказываю вам о встрече Киреева с Асей, основываясь только на его мнении. Иногда взгляд со стороны может быть очень полезен. Кроме того, мне было интересно, разглядит ли меня Сафина, если я спрячусь за Данькой, сольюсь с ним энергетически. Напрасная оказалась затея. Она никак не показала, что нашла меня, вплоть до того момента, когда мы вернулись от Лисовских тем вечером. Милая моя ведьма, едва лишь мы оказались у нее на кухне, сказала: «Даня, я хочу кое с кем тебя познакомить» и вытряхнула меня на свет божий. Получилось немного неловко. Пришлось оправдываться. Больше перед Дэном, чем перед Асей, хотя я нарушил обещание, данное ей – я прицепился к магу, без его ведома пользовался преимуществами симбиотической связи с сильным энергетическим донором. Неловкость я испытывал из-за Аси, а объясняться пришлось с Данилой. Сафина меня игнорировала совсем. Она оставила нас с Киреевым наедине минут на двадцать, а сама умчалась за сыном. Этого времени мне как раз хватило на то, чтобы объяснить Дэну, кто я такой. В общих чертах, не вдаваясь в детали, я рассказал ему и о том, кто такая Ася, о том, как я много времени следил и присматривал за ней, о том, что несколько лет последних считал ее своей хозяйкой, а позже – другом. Упомянул и про свой псих недавний, после которого я решил, что мне нужно от нее отдохнуть. Причин я ему не открыл, да Даня и не спрашивал. Но его очень заинтересовали правила совместного существования мага с духом.
– Значит, если я не имею возражений, ты останешься со мной?
– Если так – с огромным удовольствием.
– Я понимаю, какая выгода тебе – ты получаешь энергию. Но какая выгода мне? Магу? Что от тебя хотела Ася, когда ты был с ней?
– Сафина? Ничего она не хотела. Мне от нее толку тоже особого не было, ее магия со мной не совместима. Но с ней интересно. Нами обоими двигало любопытство. А ты… ну, не хочу хвастать, но я весьма сведущ в магии. Могу помочь советом, подстраховать.
– А почему она на тебя разозлилась из-за того, что ты прилип ко мне?
– Я ей обещал… такого больше не делать. Т.е. не я лично… мы, местные эльфы… дело в том, что мы напрямую черпаем силу из ближайшего к нам источника, если таким источником оказывается человек, или маг – мы косвенно влияем на его мысли и поступки, и это, по мнению Аси, недопустимо. Но я на тебя не влиял. Я только немножко… я наколдовал теплую погоду весной, чтобы ты не мерз ночами… ну… всякое такое… мелочи…
Нет, это совершенно невыносимо! Я говорил Даниле правду, но сам себе уже не верил. Потому что я говорил то, что он хотел услышать, он всегда мечтал, что кто-то будет о нем заботиться, а я это и делал вот уже несколько месяцев. Но я не подумал о последствиях. Я ведь наиграюсь и сбегу раньше или позже. Получается, что я все-таки влияю на него…
Ася явилась не одна – с мальчишками. Осик сильно вырос с тех пор, как я видел его в последний раз, а Иванушка и Ник смотрелись уже даже не детьми, они повзрослели. Они ревниво просканировали Киреева, причем Ваня ревновал к магическому потенциалу нового Асиного ученика, а ревность Ника была другого толка. Данька с трудом преодолевал смущение, вел себя настороженно и все больше отмалчивался. Ася, меж тем, угощала своих гостей ужином, и параллельно читала им очередную лекцию на тему безопасной телепортации. Киреев мало что понял, кроме того, что Ваня с Ником что-то напортачили, когда путешествовали. После ужина все переместились на веранду, на воздух и Айс предложила сыграть в прятки, только мальчишки должны были искать, а прятаться предложено было «одной самовольной бестелесной энергетической сущности». Так я вернулся… домой.
Напряжение между мной и Сафиной растаяло как-то само. Она не искала прежней близости, я был занят с Даней. Мы учили его. И до поры Данилу это устраивало. Но, и Ася это прекрасно понимала, Киреев больше всего хотел узнать про своего отца. Его все чаще мучили кошмары, в которых он был кем-то другим, и Даня подозревал, что видит реальные события из чей-то жизни. Он просыпался на своей неудобной кровати чуть не каждую ночь и подолгу думал об Асе. Он просил у меня объяснений, он хотел знать, что значат эти сны. А я помочь ему не мог, потому что сам я тот период Асиной жизни пропустил, а Сафина вспоминать о своем отрочестве не любила. В конце концов, она уступила Данькиному напору, но только с тем условием, что Дэн самостоятельно, или с моей помощью достанет интересующую информацию из ее головы. И у нас получилось.   

«Мы были знакомы, я слышал, что это факт». Они были знакомы… виделись мельком, знали друг друга в лицо и часто встречались, как неизбежно встречаются люди, живущие в одном районе, делающие покупки в одних и тех же магазинах, пользующиеся одним и тем же маршрутом общественного транспорта. Cвязь Аси с Даниным отцом оказалась чуть менее случайной. Грей, тогда еще просто Сережа Григорьев, пухлый, анемичный и рыхлый от бабушкиных пирожков, в подростковом возрасте вдруг выстрелил ввысь и был замечен тренером по баскетболу. Зал баскетболисты делили с гимнастками и это приводило к тому, что старшие по возрасту дети традиционно кадрились между собой. Девочки притворно смущались и требовали, чтобы мальчишек не пускали на их тренировки, а парни, переодевшись после собственных занятий, норовили просочиться на галерею, опоясывающую зал на уровне второго этажа, и с удовольствием подглядывали за стремительными, гибкими, почти совсем уже оформившимися подругами, облаченными эластичный трикотаж. Грей влюбился в Марио именно там, на галерее спортивного комплекса. Затащил его на секретный наблюдательный пост приятель. Паша Калинин. Калинина заманил Костик Неплюев, а тому идейку подсказала Танюша, развитая не по годам девочка, которой льстило внимание мальчишек. Неплюев встречался с Лизой Вышегород, но это – в школе, а за ее пределами… Лиза нравилась Косте, его родители одобряли их дружбу, но при виде Танюши все в нем обрывалось, замирало и таяло… и не только у него…
Коська был самым старшим в команде, следом шел Семка Липачев по прозвищу Липтон, Калина и Грей – самые младшие. У гимнасток верховодила Лина – несомненно талантливая, очень целеустремленная, но… несколько зажатая и чопорная девочка. На сборах и соревнованиях на ней только и держалась вся дисциплина. Когда она выходила первой на помост, гордо вытягивая шею, чеканя шаг и чуть выворачивая от усердия стопы, на ум приходили истории о пионерах-героях и религиозных фанатиках. Танюшка, шедшая следом, изо всех сил стремилась походить на подружку, но ей это было не под силу – всякий и каждый, кто видел ее, с первого взгляда понимал, что перед ним человеческая самка, красивое животное с горячей кровью под тонкой, гладкой кожей. Марио всегда была третьей… пока не стала первой, а это случилось сразу после того, как Лина и Таня завязали со спортом. Следом за Мариной выкатывалась беспокойная, спотыкающаяся толпа малышни, и где-то в конце этой толпы, точно так же гордо, как Лина, стояла самая маленькая – Ритка Сафина. Девочки и мальчики взрослели и уходили, а привычка подглядывать за соревнованиями с балкона оставалась…
Ася знала о тайном проходе на галерею… В те времена нужно было изрядно постараться, чтобы раздобыть хороший купальник, не говоря уж о предметах. Каучуковые булавы считались за небывалую роскошь, их замену вытачивали кустарным способом, как балясины, из дерева мастера-ремесленники, ошкуривали мелким наждаком, но и после этого можно было запросто нацеплять заусенцев и заноз, и потому девчонки извращались, обматывая их синей резиновой изоляцией. Ленты, точнее палочки для них изготавливались из… верхней, самой тонкой и гибкой части спининга, и увидев загубленное, абсолютно новое, только что купленное удилище Наиль Сафин, дед Ритки и Аси, чуть было не схлопотал сердечный приступ от досады и жалости к хорошей удочке. А сами шелковые ленты приходилось купать клоками в кипящей, вонючей краске, чтобы добиться плавного перехода цвета от более темного к более светлому оттенку. В младшей Сафиной жила спортивная злость, ей хотелось стать лучшей, а для этого ее должны были заметить. Поэтому старшей Сафиной приходилось помогать сестре в ее экспериментах. Самым невинным видом этой помощи была взятая на себя вина за изрезанную, превращенную в купальник материну любимую лазоревую водолазку из эластика. Аська вязала для Риты из золотистой резиновой нитки сеточки, под которые удобно было прятать волосы, привозила из своих странствий по миру профессиональные обручи и мячики, но… Ритке хотелось, чтобы все совпадало идеально… Поэтому во время соревнований Ася маячила на галерее и наводила сложную иллюзию – превращала для зрителей обыкновенный черный резиновый мяч в голубой, подстать купальнику, или делая обруч вместо желтого дымчато-золотистым.
Ася сидела на галерее вместе с родителями и болельщиками. Серьезная девочка с внимательным взглядом серых, вечно прищуренных глаз  неотрывно глядела на площадку и не обращала внимания ни на кого вокруг. Но это не значило, что никто не интересовался ею. Давным-давно уже забросившие баскетбол Серый, Калина и Липтон приходили иногда болеть за Марио. Марина взяла над младшей Асиной сестричкой шефство, тренировала девочку, опекала во время поездок, так что кое-что она о Сафиных знала. У Марио не было ни сестер, ни братьев и ей импонировала взаимная привязанность Аси и Ритки. Но иногда она ревновала. Она не любила Асю с самого начала. И в обществе своих приятелей, тусующихся поблизости от Сафиной на балконе, Марио позволяла себе то язвительное замечание, то неодобрительный взгляд, то прямую издевку в отношении Насти. Но… Аська, как я уже сказал, не обращала внимания. Зато Маринина эмоциональность и агресивность заинтересовали Калинина.
В тот день, от которого можно вести отсчет дружбы Невидимки и Грея, Марио участвовала в последних в своей жизни соревнованиях. Всякий раз раз отработав номер, она поднимала глаза наверх, к Сереже. Он был один, Липтон сразу предупредил, что не приедет, Калинин влип в очередные какие-то неприятности, а Костик Неплюев, живущий в казарме, обещал заглянуть, если его отпустят в увольнение. Марио не ждала от тех соревнований ничего нового. Ей нужно было набрать определенное количество баллов, чтобы подтвердить мастерский разряд. Она знала, что если выступит ровно, то возьмет три первых места: в беспредметке, обруче и ленте. Но она многого ждала от Риты – после долгих тренировок маленькая Сафина чувствовала в себе силы взять, как минимум, все серебро в своей возрастной группе. Марио нашла глазами Аську. Та стояла опершись о перила, а рядом, плечом к плечу с ней, прижатый другими болельщиками, стоял Серый. Он не смутился тем, что Марина их заметила, помахал рукой и вернулся к разговору. Марио вспылила и рванула по лестнице на второй этаж, промывать мозги своему парню. Уже подбираясь к ним, она врезалась в Калинина и Неплюева, разговаривавших на повышенных тонах. Тут же подошел Грей, увел друзей на улицу. В чем там было дело, Марио так никогда и не узнала. Разборки Калинин и Костик устраивали постоянно.
Грей, который с детства жил с бабушкой и тетками, а не с родителями, лет с шестнадцати уже привык к относительной самостоятельности. У него была своя жилплощадь, где в любое время собирались его приятели, как те, с которыми он дружил с детства, так и новые, институтские, а после поступления в школу магии к ним добавились еще и Лиза, Аська, Джей и Силя. Пытаясь совместить оба своих мира, Грей предложил своим друзьям-магам назначить день, когда они могли бы видеться только узким кругом, не опасаясь неловких ситуаций и любопытных глаз. Однако, после смерти Олега Павловича Лисовского их встречи прекратились почти на три месяца, а позже стали уже не такими частыми, как раньше. Прижился в Греевском доме только Силя, и не только прижился, а стал его постоянным гостем, влился в компанию Греевских старых друзяк. Сильвер принадлежал к тому же кругу, что и Липтон с Калиной, т.е. имел собственный транспорт, богатых предков, отличался харизмой и легкостью в общении, привлекательной для девушек определенной категории. Грей… для него размер кошелька никогда не был критерием отбора, он вообще не выбирал – выбирали его. Пашка Калинин прикипел к Сереге еще в младшей школе из-за Греевского потрясающего компромиссного характера, только Серый и мог выносить Пашкины психи. Калинин же и занимался отсевом людей, которые, так или иначе, оседали надолго рядом с ним и Греем… Марина была Калининым одобрена в качестве Сережиной девушки, а вот присутствие Аси в жизни друга Калина не понимал. Впрочем… Аська приходила к Грею редко, чтобы пересечься с ним ей достаточно было просто захотеть этого, выяснить, где пролегают его маршруты, и материализоваться там и тогда, когда это было удобно им обоим.
Летом того года, когда Ася и Грей закончили начальную магическую подготовку, Лисовские организовали их выпуску экзамен на подтверждение первого уровня. Аська свой сдала, а вот Грей испытания завалил, но совершенно в этой связи не огорчился. Гораздо больше его расстраивало то, что Лиза, Ася и Джей почти пропали из его жизни – Джей вернулся в ЛА, Лизу взяли в силовики, а Аська засела под присмотром деда на даче. Не… Ася могла сбежать, конечно же, не вопрос, только Грей тем летом чаще всего проводил время с Калининым и компанией, а это общество Асю не устраивало. Грею-магу нравилась Аська-ведьма, но двадцатилетний Сережа Григорьев чувствовал себя неловко рядом со школьницей Настей Сафиной, особенно под пристальным взглядом Липтона, Калинина и Марио.
Ася переселилась на дачу вполне осознанно – Ритка уехала в спортивный лагерь, Илья с родителями отправился на море, прочие ее знакомцы, подходящие ей по возрасту, тоже куда-то девались на каникулы. Так что предложение деда пожить за городом она восприняла с радостью – дача Сафиных находилась рядом с сосновым лесом возле озера, а Аська любила воду и ненавидела жару и комфортно воспринимала лето только возле водоема. Посреди озера напротив спасательной станции болтался плот, где Ася и проводила почти весь день, покрываясь загаром и время от времени скатываясь в воду… охладиться. Дед за нее не волновался, он и сам любил прогуляться к озеру, поплавать или порыбачить где-нибудь в тихом месте.
Однажды Ася, как всегда, валялась на плоту пузом кверху. Солнце, миновав зенит, клонилось уже к вечеру. Деревянные, выбеленные доски под ее спиной прогрелись так, что их приходилось специально смачивать, чтобы не ожечься. Настенышем владела ленивая расслабленность, она даже начинала дремать, просыпаясь только от резких посторонних звуков, вроде криков отдыхающих или рычания подъезжающих к пляжу машин. Ася не боялась обгореть на солнце – ее кожа итак стала серо-землистого цвета, а волосы выцвели до соломенного оттенка. Она не любила, когда посторонние нарушали ее уединение, а к вечеру на озеро начинали съезжаться дачники. Она планировала последний раз окунунться и вернуться к деду, когда услышала мерный плеск воды в нескольких метрах от себя.
– Аська? Ты?
– Привет, Грей.
– Говорят, ты сдала допуск?
– А ты?
– Не-а. Но я и не пытался.
– Могу подтянуть тебя, если хочешь.
– У меня сегодня был последний экзамен в инсте. До сентября про учебу даже слышать не хочу. Дай руку.
Ася втащила друга на помост.
– А вот от путешествий я бы не отказался. Джей приглашал в Толедо.
– Свистните тогда, ладно? Ты не один? Тут?
– Сгонять на пляж предложил Калинин.
– Не люблю его.
– Он тебя тоже.
– Он ведь сволочь, что вас связывает, не понимаю?
– У вас и это взаимно – он тоже не понимает, почему мы дружим.
– Да, и не объяснишь ведь, правда? Что ты ему сказал?
– Что мы вместе ходим на английский дополнительно. Поныряем?
Вместо ответа Аська оттолкнулась и легко, головкой, ушла в воду. В очередной раз выбираясь на помост, она заметила в нескольких метрах рыжую бошку Серегиного друга. Настя неуверенно улыбнулась и точно так же, как Грею за несколько минут до того, протянула Калинину руку. Пашка удивился, но ухватил Настину мокрую ладонь, только вместо того, чтобы воспользоваться ее помощью, сдернул ее со всей силы в озеро. От неожиданности Аська не сразу сориентировалась, ее затянуло под плот, но она нашла в себе силы вынырнуть как можно тише и с противоположного конца понтона. Калинин уже сидел на плоту на корточках и напряженно всматривался в поверхность озера, а Серый стоял рядом и отчитывал его.
– Вот на фига оно тебе, Пань? Что она тебе сделала?
– Блин, Серый, вы с Сильвером только о ней с прошлой осени и говорите. Ася – то, Ася – это. Я твою ленивую задницу из города вытащил не для того, чтобы ты тут же в нее влип, слышишь? Где она? Она что? Полинезийский ныряльщик за жемчугом? Сколько она может не дышать?
Аська аккуратно, стараясь не совершать резких движений, выбралась на плот, зашла Калинину за спину и с силой толкнула его. Пашка полетел в воду. Вынырнул он быстро и, отплевываясь и отряхиваясь, уставился на Аську.
– В расчете?
– Щас! Вот только слезь – я тебя достану.
– Попробуй, - Ася развернулась к Грею. – Серый, рада была повидаться.
Аська отступила на шаг и сиганула с плота, Калинин рванул ей наперерез, но не поймал – Сафина развернулась под водой и поплыла к дальнему берегу. Всплыла она на поверхность метрах в десяти, загребая ровными, спокойными движениями. Выйдя на пляж, развернулась, помахала Грею, глянула презрительно на Пашку и потрусила на дачу.

Серый разругался с Пашкой в тот день вусмерть, т.е. абсолютно. С самого начала их знакомства, с тех пор, как им было по десять лет они периодически разбегались ненадолго, но всякий раз сходились вновь, потому что Пашка нуждался в Сережиных крылышках за своими плечами. Он слишком хорошо понимал, что никто, кроме Грея не в состоянии его удержать от вспышек гнева и агрессии. Грей был человеком мягким, незлобивым, но он единственный давал Пашке отпор. Неожиданная твердость характера, даже игривая язвительность, проявлявшаяся в Сером в самые критические для Пашки моменты, восхищала Калинина. Но он очень чувствовал, когда Сережа отдаляется от него и ревниво следил за тем, чтобы его место в сердце друга никто не занял. С Марио Калинин смирился только потому, что Маринка Грея не любила, и Паша это видел. А вот в загадочной взаимности друга и Аси Пашка с самого начала усмотрел угрозу себе. Даже категоричный ультиматут «либо я, либо она» не убедил Сережу отказаться от общения с девочкой. Калинин этого не стерпел и пропал из Греевской жизни на несколько месяцев.
Вернулся он с первым снегом, просто пришел к Сереже домой, позвонил, дождался, когда ему откроют дверь, заглянул уверенно и гордо другу в глаза и шагнул через порог. Серый отметил, что Пашка очень изменился – кожа его приобрела неприятный желтоватый оттенок, он схуданул заметно, глаза ввалились, движения стали нервными и резкими. С тех пор Пашка бывал у Сереги почти каждый день, но моменты непосредственного общения, близкого и душевного, как раньше, между ними случались крайне редко, будто между делом. Иногда… за шелухой общего разговора Пашка различал вопрос Грея, адресованный именно ему, важный и личный кирпичик их дружбы, тогда он замирал в наслаждении, потом вскидывал лицо, цепко высверкивал из-под бровей и, уже отворачиваясь, кидал на Сережу благодарный взгляд.   
Калинин не употреблял алкоголя, т.е. вообще никогда – ни «за компанию», ни «на слабо», ни «по праздникам». Однако у него были свои способы расслабиться, о которых Грей долго не имел никакого понятия, зато эти способы очень быстро вычислил Силя. Они, бывало, уходили на балкон курить, вдвоем или с подружками, а возвращались возбужденные и довольные. Впрочем и без того Пашка умел веселиться – немного нервно, громко, зло, но тем не менее зажигательно.
Сафина же, заглядывая к Сереже время от времени, держалась от компаний в стороне, предпочитая похитить Серого ненадолго, обсудить то, что их обоих интересовало и по-тихому испариться, разве только переброситься несколькими словами с Силей. Аська вместе с Лизой в то время занимались индивидуально с магами узкой специализации – их готовили на высший уровень. Иногда Настеныш была настолько очарована каким-либо заклинанием, что ей не терпелось поделиться своим восторгом, а Грей для этого подходил идеально. Они сбегали на кухню, или в Серегину мастерскую, а Пашка крался следом, в надежде подслушать или подсмотреть, но ни Асе, ни Грею не нужно было общаться «вслух».
Однажды Калинин с Греем пересеклись в Серегиной норе тет-а-тет. Серый работал – писал по памяти мост Риальто в Венеции, а Пашка валялся там же в мастерской на кушетке, они оба чувствовали себя немного неловко, чтобы заполнить паузу Калинин достал из плеера и поставил в магнитофон касету БГ. Серый еще не успел составить о Борисе Борисовиче собственного мнения, поэтому слушал больше запись, чем друга. Пашка пытался туманными намеками о чем-то рассказать, но Грей никак не мог уловить хода Калининской мысли, так же, как и уследить за алегориями и ассоциациями в текстах песен.
– Ты думаешь, что я не понимаю, что ты недоволен моим поведением? Я понимаю. Я знаю, как и когда перегибаю палку, Серый… я все вижу, но я не могу с собою совладать. А ты – ты можешь, я спокоен только рядом с тобой. Ты думаешь, я не пытался с этим бороться? Я пытался… еще как… я не… привязанность, дружба – рабство для меня, несвобода! И то, как я поступил с Таней и Костиком, мучает меня, но я не хочу… быть связанным на всю жизнь с этой… даже не знаю, как ее назвать… только потому, что у нас общий, как она утверждает, ребенок… мне нельзя, я не хочу иметь детей, я ей объяснил, как мог… Но она – дура. Только потому, что я дал слабину… она решила, что ради ребенка я женюсь… но я не хочу… Я же – психопат. По-настоящему, не для красного словца. Я лечусь. Состою на учете в психо-неврологическом диспансере.
– Серьезно?
– Куда уж серьезнее. Еще хорошо, что права успел получить до… диагноза.
– У меня есть знакомый психиатр, очень хороший.
– Лучше, чем могли по блату организовать мои предки? Вряд ли… Меня лечит зам.главного врача в психушке. Очень хороший доктор. Правда. Внимательный такой дядька. Если б не он – я б уже, может, руки на себя наложил.
– Ты знаешь, что тебя лечит Асин папа?
Пашка замолчал. Серый отвлекся от мольберта и посмотрел на друга. Он ожидал удивления, замешательства, но не того, что увидел. Пашку мелко трясло, он гримасничал, будто издевался, и Грей, пораженный, быстро отвел глаза.
– Сволочь ты, все-таки. Что смешного?
– Она… всюду… Куда бы… я не пошел… Достало все. Наваждение какое-то.
«Как странно то, что затеваю я – подобие любви создать из жажды, и временем раскрасить, чтоб однажды поверить самому… Не знаю я откуда этот редкостный напев? Знакомых нот прекрасное сплетенье…Стук в дверь мою. Кто?- спрашиваю. - Тени. Они ответствуют: «Орел, телец и лев». Песня зацепила обоих. Они не слышали ни звонка, ни стука, поэтому немного испугались, когда на пороге комнаты вдруг появилась Ася. Она не видела Пашку – тот лежал за дверью.
– Он ангела забыл… «…перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет…»
– Откровение Святого Иоанна? Так? Тетраморф? – Грей встрепенулся. Буквально недавно они были в Риме, в Ватикане и наслушались и насмотрелись там всякого.
– Если угодно… мне больше нравится Папюс. Загадка Сфинкса…
– Ангелом будешь ты, вероятно…
Аська вздрогнула, заглянула за дверь, кивнула Калинину.
– Я не… ангел, нет. Ангелы – фу, пресно слишком.
– А почему загадка сфинкса? Я помню легенду о царе Эдипе, там была другая загадка – утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?
– Не… я имею в виду не ту загадку, которую загадывал сфинкс…
– А какую еще?
– Он сам – загадка. Человеческая голова, львиные когти, тело быка и орлиные крылья последовательно означают знать, сметь, хотеть, молчать. Бык - означает флегматическую натуру, работу и материальное тело. Лев - сангвиническую натуру, смелость и жизнь. Орел - меланхолическую натуру, интуицию, мечту и нервную силу. Наконец, ангел - вне человеческого совершенства - означает холерическую натуру, волю и разум.
– А отгадка?
– Та же… почти. Это символическое изображение цели, достигаемой... – Ася хотела сказать «Магом», но вовремя опомнилась и, поперхнувшись, исправилась – человеком…
– Как ты вошла?
Ася переглянулась с Греем.
– Там было не заперто… Серый, не хочу вам мешать… я, буквально, на минутку заскочила. Тут мне Джей книжку подарил, сборник стихов Элиота. Ты хотел, помнится, тоже почитать? Держи.
– Айс… она на английском.
– Я в курсе, так ведь ты ж мечтал о практике? И потом… тот же Элиот говорил, что поэзию не нужно понимать, ее достаточно чувствовать…
– Просто энциклопедия… на ножках и с косичкой… Откуда ты взялась такая?
– Калинин, скажи, тебя самого от себя не тошнит? От собственной вредности?
– А тебя еще кто-нибудь понимает? Кроме Сереги? Несчастный ребенок, перечитавший слишком много книг… У тебя друзья-то есть?
– А у тебя? Ты ж невротик натуральный.
– Это со мной говорит дочка психиатра, не иначе… За невротика можно получить… по этому нежному ротику…
– Ага, а еще с тобою говорит, по совместительству, внучка прокурора, так что не зарывайся, Пабло… Какого черта ты вообще выяснял, кто у меня предки?
– Такого, что мы с тобою оба… тревожимся из-за того, с кем общается Грей. Я считаю, что ты ему не подходишь.
– Я на Серегу дурно влияю? Бред. Скорее уж ты.
– Ага, ты – ангел за одним плечом, а я дьявол за другим. Оставь его, пожалуйста. Неужели ты не видишь, что здесь обычно творится?
– Ты имеешь в виду оргии, которые вы с Сильвером устраиваете, пользуясь Сережкиной добротой?
– Сколько тебе лет?
– Четырнадцать.
– Внучка прокурора, блин.
– Что?
– Для твоего же блага повторяю – не ходи сюда. Это – не твой уровень… распущенности.
– Ты… заботишься обо мне? Не о нем? Разве…
Грей, спрятавшись за картиной, ждал, пока буря утихнет. Калинин встал с софы и забрал со стола принесенную Асей книгу.
– Let us go then, you and I. When the evening is spread out against the sky like a patient etherized  upon a table. Что такое «spread out»?
– Рассыпался, распростерся…
– А «etherized»?
– Усыплять эфиром.
– Давай пройдемся, ты и я, когда вечер распростерся в небе, как больной усыпленный эфиром на столе.
– Это будет лишь прогулка… ты и я, небо в зареве вечернего огня, распростерлось, как больной в плену наркоза.
– Тебе твой IQ не мешает?
– А тебе?
– Мне – твой – нет. И «только лишь прогулка» меня не удовлетворит.
– Ты уж определись – еще минуту назад ты настаивал, чтобы я ушла с твоей дороги…
– Ага! Мне кажется, или ты меня боишься?
– Мне кажется, или ты перевозбудился?
Грей не расслышал последней Асиной подначки, но и без того, глядя, как эти двое сближаются, подтверждая каждую фразу шагом навстречу противнику, почувствовал, что пора вмешаться.
– Брейк. Драться будете в другом месте. Айс… рад, что ты заглянула, но тебе пора.
Ася смутилась и вышла из комнаты. Грей пошел за ней.
– Грей… я без понятия, что это было. Прости, а?
– Зато я понимаю… Не влюбись в него… Калинин сволочь, но он прав – это не твой уровень испорченности…
Аська портнулась домой, а Грей еще несколько минут стоял, крутил дверную ручку и размышлял о том, как развести этих двоих в пространстве и во времени так, чтобы не допустить их встречи даже случайно, и при этом еще удержаться от чтения моралей Пашке, который, сколько Грей его знал, одержим был бесом противоречия – чем сильнее ему запрещали что-то делать, тем больше была вероятность, что Паблито именно в эту гадость вляпается, сознательно и нарочно. Когда Серый вернулся к другу, из динамиков неслось: «Серебро господа моего, серебро господа… разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?»
Калинин Аське не нравился. С самого первого взгляда Асе показалось, что есть в нем что-то… какой-то изъян, гнильца. А еще – она не могла прочесть его мыслей. Не очень-то, правда, и пыталась. Потом уже, узнав его получше, Аська выяснила, что он очень многие вещи в своей жизни полюбил через «не хочу»: не давалось ему в школе рисование – Паша поступил в изостудию и выучился рисовать так, что даже Грей иногда завидовал его работам. В баскетбол он попал случайно и после каждого отсева тренер его выгонял из-за маленького роста и неуклюжести, но Паблито не уходил и, в конце концов, даже получил на одном из соревнований грамоту, как «самый полезный игрок в команде». Пашка был от природы мелким и изящным, но когда он понял, что парню нужно уметь постоять за себя, то записался в качалку и на бокс, мяса на костях так и не нарастил, но его хук правой, зачастую в прыжке, вырубал парней в разы крупнее его самого. Айс была не только прокурорской внучкой – еще и внучкой диагноста, так что она знала, что синяки под глазами у Калинина скорее всего из-за почечной недостаточности, желтоватая кожа – от нарушения функции печени, а постоянные переломы – свидетельство хрупкости костей. Слушая Грея, который расстраивался из-за калининских психов, Ася предположила, что агрессия, сменяющая полную апатию, тревожность и нарочитое веселье – симптомы невроза. Иногда ей становилось даже жаль Калинина, но ровно до того момента, пока он не открывал рот. Тут вся ее доброта испарялась моментально, потому что Пашка не стеснялся в выражениях, бил наотмашь, больно, по самым нежным местам. У Грея хватало терпежу переключать Пабло, как капризного младенца, на что-то еще, Аська же, сама еще ребенок, таких сюсюканий не понимала и отвечала ударом на удар, била Калинина в ответ всем, что попадалось ей под руку. А тот с каждым днем удивлялся все сильнее, потому что никто еще в его жизни не мог выстоять против него больше раунда, а эта девчонка могла – поднималась, отряхивалась и бросалась в бой снова. То же самое можно было сказать и о Сафиной. Она сама себе не могла признаться, но она уважала в Пашке противника. Маги не связывались с ней, опасаясь ее специфической силы, с ровесниками она сама не собиралась драться – ей было неинтересно. А вот Калинину было пофиг, кто она и что, для него имела значение только их жестокая и злая игра, контролируемое буйство с Греем в роли арбитра… а то, что Пашкины мысли были закрыты от Аси, только добавляло ей азарта, вроде как уравнивало шансы…   
 Но Калинин не нравился Сафиной, совершенно… Внешне он никак не вписывался в тот идеальный образ, который Аська иногда рисовала в своем воображении, мечтая о том, каким должен быть ее «принц». Не то, чтобы она мечтала о принце… В понятие о мужской красоте легко укладывался Джейми, или Олег Павлович Лисовской, или ее друг Илья, или даже Силя, но не Калинин, с его впалой грудью, тонкими костями, каштаново-рыжими кудрями, обожженным, веснушчатым лицом и жадными, полными, как у негра, губами.
На день рождения свой Серый никогда никого не звал – те, кто считал нужным помнить об этом, так или иначе, всплывали сами. Все его приготовления к празднику сводились к тому, чтобы иметь запас спиртного, запечь огромную семгу в духовке, а Марио приносила собственноручно сварганеный домашний торт с вареной сгущенкой и грецкими орехами. В тот раз, к огромному удивлению Аси, Калинин ничего почти не ел и вообще не пил, правда, на его состоянии это не отражалось. Перебирая подарки, Пашка нашел видеокассету с «Чужими» и, никого не спросясь, уселся в мастерской смотреть фильм. Потихоньку к нему присоединилось большинство пришедших. Ася, которая фильм видела уже, интереса не проявила, она трепалась с Лизой и Сильвером у Грея в комнате. Однако посреди беседы Лиза насторожилась, Сильвер тоже – их вызывали по внутренней магической связи. После того, как ее приятели испарились, Асе ничего не оставалось, как присоединиться к остальным гостям. Она досмотрела конец фильма сидя на полу перед Сережей, собираясь, как только это будет удобно, распрощаться и уйти.
– Как зовут актрису? Которая снималась в главной роли?
– Сигурни Уивер.
– Очень красивая женщина, правда? Ась?
– Правда. – Аська обрадовалась тому, что их с Калининым мнения, в кои-то, веки совпали.
– Да что ты у нее спрашиваешь? У кого ты спрашиваешь? Что она понимает? Посмотри на нее – ребенок! – Марине не понравилось, что она теряет своего всегдашнего компаньона в борьбе c Сафиной.
– И что это, по-твоему, должно значить? Что Ася еще маленькая? Чтобы понимать красоту? Или что ее красота, как и красота той актрисы, отличается от твоей? – Пашка весь напрягся.
– Паш, разве недавно не ты говорил нечто в том же духе, только другими словами. Я – ребенок и мне нечего здесь делать. Вы правы.
Ася поднялась с ковра и пошла к выходу, по дороге она заметила на подоконнике в полутемной кухне пачку сигарет и спички. Она тогда еще не курила – так, баловалась. Своих сигарет у нее не было. И огня тоже. Так что Айс решила задержаться и покурить у Грея на балконе прежде, чем выдвинуться до дома. Холод ноябрьского вечера ее немного протрезвил. «Хватит игр, - думала Аська. – Здорово, конечно, весело. И тренировка для ума неплохая. Удивительный человек, Паблито. Вступился за меня перед Марио. Похоже, что он решил, что обижать меня можно только ему?»
– Вот ты где! Я думал, что ты сбежала.
– Докурю и пойду.
– Дай сигарету, дурочка. Это – вредная привычка.
– Бог с тобою, Калинин. Сам-то куришь?
– Смерть от рака легких мне не грозит.
– Откуда такая уверенность?
– Так… Я хотел сказать тебе, чтобы ты не переживала из-за Марио. Она просто завидует. Ты – другая, и никогда не будешь такой, как она.
– И чему тут, собссно, завидовать? Марина очень красивая. Зачем? Что такое я? по сравнению с ней?
– Грей… любит тебя… просто так, а не потому, что хочет. И она этого не понимает. И бесится.
– Ты… тоже бесишься из-за этого?
– Еще как… по-моему – заметно… только причина у моего бешенства чуть другая.
– Какая?
– Мне кажется, что я тоже… люблю тебя не потому, что хочу…
– А так не бывает?
– Не знаю. Со мной – первый раз. Второй… на самом деле… Знаешь, что такое когнитивный диссонанс?
– Переживание дискомфорта, возникающее из-за действий, идущих вразрез с собственными убеждениями.
– Энциклопедия ходячая. Я тебе только что сказал, что люблю, понимаешь? Ты хоть иногда тормозишь? Тебя можно как-то шокировать? Или заставить подумать хоть минуточку?
– А тебя? Ты ж точно такой же? И мало того – ты мои ответы знаешь раньше, чем я сама о них догадаюсь! Сказал… и думал, я рухну от избытка чувств?! Мне четырнадцать, Паблито. То, что ты затеваешь – уголовно наказуемое деяние.
– Знаю. Плевать.
– На Уголовный кодекс?
– Угу. Я ж – псих. У меня и справка есть. Интересно будет поглядеть, как твой папа психиатр будет меня защищать перед твоим дедом прокурором.
– Калинин, почему тебе непременно нужно казаться хуже, чем ты есть? Ты ж только что… по-рыцарски так… за меня вступился?
– Неинтересно уже… ты скажешь что-нибудь?
– О чем?
– Конечно же – нет. Предпочтешь проигнорировать. Я не шучу, между прочим. Ты нравишься мне, и даже больше.
– А-а? Уф… хорошо. Я приняла к сведению. И дальше? Ты же сказал, что чувство твое исключительно платонического характера? Что ты хочешь от меня?
– Чего-то в ответ, наверное.
– Считай, что вверг меня, наконец-то, в ступор. Впервые в жизни не знаю, что сказать. Чтобы не обидеть…
Они буравили друг друга взглядами на протяжении всего разговора так, хотели видеть реакцию собеседника. Аська не имела представления о том, что отражается на ее лице, но Пашка держался невозмутимо до того момента. Даже делая признание, он произнес его… вскользь, без акцента. Но, видимо, что-то в ее последней фразе таки добило Калинина, потому что он побледнел, что сделало цвет его кожи еще неприятнее обычного, заиграл желваками и потух. «Похоже, мне действительно удалось его достать? Именно тем, что я не хотела его доставать. Тем, что честно дала понять, что не… влюблена?» Аське стало стыдно… бредовая ситуация… стыдиться того, что ей удалось добиться поставленной цели. Но Пашку ей действительно стало жаль, ведь где-то, краем сознания она поняла, что ему, даже так, признать свое хорошее к ней отношение было непросто.
– Стерва… ничего… переживу.
– Паш… прости меня, ладно?
– Не ладняй горбатого к стенке, его могила только исправит.
– Нет, правда… простишь? Я не… разобралась еще, когда мы играем, а когда ты… всерьез.
– А мы играем всерьез, нет?
– Паш… я выхожу. Из игры. Перед тем, как ты меня нашел, я как раз об этом думала.
– Сдаешься?
– Нет. Беру таймаут. Года на два…
– Что ж… твой выбор, крошка… Удачи. Увидимся позже.
– Стоп. Калинин, ты меня сделал?! Так?! Отвадил. От себя и от Грея. Ты только этого и хотел с самого начала!
– Умница. И дура. Буду рад сыграть снова… и «только лишь прогулка» меня точно не устроит. Приходи, когда подрастешь, Айс.
****
Жестокий оказался эксперимент. Аська и Дэн лежали в шезлонгах на лужайке перед Асиным домом, а я выступал в роли проводника. Аська уже некоторое время пыталась вытолкнуть меня из своей головы, но я был одержим любопытством и не выкидывался. Держался до последнего. Только… воспоминание о вкусе сигаретного дыма вызвало, помимо прочего, у Сафиной неудержимое желание курить, и посопротивлявшись для вида, я уступил.
– Айс, блин, ну я ж половину твоей жизни пытался выяснить, что там такого с тобою произошло, что ты сама себя заблокировала? Дай посмотреть-то?
– Не дам. Все! Баста! Разматывать личную историю, как киноленту, со всеми моими тогдашними эмоциями, надеждами, страхами и предположениями я больше не согласна. Я лучше уж своими словами… 
– Стыдно?
– Нет, Дань. С чего ты взял-то?
– Ну… ты ведь все-таки влюбилась в него? Все, что мы сейчас видели… похоже, что… ты его ненавидела, презирала, тебе даже смотреть в его сторону было противно… Сколько лет прошло, прежде чем ты переменила мнение, прежде чем вы снова свиделись?
– Лет!? Лет! Месяцев, дней, скорее уж. Данька, тебе снится, что прошло много лет?
– Мне снятся бесконечные дни в Греевском доме, наполненные какими-то случайными девками и…
– Наркотиками. Так было и раньше, и тогда, и позже… мое появление ничего не меняло.
– Меняло… Он видел свет внутри тебя…
– И хотел его потушить.
– Неправда, он любил тебя.
– Я знаю… ты спрашивал, как случилось, что я переменилась к нему? От любви до ненависти один шаг, как говорят… А бывает, что и наоборот. Нет, Дьюшечка… интересный опыт… знаешь, самоидентификация – процесс непрерывный. Каждое утро я просыпаюсь и знаю, что я – Ася Сафина. Но Ася Сафина четырнадцати лет от роду – это нечто. Я реально тогда изучала английский плотно. Я даже мыслила по-английски и это заметно по строению фраз… прикольно… «spread out» and «etherized»… именно эти слова мне пришлось искать по словарям… общее между нами. Я уже влюбилась тогда, сама не подозревая… и радовалась, когда находила соприкосновения. Такие маленькие, точечные уколы в сердце… Наверное, Дань, я понимаю любовь, в том числе, и как противоборство…
– Сколько ему было лет тогда?
– Может, на год меньше, чем тебе сейчас…
– Значит, я уже был, существовал?
– Я не знала о тебе. Узнала, совершенно случайно, через несколько месяцев.
– И ты не знаешь, почему… Почему он не интересовался мной?
– Знаю. Но об этом – позже.
– Я… мне тяжело слушать тебя. Мне больно от того, что мой отец… был с тобой, проводил свое время с друзьями, развлекался, и не хотел знать, что у него есть сын.
– Он всегда был безответственным, циничным гадом.
– Но это тебя не остановило? Вероятно потому, что ты тоже безответственная циничная сволочь?
– Я сволочь ответственная. Думаешь, какого черта я с тобой вожусь?
– Я хочу его видеть. Хочу спросить…
– Я не сказала?
– Сказала… что?
– Он умер. Уже давно…
– И ты только сейчас созрела до того, чтобы передать мне его наследство?
– Знаешь… ты не имеешь права кидать мне обвинения. Он не собирался ничего делать для тебя, даже не думал. Я сама решила отдать тебе деньги, это только мой выбор. Тебе больно… Дань, прости. Давай закончим.
– Нет. Я хочу знать. Почему, если ты не должна мне ничего, ты возишься со мной? Почему, если ты хотела с самого начала поступить по совести, ты озаботилась этим вопросом только сейчас?
– Я ж говорю, что я сволочь ответственная. Это по первому вопросу, а по второму – когда он умер, я ждала ребенка. Мне было не до того, несколько. Далее… у тебя есть родная тетка, сестра твоего отца. Когда выяснилось, что часть Пашиного имущества завещана мне… она легко могла оспорить его волю… но не сделала этого. Мы договорились, что я вступаю в наследство и реализую его, а деньги мы делим. Три года она меня мурыжила, отказывала всем покупателям, пока мне это до смерти не надоело. Я объяснила ей, что не возьму себе ни копейки. И она отступилась. Совсем. Согласилась с моим решением.
– А с ней мне можно пообщаться?
– Я могу тебе запретить?
– Но ты этого не хочешь?
– Не хочу. Ничего, кроме разочарования, это тебе не принесет.
– Бедный-бедный я. Никого-то у меня нет: для матери я – обуза, для тетки – уплывшие из рук деньги, для вновь обретенной родни из магов – возможная угроза. И почему-то рядом только сумасшедшая ведьма, которая пытается через меня обрести успокоение своей совести.
– Ты так это воспринимаешь?
– А как? Объясни мне.
– Я говорила – я хочу тебе помочь.
– Чудесно! Я понимаю. Но что в том тебе? Твоя выгода, твой резон?
– Я хочу уйти свободной, без долгов.
– Уйти куда?
– Дань, это сложно. Я… не вижу себя… у меня есть дар предвидения, не очень сильный, но есть. Так вот… просчитывая вероятности каких-то событий… все заканчивается в октябре… я заканчиваюсь в октябре… Дальше – пустота. Меня нет. Я не знаю, что может случиться. Нет никакой угрозы, нет никаких особых предчувствий, я просто знаю, что дальше я ничего не вижу. И делаю закономерный вывод, что меня не станет.
– Или ты лишишься магии. Так ведь может быть?
– Теоретически.
– А почему ты воспринимаешь меня, как задолженность?
– Потому что я… Знаешь, что такое опыт мага? Это его грехи, ошибки и незавершенные проекты.
– Странная формулировка. Опыт – то, что ты умеешь делать, то, что ты знаешь…
– Ничего странного. Магия сотворенная – вмешательство в естественный ход событий. Так что, когда ты что-то колдуешь, ты, мягко говоря, грешишь… Когда ты взорвал свой дом, я была там раньше пожарных и раньше милиции, нужно было минимизировать ущерб. И с той поры я присматривала за тобой. А сейчас… главная моя задача – выучить тебя так, чтобы подобное в будущем не повторилось. Доступно?
– Но почему ты?
– Потому что это моя работа, цель и смысл. Наш город имеет репутацию самого безопасного в смысле магии в России, а концентрация колдунов здесь на душу населения – одна из самых высоких в мире. Делай выводы.
– Но ты занимаешься мной сама? Никому не перепоручила, даже испортила ради меня отношения со своими близкими?
– Считай, что я питаю к тебе слабость. Шучу. Ты мне очень напоминаешь Пашку, нет? Не катит… Я заразилась от нашего друга Дью любопытством. И мне безумно интересно посмотреть, куда заведет меня этот белый кролик.
– Что?
– Этой зимой я сняла родовое проклятие, которое долго портило мне жизнь. И как только я это сделала, события вокруг меня сами собою начали выстраиваться в цепочку, которая кончается тем, чем кончается.
– Предположительно – твоей смертью. Но тебя это не пугает.
– Я уже умирала. Это не страшно и не больно. Конец одной дороги и начало другой… Я не искала тебя и не планировала нашей встречи. Просто совпало. В тот день, когда я нашла покупателя на Пашкину квартиру, я влипла в тебя. И, как Алиса, пошла за белым кроликом. Я точно так же, как и ты, понятия не имею, зачем все происходит именно так. Я планирую расслабиться и получать удовольствие от процесса. И тебе советую сделать так же. Ведь все хорошо? Правда? У тебя есть работа. Есть деньги. Есть возможность осуществить свою мечту. Ты развиваешься, я покажу тебе этот мир таким, каким ты никогда его прежде не видел, познакомлю с такими людьми, и не только людьми… 
– Я тебе не верю. Ты говоришь, что присматривала за мной? И почему ты ничего не сделала раньше?
– Почемучка… Зануда. Моей вины нет перед тобой. Не хочешь верить в отсутствие корысти с моей стороны – Бога ради. Твои проблемы. Не хочешь иметь со мною дела – сам дурак. Есть кое-что, что знаю о тебе и о нем только я. Так что… give me a run for my money…
– По-русски…
– Дай мне пробежаться за мои деньги, крошка.
– Вроде как… ты меня купила?
– Мы заключили соглашение.
– Ага. Ты заключила соглашение со своими боссами, которых боссами не признаешь. Ты заключила соглашение с моей тетей, что передашь мне имущество моего отца, которое и так принадлежало тебе. Ты заключила соглашение со своим другом, что берешь меня в ученики, притворившись моей девушкой, хотя это не так. Ты заключила соглашение со мной, что я получаю все, о чем мечтал, ты мне еще и приплатила за это… и ты отказываешься говорить, почему?
– Я этого хочу. И довольно с тебя. Считаешь, что меня мучают угрызения совести – пожалуйста. Спорить не буду.
– Но причина есть?
– Конечно.
Во время этой беседы Ася не сидела на месте. Она, вероятно, предчувствовала перемену погоды, потому что согнала Дэна с шезлога, скатала и спрятала все пледы, разбросанные по веранде, и вернулась в дом. Нам ничего не оставалось делать, как проследовать за ней на второй этаж, в репетиционный зал, где Сафина устроилась на диване, а   Данька, возбужденный разговором, метался по комнате, как тигра в клетке. Ася, ожидая, что наш юный друг успокоится, пересела к клавишам, пробежалась по настройкам и запела, аккомпанируя себе тихонечко. «Я ранен светлой стрелой, меня не излечат. Я ранен в сердце. Чего мне желать еще? И будто бы ночь светла, будто бы есть еще путь, старый прямой путь нашей любви… А мы все молчим, мы все считаем и ждем. Мы все поем о себе. О чем же нам петь еще? Но словно бы что-то не так. Словно бы блеклы цвета, словно бы нам опять не хватает тебя. Серебро господа моего, серебро господа… Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе? Серебро господа моего, серебро господа… Выше звезд, выше слов, вровень с нашей тоской».
– Ты не такой, как он. Но ты догадался верно. Меня можно зацепить… именно так, затеяв со мною игру… только я играю давно. И не с тобой.
– С ним? До сих пор… и то, что он мертв ничего не меняет.
– Абсолютно. Еще вопросы есть?
– Нет… Т.е. ты сказала, что прежде, чем вы снова свиделись прошло…
– Меньше месяца. Да.
– Но то, что мне снилось… ты выглядела старше. Сапоги на каблуках, такое строгое, красивое платье, волосы завиты.
– Ты точно хочешь это услышать?
– Да.
– Налей мне коньяку, плииз. Спасибо. Себе тоже накапай, если хочешь. Я не перестала видеться с Греем, как советовал мне Паша. Я просто перестала встречаться с ним у него дома. Но в тот день… мне нужно было кое-что ему срочно передать от Арсения Лисовского. Прежде чем отправиться к Грею, я просканировала его дом – Паши там не было. Мы с Серым жили в шаговой доступности друг от друга. На входе во двор я почувствовала, что меня кто-то рассматривает. Защита у меня автоматическая. Я присела на лавочку перед подъездом, сделала вид, будто подтягиваю колготы и огляделась. У забора какого-то официального учреждения стоял ПаЗик и в нем отдыхали какие-то мужики в ватниках. Они просто ждали чего-то, не нервничали, не суетились, один даже дремал. Бегали дети, женщина выгуливала собаку, в глубине двора стоял светлый жигуленок, в нем сидел водитель и ждал пассажира. Ничего подозрительного. Да и внимания на меня больше никто не обращал. Я проскользнула в подъезд и тут же врезалась в Калинина, видимо, он тоже заглядывал к Сереже ненадолго. Я поздоровалась и хотела пойти дальше, но Паша меня не пускал, преградил путь. Он не хотел, чтобы я шла к Грею и мое упорство его реально выбесило. Он оскорблял меня всячески, намекая на то, что Марио не упустит шанса поиздеваться, он приглашал меня на свидание, предлагая отправиться в кино, или в кафе, или куда я пожелаю, он даже пытался меня вытащить из дома силой. В конце концов, он плюнул мне под ноги, обругал нехорошими словами и ретировался. Когда Серый открыл дверь, в нос мне ударил странный горький, липкий, пряный запах. Я заглянула в кухню и обнаружила там Силю, который сидел за столом, перед ним лежал вырваный из газеты лист, а на нем… сам понимаешь что… Тут у меня в голове вспыхнула красная сигнальная лампочка, все сложилось – слежка за домом, Калинин, который пытался оградить меня от неприятностей, и Сильвер с его вредными привычками и странной дружбой с Паблито. Я позвала Грея, спросила у него, есть ли что-то в его доме противозаконное, не дожидаясь ответа, просканировала квартиру, метнулась в мастерскую, вытащила из шкафа большую спортивную сумку, забитую импортными сигаретами. Ты, Дань, врядли помнишь, но тогда сигареты продавались по талонам, и Грей неплохо зарабатывал на контрабанде… Я отобрала у Сильвера его газету со всем содержимым, и портнулась к себе на дачу. А потом вернулась и успела только проветрить немного кухню, когда в дверь позвонили… Обыск длился около двух часов, а в это время нас, всех, кто был тогда у Сергея в гостях, допрашивали. Меня не рассматривали по малолетству, как серьезного свидетеля, поэтому беседовал со мной стажер, курсант школы милиции. Костя Неплюев, твой отчим.
– Вы знакомы?
– Угу. Я его, кстати, очень даже уважаю. Правда. Он меня потом полжизни ловил, пытался вывести на чистую воду.
– Почему?
– Рассказываю. Обыск результата не дал, разумеется. Та собака, что я видела во дворе… была натаскана определять… а вместо этого прыгала около меня и лизала руки. Короче – менты пребывали в замешательстве, потому что они знали точно, что что-то должны были найти… Костя чувствовал себя неловко. Мне было его жаль – оказаться среди друзей детства в качестве полицая… Я попросила у него разрешения позвонить, объяснив, что родственники будут за меня волноваться. Его начальник разрешил такой звонок. А через пятнадцать минут приехал мой дед. А еще через несколько минут меня отпустили. И вообще всех отпустили.
– Значит, все обошлось?
– Как сказать… Вечером того же дня дед собрал семейный совет, где мое поведение было подвергнуто резкой критике. Честно говоря, меня было за что поругать, но не в этом случае, о чем я предкам и сказала. Дедушка сказал, что, хоть он и не подозревает меня лично в употреблении наркотиков, но он настаивает на том, чтобы ограничить мое общение с Греем и его друзьями, потому что та акция ментов была запланирована. Был информатор, которого специально направили в эту компанию, и Сильвер давно уже на контроле, и Грей, и Липтон. Попытки защитить Грея, о котором я точно знала, что он чист, закончились тем, что меня посадили под домашний арест, мало того, меня переселили к родителям, а до того я жила с бабушкой и дедушкой почти напротив школы.
– И долго длилось твое заточение?
– Не… не  очень. Я не люблю жары, так же, как и минусовых температур. Зимой можно и дома посидеть. И я не вовсе уж осталась без общения – одноклассников ко мне пускали, к сестре приходили подружки. И с Серым можно было пообщаться невербально, если уж очень приспичит.
– И как кончился домашний арест?
– Неожиданно. В школе было собрание для родителей совместно с детьми. Обычно мои родичи на эти мероприятия не ходили вообще. Но тут, поскольку они считали, что я от рук отбилась, пошел папа. А возвернувшись, устроил разборку, только не мне, а маме.
– Из-за чего?
– Он насмотрелся на моих одноклассниц, которые выглядели старше мамы, некоторые… и потребовал, чтобы она обратила-таки внимание на то, что ее дочь выросла. Мои дорогие родители… им всегда, а тогда – особенно, было важно, чтобы все было не хуже, чем у людей… И мне заказали в ателье невероятное демисезонное пальто, очень модное, особенное, из черной буклированной шерсти, объемное, уютное. Купили первые в моей жизни сапожки на каблуке, выдали три мотка пряжи и заставили связать «трубу» - нечто среднее, между головным убором и шарфом, хомут. А еще, уж не представляю, где и как, нашли то платье. Из тончайшего, невесомого трикотажа, шоколадного цвета. Оно, возможно, гораздо лучше подошло бы тридцатилетней женщине, чем юной девушке… Это было первое мое «взрослое» платье...
Айс горько улыбнулась и замолчала. Отхлебнула из своего бокала и ушла к выходу на веранду, открыла окна и двери, закурила. Ночь была тревожной, душной.
– Хочешь, доскажешь завтра, если тяжело.
– Нет. Т.е., конечно, тяжело. Но не то, о чем ты думаешь. Просто в любой другой истории… как первый бал Наташи Ростовой… радостные предчувствия, надежды, мечты… превращение из девочки в девушку… все это должно быть ожиданием счастья… Но я с самого начала не верила, не ждала ничего хорошего… и, с учетом того, как все обернулось… я там так и застряла. Я до сих пор не люблю «цивильной» одежды. И… не признаю обязательств перед людьми, но знаю, что одежда ко многому обязывает. 
– Ты… в самом деле, когда я увидел тебя впервые в офисе, я не узнал тебя. Другой человек. Совсем. Я, может, тогда согласился на наш договор, только потому, что ты выглядела строже, значительней. Той тебе я верил.
– В тебе живет уважение перед старшими… послушный ребенок. Я от этого заблуждения избавилась очень рано… каким бы, кем бы ни был мой оппонент, я предпочитаю общаться на равных.
– Но с Калининым так не было. Он ведь не знал о тебе…
– Не только у меня была тайна. И не только я старалась действовать так, чтобы эта тайна не влияла на мои отношения. Но… моя магия – часть меня, как бы мне не хотелось, чтобы было иначе. И в его случае… не было прямого пути. Было взаимное состояние когнитивного диссонанса. Постоянно. Но это я отвлеклась. Зима долго не сдавалась, первый мой выход в свет в новом виде пришелся на 8 марта. А перед тем я всю ночь спала на бигудях – кара господня, чесное слово. Больше я на такой подвиг ни разу не отважилась. Когда я, вся такая красивая, пришла в школу… мои приятели, те, чье мнение для меня что-то значило, потеряли дар речи буквально. Они не сказали, что им не нравится. Они просто не видели меня, так же, как и ты, не узнавали. Мало того, они очень меня смущались. А Илья… он… смеялся, стоя внизу лестницы, глядя, как я с опаской, вцепившись в поручень, спускаюсь на шатких каблуках по ступенькам. Предки отменили мое заточение, разрешили поход в кино и в гости к одной девочке, у которой мы всем классом планировали отметить праздник. В кино я пошла, а вот дальше – в гости – нет.
– Почему?
– Когда в компании появляется новый персонаж, всегда нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к нему, понять, как себя держать… а мои друзья хотели просто расслабиться, приятно провести время. И зачем было портить им вечер? Они не ожидали такой со мною метаморфозы, я была для них незнакомкой, чужаком. Так что я не пошла с ними, но и домой мне не хотелось. Я ожидала от своего нового облика чего-то большего, чем недоумение. Я хотела, чтобы кто-нибудь, хоть кто-то сказал мне, что я красива. Потому что сама я такого не чувствовала. Самое близкое – мул в лошадиной сбруе… И я пошла к Грею. Открыла мне Марио. Она устраивала у Грея девичник и ждала своих подружек. Итак… Марио открывает мне дверь, отступает на шаг и издает звук, отдаленно напоминающий победный клич коренных американцев. Она тащит меня в большую комнату на свет, заставляет меня вертеться, щупает ткань пальто, сдергивает его с меня, опять заставляет покрутиться, придирчиво оценивая платье. На крики и шум приходит Грей, но его тут же выпроваживают, просят подождать. Девчонки тащат косметику, а потом в течение пятнадцати минут я сижу смирно, в то время как вокруг меня порхают сразу четыре феи крестных. Наконец в комнату допущен Серый и в его глазах я наконец-то вижу то, что ждала весь этот день. Он берет меня за плечи и ведет к зеркалу. Марио не посмеялась надо мной, не стала издеваться. Макияжа, как такового, не видно, все выглядит так деликатно и аккуратно… И это окончательно не я. Я оборачиваюсь к Марине и она улыбается мне. Шепчет «не сметь рыдать, тушь потечет». Мне наливают шампанское, я сажусь на подлокотник дивана, рядом с Мариной, и она начинает объяснять мне, что пойдет под цвет моей кожи, глаз, волос – ликбез на тему наведения красоты… А напротив сидит Серега и светится… светится, глядя на меня…
Аська грустно улыбается одними губами. Дане почему-то становится жаль ее.
– Марина… мы не очень-то дружим, но… в том, что касается внешности, я верю ей безоговорочно. Она не сделала из меня куклы, не превратила мое лицо в маску, не стала рисовать на нем, как на чистом холсте то, что ей хотелось… она просто расставила акценты… У нее всегда был безупречный вкус, даже на соревнованиях она делала моей сестре «концертный» макияж не перебарщивая, помня, что Ритка – ребенок. Так и со мной она поступила очень… мне кажется, она просто не может удержаться… видит красоту и вытаскивает ее на свет, как бы она не пряталась… делает ее очевидной… я отвлеклась… кто-то постучал, Грей пошел открывать, по первым же словам я поняла, что это Паша. Мне было интересно, что он скажет. Но он скользнул равнодушно по лицам девушек, не задержавшись на мне, поздравил нас с праздником и пошел следом за Греем в его комнату. Сделал несколько шагов, а потом вернулся, стал в дверях, посмотрел на меня. Он был серьезен, как никогда до того. Медленно, так медленно… добрел до нас с Марио, процедил сквозь зубы, обращаясь к ней: «теперь ты ее разглядела? Теперь ты видишь?», сдернул меня с подлокотника дивана и потащил в ванну. Я плохо помню, что было дальше, какой-то сумбур. Помню Грея и Марину, которые пытались остановить Пашку, тревогу на из лицах, помню, что плакала. Косметика плохо смывается обычным туалетным мылом, даже та малость, что намазюкала на меня Марина. Пашка был зол, и я не понимала причины, он намочил полотенце и тер им мое лицо, пока не осталось и следа краски. Пришла в себя я только на улице. Я висела на локте Калинина, потому что раскисший за день снег на тротуарах снова заледенел, а на каблуках я и по асфальту пока еще не очень-то научилась передвигаться. Пашка молчал и стоически переносил мои попытки грохнуться при каждом шаге. Мы добрели до остановки троллейбусов, я села на лавку. Было уже довольно поздно, темно и безлюдно. Я попросила сигарету. Пашка выдал мне одну. Помог прикурить, а потом… я спросила у него, как он мог сдать Грея ментам. Никто так и не догадался, что это Калинин был информатором. Знала только я. Он не стал отпираться. Он… вообще был всегда предельно честен, мог не сказать чего-то, но лгать не любил. С его точки зрения выбор был прост – либо Грей и Силя, либо сам Пашка. «А я всегда выбираю себя». Так он сказал. Я не проронила больше ни слова, пока не приехал транспорт. А Пашка рассказывал, как он дошел до жизни такой… он не оправдывался. Для него все было просто – живем только сейчас, не факт, что наступит завтра. Так что… никаких угрызений совести… для него не существовало. Обошлось – и хорошо. Когда приехал троллейбус, мы зашли в последнюю дверь. Я стала на площадке у поручня, а Калинин – ступенькой ниже. Всю дорогу он смотрел на меня, не отрываясь, так, что я даже засмущалась. Троллейбус трясло и подбрасывало на ухабах, иногда между нами почти не оставалось пространства, но ни я, ни он не хотели уступить. Он подал мне руку, когда мы спускались, и понимая, что я не приму его помощи, просто проигнорировал сопротивление и был прав – я действительно не умела ходить на каблуках. Во дворе его дома, в сотне метров от моего, да… мы жили рядом, т.е. мои родители жили… продолжаю… во дворе была беседка. Он довел меня до этой беседки, подхватил, посадил на стол… дал сигарету и спросил о том, почему я плакала. Я сказала… сказала, что хотела быть красивой… обо всех переживаниях этого длинного дня. А потом спросила в свою очередь о том, почему он смыл с меня косметику. «Потому что я… я ошибся и мне горько… я хочу тебя… т.е. твой боевой раскрас открыл мне глаза. Было так приятно знать, что я способен на что-то настоящее и чистое, а оказалось, что ты такая же подделка, как и прочие… в основе моего чувства все то же банальное «хочу». Опасный разговор, я понимаю… мне надо было рвануть уже тогда. Только я… мне бросали вызов… «Таким замысловатым способом ты хочешь сказать мне, что я сегодня хорошо выгляжу?» - «Я не мастер говорить комплименты, но когда девушка выглядит так, как ты… у меня другие способы доказать…»
Данька стал бледнее мела, сжал кулаки… Аська, напротив, оставалась спокойной, даже бесстрастной.
– Нет, Дэн, не стоит… винить его. Я, на самом деле, никогда не винила… просто… нет, непросто, совсем… не было боли, не было жестокости… просто я не…думала, никогда не думала, что может быть так… самое большее, что я могла представить тогда – пара поцелуев… в каком-то романтическом для обоих месте… и уж никак не на улице, почти на глазах у всего двора. Впрочем, я говорила – было темно, холодно и безлюдно. Некому было вмешаться… И, когда мы начали… я потеряла счет времени… я не хотела его останавливать. У меня не было мысли, что… он ведь не шутил, когда говорил, что живет моментом и всегда выбирает себя, только я думала, что это бравада, а не… и я… сейчас, оказавшись на его месте, я бы тоже не остановилась, потому что это – насилие. Не то, что случилось тем вечером, а… остановиться в такой момент – ложь, фальшь, насилие… Когда… примерно в тот период стало модным собирать вкладыши от жвачки. Моя сестричка собирала серию «Love is…»
– Я помню, я тоже собирал, только что-то про машинки… но и эти видел, там были такие смешные человечки, мальчик и девочка, и подписи…
– Любовь это… «благодарность за то, что она вошла в твою жизнь», это – «искать силы друг в друге в трудную минуту», это «навсегда – дождь или солнце», «когда хорошие моменты перевешивают плохие». «Любовь это… болезнь». В нашем случае – как раз последнее. Но… самое верное для таких, как Калинин, как я… любовь это – желание, секс. Не наоборот. Когда начинаешь игру, нужно для начала изучить правила… а когда затеваешь игру без правил, желательно хотя бы примерно представлять себе предел сил, болевой порог, лимит…
– Но ведь правила, по которым живет старшеклассница, девочка из хорошей семьи… разве он не понимал?
– Он понимал. Но… это был такой день – день откровений, день, когда никто из нас не мог сказать, что мы поступаем согласно правилам или руководствуемся известными поведенческими нормами или делаем действительно то, что хотим. У разочарованных в жизни циников, с наркотической зависимостью и без намека на моральные ценности тоже есть свои правила. И главное…
– Наоборот? То, что ты кого-то хочешь, не означает того, что ты любишь?
– Да. Всего лишь «хочу», но «хочу» всегда пахнет грязью… несовместимо с тем светом, который он видел во мне…
– Я вижу… во сне… ровно до этого момента, вижу, как он счастлив от того, что ты опираешься о его руку… а потом он тонет в свете… или я тону… может быть так, что это я? Влияю на… вижу не так, как он?
– Ты видишь наяву? Свет во мне?
– Нет.
– Значит, ты видишь то, что видел он. Без примесей.
– Что было потом?
– Когда я пришла в себя, его не было уже. И какое-то время мы не виделись. Наверное, потому, что я этого хотела. Желания ведьмы сбываются. Но на самом деле я не знала, чего хочу. Меня расщепило, какая-то часть меня продолжала жить привычной жизнью – я ходила в школу, ела, принимала ванну, смеялась даже, иногда… я каждое утро одевала это чертово платье… Но другая часть… я должна была понять, что мне о себе теперь думать, ведь я изменилась необратимо. Я рассказывала тебе, что за полтора года до того… на моей совести была смерть моего учителя, и я подсознательно ждала наказания, так что Пашу я восприняла, как искупление… глупо, вероятно… а еще, я верю, что для всего есть причина, может не самая очевидная, но она должна быть, и в этой связи мне хотелось понять, почему Пашка такой, как есть.
– Ты думала о нем? Ты не только не винила его, ты его оправдывала?
– Любовь надеется… Я… хорошая девочка из хорошей семьи… не хотела смириться, что тот, кого я выбрала… Маленькая, незаметная беда… я смотрела на себя в зеркало… и не находила перемен, но я думала, что когда… если вдруг найдется человек, который после… может мне понравиться, и это будет взаимно, как я скажу, что… я была очень глупой, маленькой… но это прошло… все вдруг стало другим.  Когда нечего больше терять… я перестала верить в сказки и хеппиэнды. Я взглянула на Калинина с позиции разума, а не в рамках нашей безумной игры. И что я увидела? Человека, который большую часть времени пребывает в сумеречном сознании, который портит жизнь всем и себе в том числе. Человека, которого лечит мой папа психиатр. Так размышляла бы хорошая правильная девочка. Но я ею больше не была. И я не знала, кто я. Поэтому в тот момент на первый план вышла я-ведьма. А ведьму во мне от Калинина колбасило. Я его не видела, не могла предсказать о нем ничего, не знала, что он думает. Ведьмы… когда пару дней назад ты взломал защиту Ники Григорьева, что ты сказал? Что ты в нем увидел?
– Что он ненавидит своего отца и переживает за мать. Он вспылил, и не сразу признал, что я прав. Но я ведь прав?
– Так и есть. Но… Ника не знает, кто его отец. А Марина… его мать, она – успешная женщина и у нее сейчас очень счастливый период в жизни. Как это стыкуется?
– Но я знаю, что это правда. Я могу сомневаться в чем угодно, но это я знаю точно. На сто и один процент.
– Чудесно. А что, если я скажу тебе, что ты тоже ненавидишь своего отца и переживаешь за мать?
– Это не так… ну, может… в какой-то мере… я не знаю…
– Вот. Ты уверен, разбирая чувства других, но свои – ты не можешь оценить объективно. Так вот ведьма во мне… знала точно только одно: Калинин – загадка. И не желала отказываться от игры.
– Но почему?
– Потому что, как ведьме, мне нет равных. А он бросил мне вызов. Разве важно, что мы существуем в разных мирах, не совпадаем, не имеем ничего общего ни на одном плане бытия? Он зацепил, растоптал во мне то, что любил – человека. Но я – это я, не больше, но и не меньше. И мне… ведьме… нужен был реванш.
– Что возвращает нас в рамки вашей безумной игры?
– В конце-концов… я просто пытаюсь объяснить тебе мотивы своих поступков…
– Ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, почему вела себя так, как вела? Что поступала неадекватно?
– Примерно так. Рассказываю… Фу-у-у-у… Илюха заболел, наотмечался 8марта. Обычно мы ходили со школы вместе пешком, но без него я предпочитала ездить на троллейбусе. Становилась на последней площадке в закутке за дверью у окна. Помню, я собиралась зайти к Корнилову, проведать. Я все-еще переболевала своей бедой, еще не решила, что делать дальше, но, похоже, судьба не собиралась давать мне передышки – за моей спиной возник Паша, он загородил мне выход, уперся руками в поручни и, не дожидаясь, что я как-то прореагирую на него, тихо-тихо, не громче дыхания заговорил у моего правого уха: «Я не собираюсь извиняться… Скажи, что ты не ждешь моих извинений». Со стороны, возможно, выглядело все так, будто я испугалась, растерялась, но я просто не хотела с ним разговаривать, и уж точно не в таком ключе. Я молчала. Он продолжил: «Когда я хочу кого-то и получаю то, что хочу… я освобождаюсь. Но с тобой – все не так. Что ты сделала со мной?». Я помню, что единственное, о чем я могла думать… я изо всех сил пыталась удержаться на ватных ногах. Но когда я услышала его вопрос… «что ты сделала со мной?»… что он сделал со мной!? Он считал себя пострадавшим… на полном серьезе… «Все, о чем я могу думать, все, что я делаю, каждый вдох, каждую минуту, даже во сне…» Троллейбус начал притормаживать, и прежде чем он окончательно остановился, я поднырнула под поручень, оказавшись сразу на ступеньке перед дверью. И тут же выскочила на улицу. Пашка вышел следом, искренне и вслух недоумевая, зачем я это сделала, потому что это была не наша остановка, мы могли бы выйти на следующей. Перед Илюхиным подъездом я, наконец, призналась, что иду навестить заболевшего друга и попрощалась. Я пробыла у Корнилова несколько часов, потому что помню, что вернулась с работы Илюшина мама, накормила нас ужином, я звонила своим, предупреждала, что задержусь. Когда я вышла, уже стемнело. Калинин стоял там, где я его оставила. Всю дорогу до дома я слушала оскорбления в свой адрес. Когда мы дошли до беседки, я свернула туда, поставила сумку на лавочку и стала разматывать шарф. Пашка поинтересовался, что я делаю, и я ему ответила, что если все так, как он говорит, если все дело только в желании, то, может быть, он просто не получил должного удовлетворения от одного раза. «Можешь воспользоваться мной. Ничего страшного. Получи свою свободу… равнодушия… и отвали уже, успокойся». Он не воспользовался. Нет. Не в тот вечер.  Начался апрель, я обожаю апрель. Я родилась в апреле. Говорят, что ангел хранитель берет в преддверии дня рождения своего подопечного отпуск, отдыхает… я не очень-то верю в ангелов… но мой тогда точно решил свалить… потому что я устроила своей семье, друзьям, школе… тихий, бессмысленный бунт. Началось все с того, что Лю, Корнилов т.е., решил, что он хочет серебряную серьгу в ухо. Одну. А серьги продаются попарно, и уши прокалываются попарно. Т.е. ты можешь проколоть одно ухо, но заплатить придется, как за два. Поэтому я подарила ему одну серьгу, а другую оставила себе, и однажды после уроков позвала его в парикмахерскую, и мы прокололи по одному уху. На следующий день наша классная обнаружила это безобразие и отправила нас к директору. Через неделю мы с Лю решили, что похожи, уж не знаю с какого перепугу… и отправились в ту же самую цирюльню и постриглись. Одинаково. Длинное такое каре. Для Ильи – слишком большая длинна, а для меня, с моими вечными косами – слишком коротко. Мама рыдала. Я отказалась надевать то платье, просто наотрез. Его потом продали какой-то маминой знакомой, оно действительно было особенным. А мне заказали в ателье костюм. Сначала предполагалось, что это будет пиджак и юбка, но я уперлась рогом и сказала маме, что она может сшить мне юбку, если хочет, но носить я ее не буду, так что в итоге мне заказали брюки. А пока это все шилось, я ходила в школу в джинсах, водолазке и кожаном жилете, который свистнула у Грея. Я редко бывала дома, я часто бывала в кабинете директора, одна или с Лю. Папа психанул и выселил меня обратно к бабушке и деду. Там я попритихла, потому что я очень любила деда. Бунтовала в других местах. Из меня потихоньку выкристализовывалось то, чем я являюсь сейчас. 
– И что это?
Аська склонила голову набок и улыбнулась.
– Когда передо мной встает проблема выбора, я всегда выбираю себя. Не так, как Паблито… Я никогда больше не скажу – так получилось. Всякий раз, принимая решение, я готова отвечать за последствия этого решения. Потому что это мое решение, личное, и оно ни в коей мере не зависит от того, что принято считать правильным. Нет никаких чужих «если», никаких навязанных мне принципов, никаких догм. У меня почти нет убеждений… только одно – я не делаю того, чего не понимаю, чего не хочу делать. Я очень хорошо усвоила тот факт, что мне не нужны проблемы, возникающие из-за моей внешности, точнее из-за чужих представлений о том, как я должна выглядеть. Когда из меня насильно пытались сделать кису, я не понимала, чем это могло обернуться. Поняла слишком поздно.
– Ты винишь кого угодно, только не его. Почему?
– Он… не так уж важно, потом скажу. Разве ты виноват, что являешься магом?
– Он искал тебя?
– Да. Но он не узнавал меня такой, похожей на мальчишку. Да и я… чуточку колданула, каюсь. Когда я видела его где-то… я чувствовала, что готова оторвать ему голову, я ненавидела его так, что лишь чудом сдерживала свою магию, но, в то же время, иногда, от его дурацкой шаркающей походки – руки в карманах… такой калич, развалина, которой плевать на то, что он развалина… от болезненно бледной кожи, от неделями нечесаных медно-рыжих волос… меня клинило, пронзало током вдоль хребта. Я вспоминала напряженные вены на его запястьях, так четко выделяющиеся, будто фиолетовые провода… невесомые, легчайшие прикосновения его пальцев, то, как он обращался со мной, пока не потерял контроль… словно я была тонкостенной фарфоровой чашкой… Прости, Дэн…
– Лучше уж тогда покажи… не рассказывай…
– Там дальше сплошная порнография… Немножко осталось, потерпи.
– Немножко?
– Самую малость. А… нет, это не вся история, все я с одного раза не осилю. В последний день учебы моей в десятом классе… у нас был экзамен по геометрии, мы с Лю шли в первой десятке и освободились рано… ждали своих приятелей в соседнем со школой дворике, сидели лицом друг к другу на срубленной недавно толстенной иве и дурачились. Зеркалили. Я говорила, что мы решили, что похожи. Одевались одинаково и всякое такое. Я терла нос – Илья делал так же, я закуривала – и он. А потом он протянул руку, ладони соприкоснулись, что-то начало меняться – Лю предлагал поиграть… К этому все и шло уже какое-то время, если б не Калинин… И Илья был магом, непроявленным пока, но я могла бы его разбудить. Я не колебалась ни секунды. Я протянула руку и убрала прядь волос с его лица, завела ее за ухо, щелкнула ногтем по сережке. Илья улыбнулся и проделал всю процедуру со мной, но руки от моего виска не убрал. Ждал, что я решу. В этом весь Лю – он не считает, что может взять, он спрашивает. Он предлагает и надеется…
Аська вздохнула и улыбнулась.
– В этом дворике иногда парковались машины, которым не хватало места перед школой. И в этом дворике Пашка устроил себе наблюдательный пункт, он следил за крыльцом школы, ждал меня. Так что вся сцена разворачивалась у него на глазах. Я не видела его, поняла, что он… только когда хлопнула дверь его машины, когда он рванул ко мне… Одновременно с ним… к нам направились наши освободившиеся с экзамена одноклассники, так что все смешалось – Лю поздравлял приятелей с окончанием десятого класса, а я, пройдя сквозь их толпу, подошла к Паше. Он сказал, что ему необходимо со мной побеседовать, а я ответила, что разговаривать не желаю, но поскольку публичный скандал не входит в мои планы, поеду с ним, куда он захочет. Я попрощалась с друзьями и села к Калинину в машину. Дальше кое-что очевидное можно пропустить, а кое-что я тебе покажу.
Аська села рядом с Дэном на диван, щелкнула пальцами. Я спикировал ей на плечо. Картинка поначалу не складывалась, а потом я понял, что нахожусь в маленькой, не больше двенадцати квадратов спальне, залитой теплым солнечным светом. Ася, уже не такая, как в Данькиных снах, похожая на гимназистку, а чуть взрослее, жестче и ярче… стояла перед окном и застегивала на груди коротенький черный пиджачок, на ней был еще белый шелковый топ и узкие брюки. Поправив волосы, она пошарила ногой под кроватью и присела, обувая черные лаковые балетки.
– Ну… извольте, милая, объясниться.
Калинин, тоже уже одетый, лежал на кровати, поверх покрывала, закинув руки за голову.
– Ты не желала со мною говорить, но тем не менее…
– А я и не говорила… т.е. до сих пор.
– Что это значит, Ася?
Аська берет с комода расческу, потягивается, улыбается, начинает приводить в порядок волосы. Молча.
Калинин резко встает, в один прыжок оказывается  позади нее, смотрит через зеркало в глаза. Ася пожимает плечами. Паша дергает ее на себя, смыкает руки на шее. Ася стоит прямо, она напряжена, но не испугана.
– Осмелела, думаешь твоя власть?
Ася опять пожимает плечами. Паша отступает.
– Что ты хочешь? Я с ума схожу, ты понимаешь?
– Было бы проще, если б я ныла? Плакала из-за того, что потеряла? Не будет такого.
– Кто ты? Зачем ты здесь?
– Пань, давай… ты расслабишься по поводу того, что ты меня типа «взял силой». – Ася сделала пальцами знак «кавычки», - Я здесь по своей воле.
– Да, ладно!?
– Не ладняй горбатого к стенке. Блин, вот прицепилось-то. От тебя… между прочим…
– Я знаю, что я сволочь, я знаю, что сделал…
– Правда? Что ты сделал? Попутал понятия и очканул. Вот, что ты сделал…
– Что за жаргон? Говори по-человечески.
– Вот, мля… Прикидывался плохим парнем, совратил, говорил, «пиливать мне на уголовный кодекс», а как дошло до дела, так «извольте, сударыня, объясниться»?
– Ась, я…
– Помолчи теперь. Я тебя долго слушала. Теперь моя очередь. Я тебя тоже люблю. И мне это… тож поперек горла. Но… раз уж так вышло… я новичок на этом поле… на твоем месте, я бы перестала терзать себя угрызениями совести, которой у тебя нет, и… лучше б научил меня неопытную… чему-нибудь полезному, чтобы хоть кто-то из нас… получал удовольствие от…
Закончить Ася не успела, получила пощечину.
– Я всегда подозревала, что ты склонен к садизму. Возможно… и я… попробуем?
– Как я мог так в тебе ошибиться?
– Ты не во мне ошибся, а в себе. Тебе нужно что? Кто? Девочка, на фоне которой ты бы, задохлик, мог смотреться лучше? Взрослее? Та, кого можно шпынять, бить, унижать, насиловать? Ведь нет… тебя зацепила ненависть, из которой родилось восхищение… ты мне мстишь за что-то… чего я не понимаю… за Грея, вероятно, за то, что мы – одной с ним породы… но ты ведь не хотел делать мне больно, я знаю… ни тогда, ни сейчас… Поэтому завязывай, Паша. Не мучай себя. Я готова… сыграть с тобой. Даже без правил.
– Вот как? Ты этого хочешь?
– Что я хочу? Я… когда я просыпаюсь, еще прежде, чем возвращается сознание… я каждой клеточкой чую, какое это чудо – жизнь. Я хочу жить, радоваться, дышать… и следом я вспоминаю, что я теперь не имею права… на всем липкий привкус вины… за то, что ты сделал… мы сделали, будто я сама себя лишила, выключила свет внутри… и я ухожу на свою теневую сторону…
– Какой ты, все-таки, ребенок… 
– Так проще? Думать, что я запутавшийся, глупый ребенок?
– Нет, конечно.
Калинин пытается обнять Асю, но она выскальзывает и отступает к дверям. Ее заметно трясет.
– Не спеши уходить. Ты не в себе. У тебя истерика, я не трону тебя. Обещаю.
– Обещаю? Что может значить это «обещаю»?
Ася смахивает слезу со щеки. Пашка осторожно двигается к ней. Когда расстояние между ними сокращается до пары шагов, Ася выставляет перед собой руку, и Калинин упирается в нее грудью, накрывает ее ладонь своей, передвигает чуть в сторону, ближе к сердцу, и тихо, без звука говорит «ты живешь теперь здесь».
– Ты нарушил слово.
– Да, и это будет еще не однажды. Но… ты права, я не хочу и не хотел делать тебе больно… т.е. я хотел, но не так… Ась, я не знаю, что происходит, и ты не делаешь процесс моего примирения с собой…  проще… Ты и не должна… но… ты можешь притормозить, хоть на минуту… я… черт…
Голос Паши становится все тише, речь замедляется, становится прерывистой и, не закончив фразы, он падает на пол. С ним случается что-то вроде судорог. Глаза открыты, но он ничего не видит перед собой. Первое побуждение Аськи – сбежать, пока он в отключке. Но любопытство и сострадание перевешивают. Она поворачивает Калинина набок, чтобы он не захлебнулся слюной или рвотой, бабушка Аиша иногда инструктировала Асю о том, как поступать в экстренных случаях, но ничего такого не происходит. Пашка приходит в себя. Ася помогает ему подняться, он садится на кровати, но не в состоянии ни говорить, ни двигаться. Аська сидит на полу перед ним, уткнувшись носом в его колени. Она пытается просканировать Калинина, понять причину его приступа, но не может.
– Я напугал тебя…
– Еще бы…
– Прости. Ты… не должна… была… этого видеть.
– Ты не хочешь показать свою слабость…
– Ты тоже… не в восторге… от того, что я видел твою… Ась, ты здесь не по своей воле. Как бы ты не храбрилась… Мы оба это знаем. И ты не сможешь уйти, пока я… тебя не отпущу… И тебя никто не найдет здесь, ни твой папа, ни дед, ни тот мальчишка, с которым ты заигрывала у меня на глазах. Я… живу один… И ты уйдешь отсюда, только когда мы с тобой поговорим.
– Поговорим о чем?
– О том, что… такое я. Прежде, чем ты… чем мы… черт…
Калинин откинулся на подушку и закатил глаза. На сей раз приступ был совсем коротким.
– Что с тобой?
– Неважно. Потом… Мне надо пройтись… подышать… отделаться от тебя, выкинуть тебя из головы, хоть ненадолго…
– Я пойду с тобой, тебе плохо…
– Нет. Ты останешься.
– Тогда отпусти меня. Я приду позже. Или ты можешь мне позвонить.
– Я не могу… я не хочу знать твой телефон. Не играй со мной… Ты будешь здесь. Столько, сколько потребуется, чтобы ты поняла. А пока, я запру тебя. И когда вернусь – ты получишь свою игру без правил.
Паша неожиданно поднялся, пересек комнату и скрылся за дверью. Он чем-то подпер дверь с другой стороны, потому что Ася не смогла выйти из комнаты. Что-то рухнуло в коридоре, загремели ключи. Ася упала на кровать. Подушка пахла, как Пашкины волосы. Какое-то время она лежала неподвижно, а потом медленно встала, прошлась по комнате, остановилась перед балконом, шагнула через порог. Паша жил на третьем этаже, и балкон его квартиры выходил во двор, на заросшие клумбы перед детским садом. Аська перегнулась через перила, подумала «высоковато, но ведь я не собираюсь прыгать… или собираюсь?» Она вернулась в комнату, нашла свою сумку, огляделась в последний раз и испарилась.
Мы снова были собой. Аська опять курила.
– Вот так-то… На следующий день я ушла в поход с классом… а по возращении предки сослали меня на море, в Одессу. Я сбежала не потому, что испугалась того, что Пашу могло переклинить. Он собирался порвать со мной, точнее он хотел отговорить меня связываться с ним… он всегда именно это и пытался сделать, а я, идиотина, упрямилась… И чтобы понять… мне совершенно необязательно было видеть его слабость.
– Ты его пожалела?
– И-я-п.
– Он был болен?
– Я ж говорила. Мой папа его лечил…
– Но я думал, что это какая-то мелочь, вроде депрессии.
– Я познакомлю тебя с папой своим, если хочешь. Он тебе целую лекцию прочтет на тему того, что болезни духа не менее серьезны, чем болезни тела…
– Мне жаль, Ась… Если б я знал, что там было, я б к тебе не цеплялся со своим неуместным  любопытством.
– Дью… не мучай меня больше… я хочу спать, я выдохлась совсем, а мне еще и завтрашней ночью спать не придется.
– Почему?
– Везу предков и Киру в Москву, в аэропорт. Они летят в Карловы Вары.
– Так значит, мы не увидимся в ближайшие дни?
– По-моему тебе надо от меня отдохнуть… И Илья машину раствора на твою долю на субботу заказал. Он говорил тебе?
– Угу. Договорились на завтра, что он поможет мне с арматурой… я такого не делал раньше…
– Хочешь… оставайся, я тебе завтрак соображу, когда и если проснусь, можешь еще в ванне поваляться, майку в стирку кинешь – к утру будет чистая и сухая…
– Спасибо.
– Белье постельное возьми в гардеробной, гостевая спальня рядом с Кирюшкиной комнатой… Покойной ночи.
– Ась… я вижу эти сны, потому что…
– Да. Он… хочет доиграть. Он хочет сказать мне что-то. Через тебя. Прости. Перед смертью он сказал, что не оставит меня… Я не верю в призраков, не верила… но… я хочу, чтобы он знал…
Аська отвернулась от Даньки и вышла из комнаты.

*****
Между эмоцией и реакцией.
 
Петр Матвеевич Ветошников имел привычку на рассвете в теплое время года совершать утренний моцион, нечто вроде пробежки, только он не бегал, а прогуливался. Его любимый маршрут начинался от калитки и заканчивался на смотровой площадке над рекой, рядом с белокаменной церковью 12века. Прежде, перед тем, как он взялся за Маринин заказ и уехал ненадолго из родного городка, он спускался с площадки по старинной лестнице к источнику, набирал там канистру воды, отходил в тихое место и возвращался домой телепортом. За время его отсутствия, мачеха Петра Матвеевича отвыкла пользоваться родниковой водой, стала покупать питьевую в ближайшем к дому супермаркете. Так что, оказавшись снова дома, Петр немного изменил свой маршрут. Позади его участка начинался глубокий, тенистый, заросший соснами овраг, который тянулся до самой реки, пересекая половину города. В этом овраге любили гулять мамашки с колясками, катались зимой на лыжах и на санках, а еще вдоль более отлогого склона пролегали две довольно приличные грунтовки, по которым можно было проехать автомобильным транспортом до той самой церквушки. Батюшка, настоятель… славился на всю округу особой набожность и благостью, говорили даже, что он может исцелять молитвой и наложением рук, но в это Петр не верил. За те почти тридцать лет, что он жил в этом городе, он ни разу так и не зашел в храм, хотя в лицо узнавал многих прихожан, раскланивался с ними, даже… Когда у Петра появился племянник, когда Окса ушла от мужа и снова поселилась дома, Петр столкнулся с тем, что прогулки с коляской по оврагу могут обернуться угрозой – дорожки бы узкими, извилистыми и выезжающие из-за поворота машины пугали пешеходов. Поэтому однажды он, воспользовавшись сильной бурей, завалил поперек «нижней» тропы толстенную, в полтора обхвата сосну. Заломал он ее так, что женщина, положим, среднего роста могла бы пройти под стволом, чуть-чуть пригнувшись, а автомобиль стопорился, как перед шлакбаумом. Нижняя, более живописная  дорожка, таким, почти естественным образом, стала пешеходной, а верхняя – проезжей. Потом уже, в течение нескольких лет, полюбив гулять в овраге, Петр потихоньку облагородил его еще больше, устроив рядом с шоссе на обочине парковку, огражденную по краю поручнем, сделанным из тех же, рухнувших во время частых бурь сосен, он выровнял грунт, кое-где устроил мостки через естественные препятствия. Батюшка, часто встречавший Петра за работой, проникся уважением к нему, они останавливались поговорить. Однако, для Петра это общение было всего лишь проявлением вежливого внимания, он не желал становиться церковным старостой, как предлагал ему батюшка, не собирался ходить на службы, а уж тем более на исповедь…
После своего возвращения Петр ни разу так и не прошел далее поваленой сосны, будто очертил сам себе границу вокруг храма, за которую не имел теперь права переступить. Но его тянуло в сырое, пахучее нутро сосновой рощи, только там он мог обрести некоторое подобие покоя.
Настала пора сбора земляники… Ветошников, как настоящий деревенский колдун, черт знает в каком поколении, любил ходить по ягоду. Только он ее не ел. Ту разновидность, что росла поблизости от его дома, местные называли княженикой, полоникой. Ягода была крупной, жесткой, ароматной, но невкусной, Петя ее собирал вместе с черенком и листьями и сушил, привязывая к потолку, а зимой заваривал с чаем.
Ранним утром воскресного дня, когда Петр вышел из дому, зябко грея руки о стакан-термос со свежим, сладким кофе, овраг тонул в кефире тумана. Проходя мимо парковки, Ветошников скорее почуял, чем увидел с краю от тропинки огромный темный внедорожник, пышущий жаром. «Во сколько ж нужно было выехать, чтобы так прогрелся мотор?» подумал Петя и ступил в непроглядный туман. Он знал, что не пройдет и трех часов, как знобкую прохладу сменит жара, к обеду непременно проглянет солнце, и вероятно, лучше перенести прогулку на вечер, но шанс набрать земляники в этом случае уменьшается – за день по склонам успеют побегать дети…
Над плечом Ветошникова, с шумом хлопая крыльями, пронеслась какая-то птица, притормозила и приземлилась на «шлакбаум». Петя присел у края тропы и посмотрел вниз, ему померещилась яркая крупная ягода у обочины. Неловко спустившись, он дотянулся до кустика и отогнул лист – земляника оказалась, как с картинки. Вылезая обратно на дорожку, Петр улыбался. Когда он выпрямился во весь рост, перед его носом вдруг оказалась чья-то маленькая нога, обутая в чернильного цвета замшевую мягкую тапочку. Петя поднял глаза выше и обнаружил сидящую на поваленой сосне Асю. По сравнению с последней их встречей, она немножко поправилась, волосы стали длинней, кожа темней и, судя по всему, чувствовала она себя замечательно.
– Привет.
– Не ожидал… Как ты тут очутилась?
– Искала тебя.
– Почему именно здесь?
– Я же все про тебя знаю, не забыл? Почти все… Ты любишь это место…
– И зачем бы я тебе понадобился? Думал, что ты больше не захочешь…
– Ну… не то, чтобы я хотела… очень сильно, но я переживаю за тебя.
– Хм-м-м, смешно.
– Я хотела узнать, как ты справляешься.
– Я не уверен, что справляюсь…
Аська спрыгнула на дорожку.
– Как твоя жена?
– Спасибо, что спросила. Хорошо. Был консилиум. Ее признали дееспособной. Сейчас она путешествует по Европе. Мы разводимся.
– Я рада.
– Ты спрашиваешь, как я справляюсь? Только благодаря своей семье. Я колдую очень мало. Вот… на Алену поставил охранную сигнализацию, думаю, что смогу вмешаться, если возникнет нужда. Кое-что делал для близких, кое-что для Арсения. Так, мелочь… по сравнению с тем, что мог бы…
– Я хотела познакомить тебя с другом, не оглядывайся, он не человек. Дью? Покажись, будь ласка?
– Здравствуйте, Петр Матвеевич.
– Ты призрак?
– Дух.
– Мы дружим и работаем вместе уже несколько лет. Он помогает мне, когда ему интересно. А интересно ему почти всегда. В данный момент – наше с тобою наследство.
– Про точку невозврата?
– Угу.
– Вы знаете семейную легенду про то, как Ветошниковы стали Неперовскими?
– Слышали.
– Вся родня того Петра Ветошникова умерла в Михайлов день, отравилась. Но дело в том, что Петр считал, что виноват в их смерти. Роды у его жены шли очень тяжело, и он переживал за нее, пил, как водится. И в ослеплении своей болью проклял своих братьев за то, что они никогда не хотели его женитьбы и рождения детей. Так или нет… желания мага сбываются… именно поэтому он взял к себе своих выживших малолетних племянников и беременную невестку… он ужаснулся тому, что сделал и никогда больше не колдовал… ради себя…
– Вот почему, Дью, ты никогда не слышал о взбесившихся антимагах. Нечто ужасное мы можем совершить только один раз, а после этого… все… баста…
– Магия уходит? Так, Петр Матвеевич?
– Нет.
– Ты боишься колдовать?
– Нет.
– Мучает совесть?
– Не очень. Я не колдую потому, что сомневаюсь в том, что магия вообще необходима. Возникает проблема, какая угодно, и вместо того, чтобы поискать компромиссное решение, я подкреплял свою волю магией и добивался цели. Теперь я просто не могу… я сомневаюсь… А магия не терпит сомнений… не включается.
– Почему ты… почему ты так решил… если договориться с совестью… то этот ваш генетический антимаговский блокиратор можно обойти.
– А ты попробуй… Вот вспомни – мои родители и еще трое их друзей после того, как уничтожили немецких разведчиков, что сделали? Поклялись, что никогда больше не используют магию.
– Но они использовали.
– Не для себя.
– Таисия и Матвей… применяли магию для личной выгоды.
– И мама после этого от силы вообще отказалась, так? А отец – он тоже… он колдовал только ради благополучия своей семьи… Семья – самое важное…
– Дью, я говорила тебе, что магия обладает инструментами саморегуляции. Я встретила Верочку в тот период, когда находилась не в себе, когда могла стать опасной для окружающих… И пусть я не понимала, не могла расшифровать опыт своего клана, но помогло уже его присутствие во мне. Так же и Петя получил свое наследство, когда был готов совершить непоправимое. В природе все сбалансировано. Это – во-первых. А во-вторых – наше наследство нам не нужно… чем сильнее становишься, тем больше этих сомнений… Петр остановился сам, без моей помощи. А что, кстати, случилось? Петр Матвеевич? После чего ты засомневался?
– Накануне, когда умер дядя Костя, когда я узнал, что моей жене стало легче, когда я поверил в то, что проклятие снято… Окса пришла ко мне и сказала впервые то, что думала, в лоб сказала, что ее муж умер из-за того, что я убедил ее… при помощи магии… что муж ее ей не пара. А ты? Ась?
– А ты думаешь, что я тоже… преодолела… сделала что-то, несовместимое с магией?
– Я уверен.
– Тогда тебе не нужно спрашивать. Петь, скажи…
– Марио?
– Да. Почему ты не с ней? Она ждет тебя, я уверена.
– А почему ты не с Гендлером?
– Он уехал. Он… все решил еще тогда, когда меня не было рядом, и я не стала его отговаривать. Я никуда не тороплюсь.
– И я тоже. Только я… я отказывался от нее трижды… а после такого… мало, что могло остаться.
– Знаешь, дорогой мой, мне сейчас очень хочется врезать тебе промеж рогов, но я сдержусь и скажу тебе об одной вещи… о которой ты должен был давно догадаться сам. Ника – твой сын.
– Ложь, он – маг с нормальной энергетикой.
– Близкородственные связи… поколениями… приводят к мутациям. В магии, как и в любом другом…
– Ася, если ты врешь мне… ты не представляешь себе, как я хотел бы, чтобы ты оказалась права…
– Ника похож на тебя, он точно, как ты, посчитал Верочку Неперовскую слабым звеном и думал воздействовать на нее, ради блага своей семьи.
– И у тебя был единственный шанс разубедить его без помощи чар… и ты сказала?
– Не о тебе… о Грее… Он не знает, кто его отец. Но он ищет тебя и найдет. Не сегодня, и не завтра, и не через месяц, но… в течение года… это случится.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Мир приобретает краски? Я… хотела попросить тебя об одной вещи. Присмотри за моими, а? Если вдруг со мной что-то случится…
– А ты… присмотришь… если со мной?..
– Конечно.
Беседуя, они добрели до шоссе, туман редел, воздух наполнялся запахом смолы.
– Хорошо тут… Я поеду, Петя. Удачи, что бы ты не решил.
– Это твое? Этот ужас на колесах принадлежит тебе? – Ветошников показывал на внедорожник, остывающий на парковке.
– Да, я возила родителей с Кирой в аэропорт, переночевала у Санычей, а с утра решила заехать к тебе.
– Ты же не хотела машину?
– Это подарок. Эдька должен был мне… добавил чуть и пригнал к моему дню рождения под окна этого монстра. Бантик на крышу присобачил и открытку на лобовое стекло прилепил «крутая тачка для крутой крошки»… не смотри на меня так. Сама в шоке.
– Ни фига себе у вас задолженности! Я думал – пара сотен баксов… И бантик! Он вообще тебя знает?
– Он стебался – не понял, что-ли?
– Крутой стеб… он милионер? Ведь нет? Что ты в нем нашла? Это же кошмар, а не человек.
– В курсе… Я тож… далеко не ангел… Мне нравится. Даже эта машина начинает нравиться, хоть она и жрет бензин немыслимо, как… все американцы…
– Ты больная на всю голову.
– Я сильнее тебя. Что, скорее всего, связано с тем, что я больная на всю голову. Пока?
– Прощай, Сафина. Надеюсь, что навсегда.
– Испортишь мне Нику – убью. Обещаю.
– Последнее слово должно остаться за тобой? Непременно?
– Так будет… Ника – мой ученик. Как глава клана, я имею на это право, не так ли?

***
Если в Подмосковье сезон сбора земляники только начался, то в родном городе главных наших героев ягода уже почти отошла. Сладкие ее остатки, залитые сливками, в красивой стеклянной плошке служили украшением праздничного стола в доме Стельмахов. Света отмечала день рождения. Откровенно говоря, устраивать торжество ей не хотелось. Зажилив свадьбу, Стельмахи теперь, как провинившиеся, вынуждены были оправдываться перед родней, поэтому и Новый год, и Степкины именины превратились для Светы в кошмар – только ближайших родственников у них набиралось до двадцати человек, не говоря уж о друзьях. Стельмах, который все больше проникался семейными ценностями, считал непорядочным вовсе проигнорировать праздник, поэтому обещал жене, что возьмет организационные вопросы на себя. Но… Степа умел только жарить шашлык, а остальное – опять свалилось на Светкины хрупкие плечи. К вечеру, наготовившись до умопомрачения, она настолько устала, что никакого веселья уже не хотела – хотела прислониться где-то в уголке и умереть.
Родители Стельмаха, часто бывающие у них, вели себя довольно расковано, в то время, как Циля Вениаминовна, чувствовала себя в доме, где прожила половину жизни, неловко, будто гость. Света это понимала, но ничего не могла сделать – она так и не наладила отношений с матерью и, наверное, не очень-то хотела это делать. Степа же, наоборот, со своей матушкой вполне примирился, и это тоже тревожило Свету – еще один тост про скорейшее обзаведение общим ребенком и она… Света была близка к истерике. Она выскользнула из-за стола и улизнула в конец участка, под вишни. Достала из кармана сигареты и готова была закурить, когда рядом возникла Ася.
– Не надо.
– Что?
– Ты поговорила со Степой, как я тебе советовала?
– Нет, что случилось?
– Ты беременна.
– О, нет!
– Света?
– Я не хочу… я разочарована, Ась. В Степке, в своей семейной жизни… Я не знаю, что мне делать…
Светка заплакала. Присела, спрятавшись за кустом смородины, обхватила колени руками. Аська стояла над ней в молчании, потом порылась в сумке и достала перевязанный подарочной лентой пакет.
– Держи, подарок.
– Что это?
– Электронная сигарета. Эффективность не доказана… Но все-же лучше, чем селитрованная бумага…
– Спасибо, я думала купить себе… как-нибудь…
– Свет, ты устала. Не решай сгоряча, пожалуйста. Это гормоны.
– Нет, Айс, не гормоны. Я устала, ты права, но…
– Расскажи мне.
– Не сейчас. Нас ждут. Надо умыться, привести себя в порядок и выйти к гостям.
– Не надо.
– Я должна.
– Не должна. Хочешь, я разгоню их… Каждый вспомнит о каком-то деле, или еще что?
– Нет.
– Света… спроси себя, что ты хочешь? Сейчас? По-настояшему?
– Сесть или лечь. Бокал вина. Сигарету. Настоящую.
– Ложись.
– Что это?
– Шезлонг из моего сада. Можешь не возвращать, у меня их еще много. Я могу навести сложную иллюзию, создать твоего клона так, что никто… кроме Оськи, не заподозрит, что это не ты.
– Правда?
– Уже.
– Я не просила. Не нужно…
– Свет… Я позвоню папе, попрошу, чтобы он с тобой встретился…
– Это не поможет. У меня нет на это времени.
Откуда-то со двора послышался заливистый, счастливый, мелодичный смех, звон бокалов и радостные возгласы.
– Что это?
– Это – ты. Такая, какой должна быть… для них. Иллюзия, которую ты не можешь создать, но я могу.
– Убирай… немедленно.
– Не бойся. Теперь мы поговорим. Хочешь, я сама. Степкины предки ведут себя так, что ты… и твоя мама чувствуете себя гостями в собственном доме… Этот ваш бесконечный апгрейд недвижимости, вы перетекаете из ремонта в ремонт, то у Степки в норе, то здесь, теперь еще Оськина квартира. Ты бежишь, бежишь, и больше всего на свете тебе хочется лечь и умереть. И Степа… он не тот, за кого ты выходила замуж, ты не хочешь его больше, а он не видит, не дает тебе передышки, требует внимания к себе, не понимает, что ты устала… Он – сбывшаяся мечта. И он изменился, устаканился, все, против чего он бастовал раньше… он становится похожим на своего отца, но ты не такая, как его мать. Ты не хочешь решать за него, тебе даже общие решения тяжело даются. Ты замыкаешься в себе и все чаще уходишь на воздух курить… одна.
– Откуда ты знаешь?
– Очень знакомые чувства. Мы с тобой, вероятно, одиночки, не созданы для семейной жизни.
– И что мне делать?
– Ты не у той спрашиваешь. Я… Ты хоть помнишь, каково это – воздерживаться, обходиться вовсе без личной жизни? Месяцами? Годами? Ощущать себя перезревшим помидором, который трескается при любом прикосновении, сочится соком…
– Лучше так, чем… ребенок, зачатый без желания, по обязанности.
– Расслабься. Не хочешь ребенка – минутное дело. Тьфу – и все. Не бойся, такого греха я на себя не возьму. Без твоего разрешения. А что ты думаешь о ТТ?
– В смысле?
– В смысле – я оголодала. Три месяца – мой предел. А потом, если не предпринять что-то, я становлюсь неадекватна…
– Степа сказал, что ты встречаешься с каким-то молодым человеком.
– С ударением на «молодым». Я с ним не «встречаюсь», я взяла ученика. За кого ты меня принимаешь? Я еще не в том возрасте, чтобы заводить альфонсов. Свет… Я не стану заниматься сексом, если я этого не хочу… А несогласные могут дуться сколько угодно… Это же квинтэссенция желания. Как у Арбениной «и нас по-другому уже не заставишь» Ты же это помнила, еще недавно… но зачем-то заставляешь… сама себя. Светик, друг мой, мы сами себя загоняем в рамки, руководствуясь чувством вины… Да, кстати, Степа идет сюда. Ты хочешь его видеть?
– Нет.
– Хорошо. Я его перехвачу.
– Спасибо, Айс.
Сафина поправила волосы, и пошла навстречу Стельмаху.
– Шашлык получился на славу, я объелась.
– Немного ж тебе надо. Я искал тебя. Хочешь пива?
– Угу. Хочу.
– Ась, я… ты очень расстроишься, если я уволюсь?
– Расстроюсь? Нет. А почему ты спрашиваешь?
– Димка Амельченко… он приезжал зимой и… ты ж знаешь, что именно он сманил Гендлера?
– Да.
– Кроме Эдика, он увез с собой еще пару ребят, очень сильных программеров. Освободилось несколько престижных и денежных должностей…
– Тебя зовут куда-то?
– Я подал заявку на участие в конкурсе на должность начальника отдела в одном банке. Я не завтра ухожу, а может, еще и не ухожу… просто, если я выиграю… Я уйду.
– Чудно.
– И все?
– Если хочешь, чтобы тебе подняли зарплату – так и скажи.
– Нет, т.е. если поднимешь – не откажусь. Но я ожидал чего-то другого.
– Я ж сказала, что не расстроюсь. Бог с тобой, Стельмах. А-а-а… у тебя визитка Амельченко осталась?
– Где-то есть.
– Найди. Хочу с ним побеседовать.
– По скайпу будет проще и дешевле. Или по электронке, или в…
– Меня нет в сети. И не будет. Не торопись, вечером найдешь мне визитку. Поговори со мной…
– О чем?
– Ты хочешь… детей?
– Не знаю.
– Тогда скажи маме, чтобы оставила Свету в покое. И вообще будь к ней повнимательней.
– Не лезь в мою жизнь.
– Хоть в этом вы со Светой солидарны. Я боюсь, что если не вмешаюсь… ты ее потеряешь.
– Почему?
– Потому что ты… ты хоть понимаешь, насколько изменился? Сколько ты прибавил? Килограмм десять?
– Восемь. Это важно?
– Дело не в том, что ты поправился. Ты остановился, а она – нет. Вы вибрируете на разных частотах.
– И что? Почему она не может притормозить?
– Ага… ты не хочешь детей, но ты хочешь превратить ее в домохозяйку, зацикленную на тебе, на вашем совместном существовании? Ты хочешь стать единственной ее связью с миром? Поэтому ты увольняешься? Хочешь быть подальше от меня, чтобы я не могла открыть ей глаза на твои неприглядные поступки?
– Что плохого я сделал?
– Неужели мой опыт с Ветошниковым тебя не научил ничему, Степа?
– Я его очень понимаю. Ты сама любила, хоть раз в жизни? Ты хоть представляешь себе, что я чувствую, понимая, что никогда не буду для нее на первом месте?
– И значит надо создать видимость? Надо привязать ее к себе общим ребенком? Ее не остановить так… Что ты делаешь, Степка? Ты затеваешь подлость, и она не простит тебя, если узнает… Что ты сделал? Подменил ее таблетки?
– Это не твое дело.
– Да. Ты прав. Я… должна это переварить… Прости…
Ася вернулась к Свете, села у нее в ногах на шезлонг.
– Ты слышала?
– Да. Не представляю, как теперь…
– Не решай сгоряча. Я… могу договориться с Ноем и Лизой – отдохнешь у них вместе с Осей. Ты ж взяла неделю отпуска?
– Я планировала поработать в саду. И потом – как объясниться со Стельмахом?
– Не придется тебе пока объясняться. Оставим ему моего голема, запрограмированного исполнять все его прихоти.
– Заманчиво… и просто слишком.
– Не слишком. Но… ради тебя… я попробую.
– Ась… ты ведь знаешь, что я не приму твою помощь. То, что ты предлагаешь – бегство от проблем. Я же встречаю трудности… лицом.
– И что ты решишь?
– Я люблю его… в любом случае… как бы там ни было… он не хочет мне зла. Он хочет быть со мной. И, наверное, действительно пора повзрослеть.
– Дура! Ты будешь до конца жизни делать вид, что все хорошо? Рыдать в подушку ночами, пока никто не видит?
– Ась… это мой выбор.
– Хорошо.
Ася вернулась к гостям, подманила Светкиного клона в укромное место и развоплотила. «Не хотите – как хотите. Тоже мне…» Настроение у нее упало ниже плинтуса, она почти решилась уже уйти, когда ее нашел ТТ. Они разговорились, Ася выпила с расстройства чуть больше, чем стоило, поэтому поддалась на чары Тимохиного обаяния. Они заигрывали друг с другом, часто смеялись и остались у Стельмахов дольше остальных гостей. Стельмах косился в сторону приятелей с неодобрением, но поскольку Ася только что зажопила его не на самом порядочном поступке, не вмешивался. Хотя ее заливистый, грудной, очень чувственный смех Стельмаха смущал. Чтобы разлепить их с ТТ хоть ненадолго, Степка попросил друга помочь ему с уборкой, а Асе вручил обещанную визитку Димы Амельченко. Сафина сказала «О!» и упрыгала в конец сада, выуживая из сумки телефон. Тима освободился быстро и отправился искать Асю.
«Yes, right… you are not fucking Mary Poppins. But you know, what I am. And if something… anything happened with him because of you… I promise…” Сафина нетерпеливо постукивала каблуком по бетонной дорожке и говорила по телефону. Тима не хотел подслушивать, поэтому сделал ей знак, что ждет, и отошел в сторону, но Аська говорила слишком громко, так что ТТ, даже не желая плохого, мог различить обрывки ее разговора. «Дим, придумай что-нибудь – есть же какие-то курсы для эмигрантов, или корпоративные тренинги, не знаю… Пригласи его в гости, покажи город… Димка, ты мне должен… Когда ты его забирал, я предупредила, что это чревато неприятностями, но ты сказал, что у меня руки коротки, что я не дотянусь до тебя через океан. Но я тебя не пугала, я только хотела сказать, что тебе лучше расторгнуть с ним сделку. Теперь же… тебе придется разбираться не только со своим руководством, и не только со мной, если что… тебе придется разбираться с Джеймсом Альто. И я, со своей стороны, не уверена, что захочу тебе помочь… ты понимаешь? Да… Да… Хорошо. Спасибо, Дим. Удачи вам. Пока. Звони… Не говори ему, что я обеспокоена... Угу… Пока».
– И за кого это ты так переживаешь? Дай угадаю – за Эдика?
– Ничего не могу с собой поделать… Слушай, шикарный был вечер, но пора и честь знать, я – домой. Только попрощаюсь с хозяевами…
– Я провожу тебя, если хочешь.
– Тим, я объелась и не в настроении, точнее, не в состоянии гулять. Тяжесть в желудке и в голове. Хочу упасть где-нибудь…
– Тогда я… сверху. Где будем падать? У тебя? У меня?
– Тим… Честное слово – сил нет. Ей, Стельмахи! Я испаряюсь. Еще раз, с днем рождения, Света…
Ася вышла со двора на улицу, Тима шел за ней.
– Странное ты существо, Сафина… Эдьке повезло с тобой. Он сказал перед отъездом, что ты вольна делать, что хочешь, я помню. Но ты…намерена ждать его?
– Нет, я его не жду.  Просто я устала.
– Как хочешь… Спокойной ночи, хорошая девочка Ася.
«Хорошая девочка?» Аська мерила шагами июньскую ночь. У нее болела спина, ныл желудок, немного кружилась голова, но не от спиртного – колдовства такого уровня сложности ей давно уже не приходилось делать. Она бы портнулась до дому сразу, но при мысли о том, чем это может обернуться, ей становилось тошно. «И чем я лучше Ветошникова? Я ж готова была вмешаться магией в личную жизнь Стельмахов … даже не очень пробовала убедить их… Кошмар. «Хорошая девочка»? Кто бы привел меня в чувства…»
– Эй! Ася! Постой!
– Данька? Я не думала встретить тебя.
– В двух шагах от моего дома? Да, невероятное стечение обстоятельств. Но, для разнообразия, я тебе верю.
– Слушай, я устала. Неохота упражняться в остроумии…
– Я думал, что ты уехала надолго. А ты в два дня обернулась. Мы с Ильей фундамент залили.
– Доволен? Вижу, что доволен… Хорошо.
– А еще – ты снова мне снилась. И я ничего не понял. Ты глядела на Калинина, как на пустое место, и это было больно… я хочу… что это значит, если ты любила?
– Дань… если ты меня подбросишь до дому… я выдохлась, не поверишь. Я наколдовала сложную, говорящую, двигающуюся иллюзию, которую видели двадцать три человека одновременно… Короче – сил нет. И если ты меня доставишь до кровати, я готова рассказать тебе продолжение нашей истории. Но только в горизонтальном положении.
– А-а-а? Телепорт? Я пока побаиваюсь…
– Лови картинку.
– Я много раз видел твою гостиную, Сафина. Черт, боюсь. Давай руку… получилось?
– Угу. Поздравляю. Так… где-то у меня был запас гранатового сока…
– Научишь меня создавать иллюзии?
– Не сегодня.
– Конечно. Почему тебе плохо?
– Потому что для тяжелого, затратного колдовства мне не хватает того небольшого запаса энергии, который налипает вокруг меня. И обычно я качаю… использую энергию физиологических процессов собственного организма. Наверное, поэтому я такой задохлик… но я быстро восстанавливаюсь. Очень. Переломы срастаются за два дня. Перебаливаю простудой за день, за вечер. Уже через час мне должно стать легче. До следующего раза. Всякий раз, когда я отдаю свое, первым делом оголяются действительно больные места… Хочешь кушать?
– Нет. Я был у Таша. Он уходит в армию. Его родня устраивала проводы.
– Соболезную. Расставаться с друзьями… всегда тяжко.
– А ты? От тебя шашлыком пахнет.
– Я была на дне рождения у подруги.
– У тебя есть подруги?
– Язва. Теперь уже на одну меньше, чем было утром. С друзьями всегда так – они меняются, общего между вами становится уже не так много, и больше всего задевает…  Знаешь, у англичан есть хорошее такое слово «selfish», в переводе на русский, обычно – эгоистичный, но, по сути – сконцентрированный на себе. Так вот, мое отношение к людям всегда было «so selfish», т.е. мне интересны только те, с кем я могу звучать в унисон, но звучать с кем-то в унисон можно на нескольких частотах или на одной, долго, или коротко, или всегда… Чем больше этих совпадений, тем больше настроенность, тем больше взаимный интерес. Но дело в том, что человек больше, чем мое представление о нем, больше только этих общих частот. Увидеть другое, разглядеть, принять, бывает очень сложно, если я так не звучу… Вот и сегодня… Не думаю, что я в дальнейшем стану держаться за этих людей, и мне жаль.
– Сочувствую… Я видел у тебя в холодильнике минералку, можно?
– Конечно.
– Ты остановилась на том, что сбежала от Калинина и уехала в Одессу.
– Угу. Там в Одессе кое-что случилось со мной. Я не отдыхала почти, моя тетка уже тогда держала что-то вроде пансионата, частной гостиницы. Обычно ей помогала дочь, но в тот год она поступала в институт, так что меня сдали внаем… отправили не только отдыхать, но и работать. Я не возмущалась, наоборот, гораздо хуже было бы, если б я от праздности слишком уж глубоко закопалась в своей беде. На дурацкие мысли мне просто не хватало времени. Но… черт, я еще ни разу никому не говорила… Мой организм очень резко реагирует на… короче, у меня случился выкидыш. Не так, что я обнаружила, что беременна, испугалась и пожелала избавится от этой досады… Вовсе нет. Я испугалась и еще как, но после того, как… среагировало мое тело. Когда я оправилась от шока, первой моей реакцией была злость – если б я общалась с таким же безмозглым и неопытным подростком, как сама, то подобный прокол был бы простителен, но Пашка был весьма искушен, Грей, Силя часто и в подробностях обсуждали, как, где и в каких количествах Калинин пользовал девушек. И он несколько недель искал меня, следил, рассчитывал на нашу встречу, и целью его были отнюдь не разговоры.
– Не факт.
– Дурашка. Факт. Я сама… я отправилась к нему сразу же по возвращению с моря. Я хотела высказать этому безответственному гаду все, что я о нем думала. Только его не было дома. К счастью. И там, перед дверью его квартиры я честно спросила себя о том, зачем я хочу его видеть.
– И зачем?
– Затем, что я хотела его видеть. Не так уж важно зачем. Я хотела… его… видеть, в том числе… И я развернулась и пошла на выход. В районе площадки первого этажа я почувствовала, что кто-то зашел в подъезд. Сначала услышала смех, тихий, переливчатый, немного приглушенный, потом… женский голос… я не могу объяснить, но во мне что-то моментально замерло, этот голос был похож на звук колокольчиков, которые в деревнях привязывают на шею коровам. Что-то теплое, мелодичное, но изначально издалека… А потом, когда я свернула к дверям, я увидела Пашу с девушкой. Не с девушкой, а с молодой женщиной, его ровесницей. Она была красивой, в стиле Гундаревой – крупное, статное тело, идеальная розово-белая кожа, выдающиеся формы, мягкость линий, гордая осанка, благородное лицо, тонкие русые волосы, гладко зачесанные, спрятанные в пучок. Они улыбались друг другу. Паша, когда заметил меня, немного удивился, но не больше. Я кивнула им и выскочила на улицу, как ошпаренная.
Плохо помню, что я делала дальше. Если тронуть страсти в человеке, то конечно, правды не найдешь… Но я не человек, я – ведьма. И обязана контролировать свои желания. Когда ко мне вернулась способность соображать, я разыскала эту женщину. Я ее помнила, когда-то давно она занималась художественной гимнастикой вместе с моей сестрой. Звали ее Инной, они с Пашкой когда-то жили в одном доме, а в тот день Инна пришла забрать от родителей своих детей. Она была замужем, жила уже давно в другом месте, но иногда навещала родных. С Пашей встретилась совершенно случайно. Все это я выяснила, когда следила за ней в детском парке, куда она с детьми пришла тем вечером. Я почти уже успокоилась, когда к Инне подошла ее подруга, тоже с маленьким ребенком. С тобой. Ты в детстве очень похож был на Пашку, просто копия. Я не знаю, каково пришлось твоей матери – каждый день смотреть на собственного сына и видеть в нем того, кто отказался от нее…
А потом… что-то щелкнуло у меня в голове – о ком я мечтаю? О ком думаю постоянно? Разве он стоит того, чтобы любить его? Но… что останется от меня, если я откажусь? И зачем в моей судьбе этот человек? За что? И никакого ответа… На протяжении последующих нескольких недель я бесилась так, что мой папа обещал начать давать мне успокоительные – я ныряла с подвесного моста над плотиной, съезжала «без рук» на велике с Левашовской горы, лазила по крышам и т.д. и т.п. Кончилось все так, как должно было кончиться – я рухнула с качелей, прокрутив «солнышко» и сломала ногу. И чуть было не сорвала семье поездку на курорт. Справедливости ради… я-то на море уже была тем летом, так что родителей отпустила отдыхать без сожалений… и… ну, было время поразмыслить обо всем… принять… Когда моя бабуля повезла меня снимать гипс, в детскую больницу привезли девочку, чуть моложе меня – жертву автомобильной аварии. Ее уже признали мертвой, но я ее вытащила с того света. Понятия не имею, что это было, я действовала на автопилоте. Потом уже, когда я валялась дома, совершенно обессиленная, я все пыталась понять, почему за нее, за эту девочку я выбрала жизнь, а за себя – дестрой, саморазрушение? Вернуть себя было сложно… воля мага зависит от перспективы, а я перспектив не видела. То, что я хотела, я запретила себе хотеть. Мир сошелся клином на этом больном идиоте, но… я люблю жизнь… я выбираю жизнь, что бы там ни было… Уже в конце августа я отправилась к Лисовским и согласилась на дополнительное обучение, я решила, что магия, раньше или позже, подскажет мне путь.
– Ты обещала сказать мне, почему Калинин не захотел признать меня.
– Чуть-чуть погоди, пятнадцать минут… Продолжим. Одним из тех, кто учил меня магии, был Джейми Альто – наш с Греем общий друг. Он всегда был на особом положении в магическом мире. Джеймс – уникальный маг, но к таким, как он, прочие маги относятся несерьезно, даже с некоторым пренебрежением. Я тебя с ним познакомлю чуть позже, составишь собственное мнение. Джей поставил перед собой цель – он хотел доказать, что несмотря на … сомнительные способы получения силы, он действительно может стать высшим магом.
– А что не так с его способами получения энергии?
– Он – инкуб. Согласно христианской мифологии, инкуб – демон, который соблазняет женщин, вводит их в искушение, склоняет к греху. Джеймс не демон. Он маг, который берет силу у… неких энергетических сущностей, дублирующих нас на тонком плане, можно назвать их двойниками. Эти сущности питаются энергией секса и щедро благодарят тех своих хозяев, которые чутко слушают их желания. Джей – мастер соблазнения.
– Что это за сущности?
– Они – часть нас самих, но обладают собственной волей. Ты никогда не сталкивался с тем, что тебя тянет к человеку, ни разу не подходящему тебе ни по социальному статусу, или возрасту, или уму, ты даже можешь не считать такого человека привлекательным? Но что-то в этом есть… Это значит, что ваши сущности снюхались между собой. Из личного опыта могу сказать, что если ты поддашься, то не пожалеешь. Т.е. возможно, если ты не позаботишься о безопасности, то схлопочешь массу неприятностей, но сам секс тебя не разочарует. Так вот Джей доверил выбор партнеров своему двойнику. И он силен невероятно. Сейчас он – маг вне категорий. Тогда Джей был высшим, причем его статус уже признали несколько магических школ по всему миру. Я была его выпускным заданием в Московской ассоциации магов. Я ж бестолочь… редкая. Учить меня по книгам – не нужно и пытаться. Тактика дзен «от мастера к ученику» лучше срабатывает. Джеймс очень чувствителен к… эмоциональным состояниям окружающих. Мы не виделись какое-то время, и он понял сразу, что я изменилась. И как… я изменилась, определил тоже. И то, что я травмирована началом своей личной жизни, не являлось для него секретом, хотя я и старалась скрывать свое состояние. Джей… пожалел меня. Он не мог допустить, чтобы я разочаровалась в том, что было самым лучшим, по его мнению, в этой жизни. И пару месяцев мы работали в этом направлении. Не смотри на меня. Я смущаюсь. Нет, правда, его уникальность, помноженная на мою – это было безумием, но я никогда не была так счастлива. Но я очень быстро поняла, что не буду единственной. Может быть, я слишком гордая, а может – я больше думала о нем, но когда он получил от Лисовских подтверждение высшего ранга, я предложила ему расстаться.
– Ты больше думала о нем?
– Я не могла, ради своего эгоизма, лишить его единственного доступного ему способа получения энергии. Сущностям не нравятся повторы. Количество им важнее качества. Все это время Джейми жил в Люблине, в Польше. Мы виделись почти каждый день. Но я не забывала и о Грее, о других своих друзьях, о школе. Пашу я время от времени встречала, но я была увлечена другим и не… я просто отказывалась играть… я не игнорировала Калинина, нет. Просто не реагировала на его подначки, не видела его. Он это понял и иногда на зло мне, буквально у меня на глазах… Однажды в начале декабря мы встретились с Пашей по дороге к Грею. Пересказывать диалоги я не люблю, так что дальше мне нужен Дью. Поможешь?
– Даньке лучше тоже прилечь и расслабиться. Готовы?
– Угу.
Сначала мне показалось, что я забыл отстроить контрастность. Все вокруг было снежно-белым – деревья, скамейки в сквере, небо, снег шапкой лежал на голове и плечах памятника. Ася шла, прислушиваясь к скрипу стареньких зимних ботинок. Ботинки немного жали ей, и пуховик, который она носила последние годы, был тесен в груди. Но эти обидные в другое время и досадные неприятности, связанные с тем, что предки не смогли купить ей к зиме вещи по размеру, в тот вечер ее не раздражали. Она чувствовала себя довольной, удовлетворенной, расслабленной из-за их с Джеем последней встречи. Даже то, что это была действительно последняя встреча, Асю не смущало. Она прыгала по припорошенным снегом плиткам, которыми был вымощен сквер, стараясь не наступать на стыки, и эта детская забава вполне соответствовала ее счастливому состоянию.
– Привет, - откуда-то сбоку появился Калинин.
– Привет, Паш.
– Ты к Серому?
– Угу.
– Не возражаешь против моей компании?
– Нет.
Какое-то время они шли рядом молча по тротуарам вдоль шоссе, а потом свернули в хитросплетение проходных дворов.
– Скажи, Ась… у тебя кто-то есть?
– Нет.
– В смысле – парень?
– Я поняла. Нет. С чего ты так решил?
– Ты… успокоилась в отношении меня. И выглядишь, как кошка, обожравшаяся сливок.
– Интересное сравнение. Я никогда не видела кошек, наевшихся сливок, я кошек вообще не люблю… но ты, как всегда, прав. Я довольна жизнью и собой. У меня все хорошо. Только вот ботинки разваливаются.
– Рад за тебя. И я не про ботинки.
– Понятно…
Они прошли еще метров сто молча, а потом Ася попросила у Калинина сигарету.
– У меня нет парня. Больше нет.
– Тогда в чем причина твоего хорошего настроения? Он был еще хуже меня, и ты рада, что отделалась от него?
– У меня фантазии не хватит представить человека кошмарнее тебя, Калинин. Он просто уехал.
– Я хотел предложить тебе, сказать… что, прежде чем ты оголодаешь и пойдешь по рукам…
– Полегче…
– Хорошо, раньше или позже ты почувствуешь, что тебе нужен кто-то, если не для души, то для… разрядки. Так вот… прежде, чем ты соберешься наделать новых глупостей, я… к твоим услугам…
– И это-то как раз и будет величайшей глупостью.
– Я обещаю…
– Паш, стоп. Ты ничего не можешь обещать, подумай сам. И… блин, я не хотела тебе говорить, но дело в том, что я была беременна летом… какое-то время… из-за тебя. Из-за того, что ты не позаботился о том, чтобы сделать свои желания безопасными.
– Это тебя твой экс так научил? Какого… мне о таком думать? Тебе беременеть, тебе болеть, если что… Я тут при чем? Я не хочу детей…
– Для человека, который не хочет детей, ты слишком мало беспокоишься о том, чтобы их не было… Предположим, однажды ты ошибся, но люди учатся на своих ошибках.
– Что-то я не догоняю?
– У тебя есть ребенок.
– А! Наслушалась сплетен? Не ожидал от тебя.
– Ничего я не слышала, не слушала. Я видела своими глазами. Этот мальчик – твоя копия.
– Все было не так, как кажется. Я… когда мне поставили диагноз, мне было восемнадцать.
– А чем, собственно, ты болен?
– Не хочу об этом. Я – инвалид, просто прими это. И узнать в самом начале жизни, что я инвалид… все… Ась, я был раздавлен. Мой приятель, Костя Неплюев, встречался с одной девушкой, но она… мне казалось, что она мне симпатизирует, а когда я узнал, что болен, мне очень нужна была поддержка и я… не устоял… я предал друга, я проявил слабость. Только слабость. Я не хотел ничего больше. Она встречалась с нами обоими и получала от этого удовольствие. Я чувствовал себя мерзко, будто в общественном сортире на Пятаке. А потом она сказала… что выбирает меня, вроде как в шутку сказала, что у меня предки богаче… я порвал с ней. А она начала шантажировать меня, дошла даже до моих родителей, была в институте, везде и всюду ныла, что я сволочь, бросил ее в таком положении. Ей давали деньги на аборт, но она поставила перед собой цель.
– И тогда ты решил, что если все вокруг считают тебя гадом, то нужно соответствовать?
– Ась… я и до того не был ангелом, но… да…
– И зачем со мной? Чем я перед тобой виновата? Ты не представляешь, чем были для меня последние полгода, когда я не могла понять, чем заслужила твою ненависть?
– Сафина, я говорил, что не хотел делать тебе больно. Просто поверь… Я болен. Я не всегда могу себя контролировать. Это – факт. И ты очень дорога мне. Это – тоже факт.
– Спасибо за откровенность.
– И…
– Прости мне естественное желание, надежду, если хочешь, на отношения, в которых не будет гнева, боли, страха, жестокости, насилия… Я отравлена тобой, это очевидно, но я, кажется, выздоравливаю… Поэтому, Паш, я не приму твоего предложения. Как ты себе это представляешь? Когда, как ты говоришь, я оголодаю… я должна буду обратиться к тебе примерно так: «Не изволите ли, Павел Александрович, прогуляться до ближайшей постели?»
Пашка рассмеялся.
– Было бы забавно.
– Ничего забавного. А вдруг тебе опять от избытка чувств поплохеет? Что тогда?
– И ты спрашиваешь, чем заслужила мою ненависть? Это было больно.
– А истекать кровью и корчиться от спазмов неделю… не! Так, легкое недоразумение…
– Я сожалею. Правда. Прости меня.
– И ты прости, но – нет.
– Хорошо, тогда у меня остался еще один непрояснённый вопрос.
– Какой?
– Как ты исчезла из моей квартиры? Я запер тебя.
– Ты запер двери. А балкон не закрыл.
– Ты спустилась по балкону? С третьего этажа?
– Адреналин. В состоянии аффекта еще и не такое можно сделать. Дед рассказывал…
– Знаешь, Сафина, до сих пор ты была честна со мной, а сейчас, почему-то, врешь.
С этими словами Паша постучал в дверь Серегиной квартиры. Общество, собравшееся у Грея в тот вечер, пребывало в состоянии расслабленном, разговор не клеился, поэтому какое-то время они провели перед видиком, смотрели какой-то боевик, а потом потихоньку начали расходиться. Остались только Грей, Калинин и Ася. Калинин вольно занял весь диван, а Серый и Айс переместились на кухню. Пили чай. Вполголоса переговаривались, обсуждали тему перемещений. Асю интересовала возможность телепортации в вымышленные миры.
– Грей… вот представь… в моей голове есть четкий образ определенного места, я его знаю – каждый кирпичик на беленой печи, каждый цветок на обоях, узор трещины на узком двойном окошке, даже запах. Но еще я знаю, что этого места не видела никогда, ни разу в жизни, я почти уверена, что его нет в реальности. Но если я захочу, сильно-сильно… как ты думаешь, я могу там оказаться?
– Не знаю. Я однажды… ты не поверишь… я, правда, был не в себе, я попал в какое-то место, которого абсолютно точно нет в нашей реальности – голая пустошь, и на полнеба толи храм, толи замок… с огромной луковицей купола. Сравнить могу только с Тадж-Махалом, только он не розовый, а бурый… черный, как… состарившийся кирпич, помнишь, мы в Англии видели фабрики девятнадцатого века. Вороны тучами носились, казались мелкими, неразличимыми точками на фоне этой громадины… а потом часть купола рухнула. Обломок его, упавший неподалеку от меня… по сравнению с этим храмом даже Сирс-Тауэр в Чикаго отдыхает… На земле просто нет такого… но я там был… Я это видел.
– Возьмешь меня?
– Я не рискну… Ты что? Я перепугался так, что потом несколько месяцев даже в пределах города не перемещался никуда.
– Почему?
– Странное чувство. Я не знаю до сих пор, попал ли я в параллельную вселенную, или создал ее.
– Во! Я тебе о том и говорю – этот дом, который мне снится… он существует где-то? Или я могу его создать, если захочу? И почему… именно таким?
– Чего-то Пашку не слышно. Пойду, проверю. Он сегодня непривычно тихий.
Грей ушел, но уже через минуту позвал Асю.
– Вызови скорую.
– Ага, щ-щ-щас! Вызвать скорую к овердознику в дом, где год назад была облава, все равно, что расписаться в том, что мы провели наркоконтроль.
– И что будем делать? Он же…
– Сволочь.
– Это точно.
– После того, как откачаю… лично придушу. Только у него дома.
– Не придушишь. А ты точно сможешь?
– Придушить? Или реанимировать? Не знаю… попробую. Грей… оставь нас.
Грей вышел, а Аська подошла к дивану. Пашкино лицо, запрокинутое к потолку, выглядело спокойным, почти счастливым. Рыжие ресницы, незаметные обычно, на фоне темных провалов глазниц оказались очень густыми и длинными. Ася поймала тонкое запястье, пытаясь посчитать пульс, и обратила внимание на голубые лунки у основания ногтей. «Как… я не могу провести диагностику… я никогда не могла преодолеть границы его ауры». Попытка примерить Пашу на себя, в смысле представить себя им и по собственным ощущениям определить возможные недомогания, привела к тому, что Аська чуть не вырубилась сама от боли и ужаса. Дело было не в наркотиках, точнее не только в них. «К черту! Все границы, все блоки только в моей голове. Я могу… помочь этой сволочи, из-за которой …» Ася не сомневалась ни минуты. Закрыла глаза и увидела… «печени почти конец, почки работают на пределе, суставы, кости, мозг, все нужно отфильтровать. Что хоть это? Нельзя же к двадцати с чем-то годам так убить свой организм? А ведь он не пьет? Какой-то мутный, голубой, как патина на памятниках в Питере, налет на всем. Что-то я такое помню? О, дьявол!» Ася работала, как фильтр, убирая следы яда. Калинин пришел в себя. По его телу пробежала судорога, он открыл глаза, и Ася нашла в них подтверждение своей догадки.
– Гепатолентикулярная дегенерация.
– Что ты сказала? Я в раю?
– Не льсти себе, Калинин. Рая мы не заслужили. Ты уже второй раз пытаешься подставить лучшего друга.
– Я не собирался… умирать. Может, напутал с дозой.
– Как скажешь. Грей! Вызови такси, пожалуйста. Если Пашке угодно гробить себя, то пусть… уж лучше откинется в своей квартире, чем в твоей.
– Я не собираюсь…
Ася не стала слушать Калинина. Она стрельнула у Грея сигарету, накинула куртку и вышла на балкон. Сделав пару затяжек, Ася попыталась собраться с мыслями: «Бауш? Бабуля! – Настя, где ты? – У Сереги. Бауш, я не приду сегодня ночевать. Подстрахуй меня. – И что это? – Помнишь парня, Пашу Калинина, которого возил к тебе отец лет пять назад? – Болезнь Вильсона? – Да. У него тяжелейший кризис. Я такого в жизни не видела. – Это не лечится. Генетика. Можно только аккуратно почистить организм от меди и попробовать реанимировать печень. – Бабуш, если я ничего не сделаю, я никогда себе этого не прощу. – Никогда – это очень долго. Ась, бесполезно объяснять тебе, что от… твоих эмоций, от твоих привязанностей… он не должен ничего узнать о тебе, понятно? Действуй осторожно. – Так, значит, ты разрешаешь мне остаться с ним? – А ты разрешения не спрашивала. Ты ставила в известность. Но… чтобы это было первый и последний раз, пока ты живешь в моем доме. Я за тебя отвечаю. – Спасибо».
Спустя полчаса уже у Калинина дома, когда Грей ушел, Ася притащила свою сумку в Пашину комнату и засела делать уроки. Пашка, которого очень ослабила поездка, лежал на своей кровати и делал вид, что спит… пока действительно не заснул. Сафина, покончив с домашним заданием, тихонько встала и пошарила по стеллажам книжного шкафа. Корешок одной из книг показался ей знакомым. Оказалось, что это тот самый сборник стихов, который она одолжила Грею больше года назад, и который загадочным образом пропал… раньше, чем Сережа собрался его прочесть.
Аська вытащила книгу, раскрыла ее наугад и прочла:

And indeed there will be time
For the yellow smoke that slides along the street
Rubbing its back upon the window-panes;
There will be time, there will be time
To prepare a face to meet the faces that you meet;
There will be time to murder and create,
And time for all the works and days of hands
That lift and drop a question on your plate;
Time for you and time for me,
And time yet for a hundred indecisions,
And for a hundred visions and revisions,
Before the taking of a toast and tea.
In the room the women come and go
Talking of Michelangelo.
And indeed there will be time
To wonder, 'Do I dare?' and, 'Do I dare?'
 
– И конечно это будет время удивиться: «Смею ль я?» и «Как я смею?» Как я смею беспокоить этот свет?
Ася села обратно к письменному столу и уставилась на Калинина. Она впервые смотрела на Пабло отстраненно, без личного… «Такая жалкая, тщедушная козявка, и такая гонористая? Никто, кроме Сережи и не знает, чем он болен. Гордый…» Паша завозился на кровати, протер глаза, попытался сесть.
– Иди домой, Сафина.
– Брось, Паблито. Ты ведь хотел, чтобы я оказалась здесь. И что? Откажешься от своей мечты?
– Я болен, Ась.
– Я знаю.
– Может, даже знаешь чем?
– Угу. У тебя болезнь Вильсона. Генетическая мутация. Твой организм не способен вырабатывать белок, который помогает усвоению меди, она оседает в тканях, зашлаковывает их, действует, как токсин. Думаю, что печеночная стадия протекала бессимптомно, а диагностировали тебя уже, когда начались неврологические изменения.
– И давно ты поняла?
– Пару часов назад.
– Как?
– По рыжим кольцам по верхней границе радужки. Моя бабушка – врач… я с ней выросла, у нее куча журналов и энциклопедий. Однажды я видела в немецком справочнике цветной вкладыш с кольцами Кайзера-Флейшера на глазах. Мне показалось, что это очень красиво, и я спросила у бабушки, что это такое. Действительно необычный цвет глаз – переход от светло-серого к голубому и коричневому…
– Так вот, что для тебя моя болезнь – просто красивая картинка?
– Паш… ты не прогонишь меня. Не теперь, когда я знаю причину… Ты мстил за то, что я здорова, а ты болен. За Грея, за то, что я отнимаю у тебя единственного человека, с которым ты способен поддерживать длительные и близкие отношения. Ты просто одинокий, гордый парень, которому легче перенести ненависть и презрение, чем сочувствие и жалость.
– Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели. 
– Это не жалость.
– А что? Молчишь?
– Что ты хочешь, чтобы я сказала? Зачем я непременно должна сказать то, что ты и так знаешь?
– Затем, что… я не доживу до тридцати лет. Абсолютно точно. И зачем тебе связываться с человеком, который через десять лет превратится в развалину…
– Да ты оптимист, Паша. Загадал до конца жизни… своей… Мы и месяца не протянем вместе – разбежимся или поубиваем друг друга. Я ставлю на второй вариант.
– И что? Ты такая упрямая…
– Это будет весело. Пристегните ремни, Павел Александрович, полет проходит нормально. И не забудьте составить завещание.
– У меня сволочизм приобретенный, побочный эффект болезни. А у тебя?
– Учитель был… хороший.

Мы вынырнули из Асиных воспоминаний. Данька сидел раздавленный и опустошенный.
– Он не просто так не хотел тебя. Он надеялся, что ты не его сын. Потому что эта болезнь наследственная. Правда, очень редкая. Три случая на сто тысяч человек. И, пройдя через… он не хотел, чтобы кто-то повторил его судьбу. Он не был гадом… в этом. Он уговаривал твою мать… так что, если и винить кого-то, так уж, наверное, ее.
– А я? Я болен?
– Нет. Но… ты, скорее всего, носитель этого отравленного гена. Так что, когда и если надумаешь жениться, советую заказать тест на совместимость, чтобы дети родились нормальные…
– Как прозаично… Ты тест заказывала?
– Я вообще не надеялась, что у меня будут свои дети. Планировала усыновить… если не случится чуда.
– А в чем суть болезни этого Вильсона?
– Медь попадает в организм с пищей, она необходима. Но… при этой болезни она не усваивается и не выводится, оседает в тканях, действует, как яд… Есть лекарства, они искусственным образом вымывают металлы, купируют симптомы, облегчают жизнь… но и сами… масса побочных эффектов… На той стадии, когда у Калинина заметили признаки болезни, был поражен уже мозг… отсюда психи, тремор, судороги и припадки. Лекарства, хелаты, нужно капать курсами и постоянно-периодически. И от них Пашке становилось чуть не хуже, чем без них. Кроме того – диета и ограничения. Алкоголь противопоказан совсем, потому что печень, практически, отсутствует. Жить можно, но плохо и недолго. И действительно в конце – полная деградация.
– Но ты осталась с ним?
– Да. Тогда осталась. Но это было… сложно. Когда живешь с психопатом, с человеком с подвижной психикой… хорошо бы усвоить две вещи: первая – не стоит пытаться вычислить мотивы поступков такого человека. Причинно-следственные связи не прослеживаются, даже сам такой человек не может сказать, продиктованы ли его решения его волей, или это говорит в нем болезнь. А Пашка еще и пользовался своим положением, маскировал одно под другое. А вторая вещь, о которой необходимо помнить – сезонные обострения. Осенью и весной у душевнобольных случаются приступы тревожности, хандры, сомнений. Осеннее обострение прошло мимо меня… т.е. я попала на самый конец. Я думаю, что форма, в которую Паша облек свой интерес ко мне, предложил рассматривать себя в качестве безотказного секс-тренажера … это был доступный ему максимум мечтаний. Он предлагал то, что предлагал, никакой вечной любви, никаких мурлыканий, никаких обещаний. И это было честно, неприлично, но очень честно. И он знал, как я отреагирую. Но ему важно было сказать, он хотел, чтобы я знала… Весеннее обострение я лицезрела во всей полноте… Мы не разбежались за зиму, ни за месяц, ни за два. И не убили друг друга. Наоборот. Первые эти несколько месяцев… это была идиллия. Мы почти не общались ни с кем. Мир на двоих. Я заканчивала школу, Пашка – институт. Мы много работали. Оба. Он валялся  с учебником на кровати, я сидела за его столом, или наоборот. За окном было холодно и морозно, а в его комнате – тепло и уютно. В девятом часу он напоминал мне, что пора идти домой. И тогда я забиралась к нему на колени… а потом он провожал меня. Через двор до дома моих родителей, где я тогда жила. Мы не загадывали на завтра. Но… и мне, и ему нужно было определяться. Мои родители хотели, чтобы я поехала учиться в Москву, я не разубеждала их, но я знала, что не уеду. Не только из-за Паши. Я люблю этот город. Быть где-то еще… я просто не в состоянии представить… Пашка же планировал уехать. Туда, где он мог получить более квалифицированную медицинскую помощь… Но он тоже откладывал решение этого вопроса и категорически отказался говорить мне, куда собирается, чтобы я не надумала изучать тамошние ВУЗы, чтобы быть поближе к нему. Это были отношения «взаймы», обреченные изначально.
– Весеннее обострение… ты сказала, что лицезрела его во всей полноте…
– Да. Началось все довольно невинно… когда потеплело, и мы снова начали выбираться из дому, мы добрели до Грея. Серый заметил, что мы пропали оба… но с Пашкой он мог видеться в институте, а со мной – во время наших редких совместных вылазок с Лизой и Силей. Он… много о чем… догадывался. О нас с Пашкой. Он присматривался к нам, но мы договорились с Калининым, что держим в тайне… Это была Пашкина идея. Он, вероятно, стеснялся меня. После всех его прошлых связей… я была слишком юной и правильной. И… короче… мы шифровались. Так что в Греевском доме мы продолжали вести себя, как вечные антагонисты, но когда возвращались потом к себе по вечерним, почти пустым уже улицам, он иногда позволял себе сцапать меня на секунду… Чаще всего я вырывалась сразу, а бывало, что и он сам, устыдившись случайного прохожего, отскакивал от меня… Но настал день, когда он, заметив в лице какой-то зашоренной, узколобой сорокалетней тетки откровенное неодобрение, бросился к ней со словами: «Послушайте, я люблю эту девочку. Очень сильно. А она мне не верит. Скажите ей… может быть, она поверит вам!» Реакция этой дамочки, такой училки – старой девы, была весьма предсказуемой… А Калинин будто того и ждал – дурачился, падал к ее ногам, устроил целую сцену… А потом нечто в таком духе стало повторяться все чаще, и больше всего ему нравилось мое смущение, он становился совершенно невыносимым, неуправляемым, что бы я не делала, как бы не уговаривала Пашу вести себя прилично… И потом я спрашивала его… «неужели ты не понимаешь, что это болезнь?» А он говорил: «Цыц, дочка психиатра. Откуда ты знаешь? Может, это именно я? Тебе никогда не хотелось послать к черту правила? Позволить себе жить?» Только это было его собственное правило. Это он настаивал на скрытности… Когда стаял снег, потеплело, Пашка выкатил из гаража машину, и мы стали выбираться за город. Природа его успокаивала. Он привозил меня в какое-нибудь красивое место, стелил на землю клеенку, на клеенку пледик, и мы подолгу лежали, смотрели на облака, мечтали, болтали… Однажды во время такой медитации он вдруг неожиданно подорвался, сказал, что неудачно припарковал машину, и умчался куда-то. Вернулся через пятнадцать минут, собрал лежанку, повел меня гулять по лесу. Вышли мы к шоссе, где он оставил транспорт. Все это было странно, напоминало приступ тревожности, но я понятия не имела, во что это выльется… Примерно через неделю он оставил меня так почти на час, одну в лесу, в десяти километрах от города… А когда я спросила, где он был, Паша сказал, что что-то постукивало в машине, и он решил разобраться…
– Нормальное явление. Половина клиентов с такой фразой и пригоняет машины на диагностику.
– Я знаю. Просто в рамках психоза… тревожность – очень нехороший симптом. Я фильтровала его организм постоянно, так что физическое его состояние было лучше, чем когда-либо за предыдущие пять лет… Я надеялась, что он сможет хоть ненадолго забыть о своем недуге, но наоборот – вел он себя все чудесатее и чудесатее. В начале мая он бросил меня так в лесу часа на три… Правда, я не ждала его все это время – подвесила магическую сигнализацию и портнулась домой, а вернулась обратно за пять минут до его возвращения. Я даже не стала спрашивать Калинина, где он был. Я просто не знала, как с ним говорить… потому что каждый вопрос, каждое мое слово он трактовал, как повод поиздеваться… Уже перед городом он спросил, как долго я собиралась его ждать. «Столько, сколько потребуется». - «А если бы я не вернулся?» - «Но ты же вернулся?» Были еще интересности…
– Например, какие?
– Например, иногда мне казалось, что он получал больше удовольствия от… близости в те времена, когда делал вид, что насилует меня… И замечая в нем такие подвижки, я пыталась подыгрывать ему… даже не подыгрывать… я не ханжа, люблю эксперименты, в горизонтальной плоскости не меньше, чем в другом… но… он быстро понял, что происходит и переменился ко мне… снова стал обращаться, будто с китайским фарфором… Пока не сорвался уже по-настоящему. Это произошло на выпускной. Они… Грей, Марио, Силя, Лизка, Паша… они пришли посмотреть на вручение аттестатов в школу. Лиза одолжила мне свое платье – она называла его рабочим, иногда ей приходилось выполнять задания для гильдии… для ассоциации магов на всяких официальных мероприятиях. Это платье спереди выглядело невероятно строго – черное, без рукавов, без горла, прямое и зауженное, чуть ниже колена. Зато сзади от талии наверх – только паутинка из атласных лент. Голая спина. Никакого белья. И под это платье мне достались такие же, состоящие из тонких глянцевых ремешков туфли на головокружительной шпильке. Я только немного подкрасила ресницы и залачила волосы, разделив их пробором. Даже папа не нашел к чему придраться, разрешил мне выход на люди. А папа у меня очень строгий. А вот Пашка взбесился. Такого дикого приступа ревности я не видела…никогда. Мне пришлось уйти домой сразу после торжественной части. Я переоделась и вернулась уже в более традиционном виде… Но это было уже неважно. Потому что буквально каждое его слово дышало ядом, даже Марио, которая меня не любила особенно, сказала Пашке, что он ведет себя отвратно… Можно пропустить, наверное… я не ждала его ни на следующий день, ни через день, ни через неделю… но когда он не появился через месяц, я спросила у Грея, куда он подевался и услышала, что Паблито уехал и просил не говорить мне… куда…
– Все? Вряд ли…
– Он пропал на полтора года. Грей виделся с ним. Пашка сбежал в Калининград. Жил там, работал, лечился… Ни разу за все время не наведался в город, не позвонил, не передал с Серым даже «привета»…
– Ты ждала?
– Да, ни боже ж мой… Нет. Такого не было. Но я о нем думала. Больше всего о том, почему он так жестко отправил меня в игнор. Т.е. было бы понятно, если б я так поступила… но он… меня обидел… и возненавидел так, что даже не пожелал проститься.
– Ты утверждаешь, что не могла читать его мыслей, но как ты поняла, что он тебя возненавидел?
– Потому что я… в некотором роде являюсь зеркалом… Всякий раз, когда я принимаю человека близко к сердцу, я копирую… отражаю его чувство ко мне… С Лю я вела себя так, как нравилось ему – предлагала и надеялась. С Джеем – дарила бескорыстно все, на что была способна. С Калининым – топталась, переминалась с ноги на ногу, от ненависти к любви и обратно. И поскольку я сама пару месяцев без гнева и ненависти думать о нем не могла, то предположила, что это было отражением его отношения ко мне…
– А за что… За что он мог тебя ненавидеть?
– Во-первых – за то, как я выглядела на выпускном. Слишком большой контраст между тем, какой он привык меня видеть, и… он, я додумалась до этого только позже, он, увидев меня особенно хорошо выглядящей, решил, что является только первой ступенькой, что я никогда не буду только его… Во-вторых – за то, каким он становился рядом со мной, за неконтролируемую жестокость. А в-третьих – я опять сбежала… ночью из запертой квартиры, от которой у меня не было ключей. Это – если по фактам. И кроме того… никогда не было просто и нудно... Тебе непременно что-то приснится на эту тему. Не сомневайся. А я, с твоего позволения, продолжу. Я поступила в институт и первое время была занята тем, чтобы создать о себе хорошее мнение. И у преподавателей, и у сокурсников.
– Очень продумано.
– Не очень. На фоне того, как меня колбасило, я просто обязана была взять себя в руки. Так что я держалась очень корректно – малейший рецидив, и я сама себя снова и снова жестко форматировала, вытравливая из себя стервозность. Первой реакцией моей на самое невинное замечание была агрессия. Я так отточила с Калининым свой язык, что мне проще давались ирония, сарказм и язвительность, чем нормальное, спокойное и вежливое общение. И прибавь к этому еще ведьмовскую способность видеть самые уязвимые места собеседника… Гадости в автоматическом режиме, не задумываясь о произведенном впечатлении, о последствиях, о том, какую причиняю боль. Понимаешь?
– Очень хорошо. С этого и началось... С того, что я сказал, что ты играешь словами, делая все вокруг себя грязным.
– Прости. Последние полгода я находилась в очень тяжелой ситуации и… Прости, еще раз…
– Ничего. Я готов слушать дальше.
– Итак, я старалась вести себя хорошо. Дружб близких особенно ни с кем не поддерживала. Я просто не способна была впустить кого-то. Я помнила, что Калинин предсказал, что раньше или позже я оголодаю и начну искать новые неприятности на свой нос, но я оголодала нескоро, примерно к марту. А перед тем… Если я не сидела в технической библиотеке, или в архивах ассоциации магов, или на лекциях, я чаще всего валялась у себя в комнате и передумывала какие-то особенно острые моменты из нашей с Пашкой «личной» истории. И на расстоянии они казались мне наполненными другим совсем смыслом, не тем, какой я видела в них, когда они происходили в реале.
– Каким?
– Ну… был один интересный эффект от моего воздействия на Пашкин организм. Чем больше я чистила его от меди, тем явственней в Калинине говорила совесть. Я не… сразу это поняла. Я ж не врач, в конце концов, чтобы знать о таких последствиях хелатирования. Короче, однажды, за неделю до моего выпускного, я решила сполоснуть чашки, оставшиеся от вечернего совместного чаепития, и обнаружила, что раковина переполнена грязной посудой. Я перемыла примерно половину, когда Паша меня остановил. Сказал, что займется этим сам и даже кое-что помыл. Я сидела там же, на кухне, когда он вдруг встрял, выключил воду, собрал все, что оставалось в мойке, и грохнул это в мусорку. А потом развернулся ко мне и с ненавистью сказал, что я – дурочка. Решила, что могу приручить плохого парня, сделать его лучше. И это правда, отчасти. Он изменился из-за меня, ради меня. «Но дело в том, что от меня осталась только слабая, уродливая форма, в которой больше нет злобы – только разочарование. А еще – надежда. То, чем я живу каждую минуту – ты. И это страшно, каждый миг своей жизни ждать, когда ты появишься и заполнишь все вокруг светом. Я бешусь от мысли, что обречен на зависимость от тебя. И еще больнее от того, что я знаю – ты хороший человечек, ты не решишься оставить меня. И ты тоже меняешься. Я не могу научить тебя ничему хорошему, я могу только вывалять тебя в грязи…» В тот момент я впала в ступор, я просто не знала, что сказать, чтобы не ранить его, и потом я пугалась, когда начинались эти психи. Мне… непонятна и неприятна была жуткая его потребность в откровенности, на грани неприличия честность, и я пряталась в себя. Очень тяжело соответствовать… такому доверию. Особенно, имея тайну, которую я не могла открыть ему, особенно, понимая, что, по сути, он прав. Мы меняли друг друга. И я менялась не в лучшую сторону. Я оттачивала с ним то, что соответствовало моему характеру – жажду разрушения, выплескивала на него суть своей магии, но без магии… И точно так же он становился лучше, по крайней мере он начал осознавать, когда поступает плохо… и это убивало его. Я убивала его… Так вот, в ту самую минуту, когда он говорил мне все это, я думала только о том, что мне надо замышковаться и перетерпеть, спрятаться, переключить внимание Паши на что-то приятное… Потому что, кроме всего прочего, он хотел еще и обидеть меня, обвинить, как он с самого начала это делал, в том, что я что-то сделала с ним. И это было правдой. Только я тогда не знала, что мое слишком заинтересованное отношение к кому-либо, кончается плохо.
– Что ты хочешь сказать?
– На таких, как я, лежит проклятие. Мы уничтожаем тех, кого любим. Я не знала о проклятьи. Тогда.
– А сейчас?
– Сейчас… в начале года я его сняла.
– В этом причина того, что ты выглядишь, как после болезни?
– Более или менее.
– Что же «более»?
– То, что я сняла проклятие, связавшись с таким же магом, как я. С разрушителем. Я опробовала эту магию на себе и не поддалась ей. Но… было тяжело… Ладно, вещаю далее… Чем дальше я отползала во времени от нас с Пашкой, тем чаще меня посещали озарения относительно истинных мотивов его поведения, и тем больше я убеждалась в том, что он сделал то, что сделал, ради меня. Я имею в виду… уехал. А еще я приходила к мысли, что я – самовлюбленная идиотка, которая без своей ведьмовской силы ни на что не способна. Диагноз Пашкин не повод списывать на него все неприятные моменты… и не повод относиться к Калинину, как к больному… жалеть его, утешать, сглаживать острые углы, и при этом презирать… я не могу подобрать слово… наверное, подойдет… постоянный душевный стриптиз. Он был немыслимо скрытным, но ему было противно ограничивать свои чувства, и он приучил меня к тому же… и за всю свою жизнь потом я только раз встретила подобную же искренность. Калинин открылся мне так, как открываются лишь однажды. Он вслух признал, что уязвим передо мной, но я услышала только обвинения… будто он переложил на меня всю ответственность за то, что с ним происходит.
Он любил Вертинского. У него было несколько старинных пластинок, которые он ставил фоном ко всему, что делал дома. А еще он пел. Самое свое любимое. С точностью до тремора в голосе, до вздоха копируя исполнение.
Ася прокашлялась и запела сама, искусно подражая грустному Пьеро. «И вот мне приснилось, что сердце мое… не болит. Оно – колокольчик… фарфоровый… в желтом… Китае. На пагоде пестрой висит и тихонько… звенит, в э-ма-ле-вом небе дразня журавлиные ста-и. И тонкая девочка в платье… из красных шелков, где золотом вышиты осы, цветы и драконы… с поджатыми ножками, тихо, без мыслей, без слов… вни-ма-тель-но слушает… легкие… легкие зво-ны…» она так чисто попадала в ноты, так лихо прыгала по терциям на распевках сверху вниз, что у нас с Данькой защемило что-то в самой глубине, будто действительно печально и легко переливался маленький хрустальный колокольчик.
– Я подсела на Вертинского сама и подсадила еще нескольких близких друзей, вроде Лю… вроде твоего шефа, Корнилова… Ндя… Илья в тот период был единственным, кто мог до меня достучаться. Мы учились на разных факультетах, но несколько лекций у нас пересекались. Мы сидели вместе. Иногда у меня случались провалы, я попадала в плен к собственной тоске по Калинину и тогда… какие-то фразы, мысли, слова… мучили меня, пока я их не выплескивала на бумагу, а не в чьи-то уши. Я завела специальную тетрадочку, куда записывала эти вирши, а потом переводила их на английский, потому что очевидная с первого взгляда боль на чужом языке становилась уж не столь явной, пряталась за иностранными словами. Когда такое происходило во время занятий, я брала потом переписывать лекции. В том числе и у Лю. Сначала он не обращал внимания, но настал день, когда Корнилов спросил, зачем мне нужны его конспекты, если я рядом сидела. Где-то уже во втором семестре, ближе к весне, он мою тайну вычислил и тетрадь ту отобрал. И не возвращал так долго, что я с отчаяния заимела себе уже новую.
Лю познакомил меня с… командой музыкантов, с которой я потом несколько лет играла. Мы дружили, моя сестра встречалась с нашим соло-гитаристом, я обросла массой интересных знакомств.
– Стоп! Мы знакомы больше месяца, а ты еще ни разу не упоминала о сестре?
– Ее зовут Рита, она моложе меня на два года. Ведьма, если б захотела, была бы сильнейшей в своем поколении, но она магию не любит. Обитает она с весны в Лондоне и, примерно столько же, со мною не общается.
– Я перестал удивляться.
– И правильно. У меня нет настроения объясняться на эту тему.
– И что там про музыку?
– Мы никогда не хотели публичности, нам было хорошо и весело друг с другом. Творчество… поначалу было мукой, но потихоньку мы сыгрались, приобрели приличные инструменты, аппаратуру. Хотя петь я так и не научилась. Подражать – да. А вот собственного тембра не нашла. Кроме Ильи… был в нашей команде в первое время парень, звался Макс. Он был магом, только он этого не знал тогда. Мы… встречались несколько месяцев…
– Когда ты оголодала?
– Нет. Позже. Осенью. На втором курсе, когда у меня умерла бабушка. Оголодала я по весне, и все, что я искала… и находила в горизонтальном направлении, было ненадолго и поверхностно. Я другого не хотела. Летом… у меня умер дед. Очень тихая, светлая смерть. А бабуля после этого немного сошла с ума. Она была ведьмой, кроме меня за ней некому было присмотреть… так что три месяца я провела безвылазно рядом с ней. А Макс… у него большая и дружная семья, как у твоего приятеля Таша. И он очень добрый. Он привык заботиться обо всем, что попадает в сферу его интересов, и это – веление его души, а не долг, не обязанность. Все так обыденно, легко, и без… отдачи. Ему было пофиг, если я не смогу с ним расплатиться за помощь, понимаешь?
– Да.
– Он очень помог мне. И какое-то время я была ему благодарна. Я инициировала его, постаралась сделать этот процесс максимально приятным для нас обоих. Но… ни он, ни я не нуждались тогда в длительных и постоянных связях, так что уже после нового года я оказалась снова свободной.
Мы репетировали у Макса, у его родителей был большой дом, который они постоянно строили и перестраивали. Над гаражом – большая пустая зала, где Максимкин папа планировал сделать биллиардную, но уступил ее сыну. В тот год молодежный отдел при администрации объявил, что в мае планируется большой рок-фестиваль, и мы всерьез думали подать заявку на участие. Только нам особенно нечего было показывать. Сашка, наш лидер, автор большинства музык, потому и выбрал меня в команду, что я писала англоязычные тексты. Русские тексты он презирал до глубины души, но команда, которая непонятно о чем поет, вряд ли бы заинтересовала публику…  я лучше дальше буду показывать…
 Мы увидели просторную, светлую комнату, обшитую вагонкой от пола до потолка, с громадным окном с низким подоконником. На подоконнике сидела Рита и корчила рожицы Максу, который прятал за колонку канистру с пивом. Аська стояла напротив Сашки, насупив брови, а тот изображал на гитаре нечто типа «джан-джан-джан» на одном аккорде. Лю и Верижниковы, сгрудившись кучкой над столом, пытались спаять многажды порванный провод.
– С чем нам выступать, Саня? Никто не понимает, о чем мы поем.
– А не пиши таких сложных песен…
– Хорошо. Предложи что-нибудь, хоть примерно…
– Ну, вот… Хэй, хэй, хэй! What the day? Hey! Hey! Hey!
– What you say? When the sun go doun lets go play!
– Ну, можешь же, когда хочешь!
Они перемигнулись, и Аська взяла Максову гитару, чмякнула ногой по педали фуза и устроила теперь уже «джан-джан-джан» сама, со сбивкой, в контрапункт Сашкиному. Компания в углу оторвалась от своего занятия – Глеб с Олегом отправились к своим инструментам и… Ритка закрыла уши руками и закатила глаза.
– Макс! Ма-а-акс! – с лестницы послышался голос Максовой матушки. – Макс, к тебе пришли!
– Пусти наверх, мам, пожалуйста.
Макс пересек комнату и встал у перил, улыбаясь тому, кто поднимался ему навстречу, но остальные даже бровью не повели, только Ритка чуть поерзала на подоконнике, как маленький беспокойный зверек, насторожилась, развернулась к лестнице. Ася, с трудом доставая до струн слишком низко висящей гитары, отыграв-отпев квадрат, сделала остановку, подтянуть ремень под свой размер, и в наступившей тишине сказала: «Не, Сань, не могу – примитив».
– А мне понравилось. Особенно «lets go play!»
На мгновение Ася побелела, а потом обернулась. Паша, поднявшийся уже в комнату, легко и язвительно улыбался, глядя на нее в упор. Сафина сделала шаг, другой и резко ткнула Калинина маленьким кулаком в солнечное сплетение. «Ты ехал лечиться? И это так ты лечишься? Да? Так? Что ты сделал с собой?» Она говорила одними губами, ее слышал только Калинин. Выражение его лица сменилось несколько раз, а потом он ответил ей, так же беззвучно: «Не устраивай сцен, родная… Позже».
– Ок! – Ася отвернулась от Паши, посмотрела на своих друзей. - Рекомендую тем, кто впервые видит этот ужас – Паша Калинин. Редкая сволочь, но сволочь честная. Какую бы гадость он вам про себя не рассказал – можете смело верить. Все так и даже хуже.
– А если он станет говорить гадости о тебе? – тихо буркнул из противоположного угла Илья.
– Я не стану, - отозвался Пашка.
– Даже если так – бить его не стоит. У Калинина мастерский разряд по боксу. – Ася засомневалась и немного склонила голову набок. – Кажется по боксу…
– Кандидатский. Ты думаешь обо мне лучше, чем есть на самом деле, Айс.
Ася сняла гитару, прислонила ее к колонке и ушла к Рите, предоставив Максу представлять Калинина дальше… Марго вперилась в Асю, та ответила ей прямым спокойным взглядом. «Откуда ты его знаешь? – Он – лучший друг Грея и Марио. – И что у тебя с ним? – Понятия не  имею. Постоянно цапались. Пока он не уехал. – Ню-ню» Аська мелодично рассмеялась, показав на миг два ряда ровных мелких зубов. Ее смех не ускользнул от внимания Пашки. Но перехватить ее Калинин не успел – Ася собралась, обменялась парой фраз с Сашей и Ритой и ушла…
Она успела отойти пару кварталов по ледяным, горбатым тротуарам частного сектора, когда рядом с ней тормознула ярко-красная иномарка. Ася села на пассажирское сиденье.
– Оставь Макса, пожалуйста.
– Я не собирался подставлять твоего парня.
– Мы не встречаемся. Мы дружим.
– А он в курсе? Что вы всего лишь дружите?
– Зачем ты вернулся?
– Ты знаешь.
– И что? Думаешь, можно просто приехать и я тут же стаю? Соглашусь быть с тобой?
– Айс, я приехал месяц назад и все это время потратил на то, чтобы разыскать тебя… Что оказалось совсем непросто. Так что трудности меня не пугают.
– И как это должно быть? В твоем идеальном варианте? Ты же что-то такое думал? Репетировал перед зеркалом?
– Let us go then, you and I, When the evening is spread out against the sky like a patient etherized upon a table.
– Если прогулка, то пакруй, Паблито, машину. И пошли гулять ногами.
– Мне не хотелось бы пугать тебя, Ась, но… я не… чудом будет, если мы доедем до дому без приключений. Я не… очень хорошо себя чувствую…
– Млять, и выглядишь – краше в гроб кладут. Дохлятина, а все… туда же.
Пашка, к Асиному удивлению, рассмеялся.
– Если б ты знала, как мне тебя не хватало!? Среди этих утонченных, псевдоевропейских, калининградских девочек я так и не встретил ни одной, кто бы так ясно, точно и откровенно выражал свои мысли. Меня тошнило от притворства, вежливости и ханжества…
– Однако, готова поспорить, что, закрыв глаза и уши, ты нескольких из них осчастливил?
– Ты ревнуешь?
– А ты? К кому больше? К Лю? К Максу?
– Я не трону их, обещаю.
– Ты и не должен.
Какое-то время они молча ехали по направлению к Пашиному дому. Припарковавшись, Калинин помог Асе выйти, и на мгновенье задержал ее руку в своей.
– Зайдешь?
– Поздновато спрашивать.
Калинин не врал. Он действительно чувствовал себя нехорошо – сразу после того, как разулся, ушел в большую комнату и рухнул на диван. Аська прошлась по квартире.
– Здесь до сих пор пахнет, как в нежилом помещении. Я проветрю? Не против?
– Нет. Делай, что хочешь.
Сырой, холодный мартовский воздух наполнил пространство. Ася повозилась на кухне, заварила чай, немного прибралась.
– Айс!
– Да.
– Ты что это? Решила угнездиться?
– Я о тебе забочусь.
– Я думал о другом.
– Я не готова.
– Ась, я знаю, что… нельзя пропасть на полтора года и начать ровно с того места на котором остановились. Я не надеюсь на это. Но…
– Тебе хуже… чем было… я вижу. Только всякий раз, когда я вмешиваюсь в твою жизнь, у тебя просыпается совесть. Что приводит к тому, что ты ловишь клин, будто дурно на меня влияешь. Что будем делать? Жить? Или мучиться дурацкими клинами?
– А как ты вмешиваешься?
Аська села на пол рядом с диваном и закрыла глаза.
– Я облегчу тебе задачу, Сафина. Кое-что расскажу.
– Что?
– В конце прошлой осени я решил, что мне надо заняться спортом. Снова. Мне нельзя ничего… делать, поэтому я искал что-то вроде… гимнастики. И попал на занятия йогой. Вел их один прикольный парень. Американец. Очень хорошо говорит по-русски. Так случилось, что мы отмечали потом новый год в одной компании. Он вытворял такие вещи… интересные.
– Он много пил?
– Кто?
– Джей. Джеймс Альто.
– Он не был пьян, если тебя это интересует, когда мы с ним беседовали.
– Я спрашивала, много ли он пил?
– Да. Очень. И вокруг него вились девчонки, но он их не видел. Он веселил их, показывал всякие фокусы. Он на спор прошелся по перилам балкона, ни за что не держась… Я один не впечатлился его подвигом, он вспылил. И я сказал, что знаю одну девочку, которая запросто выходит из дому с третьего этажа по балкону. А он сказал, что эта девочка может еще и не такое, что проще перечислить, что эта девочка НЕ может, чем то, что она может… Так чего же ты не можешь сделать?
– Я не могу вылечить тебя. Не могу прочесть твои мысли. Не знаю, как вести себя, чтобы ты мне верил…
– Я серьезно.
– И я. Не смотри на меня так, Паш. Я знаю твою тайну. И считаю, что будет честно, открыть свою. Я…
– Ведьма?
– Вроде того.
– И чем это мне грозит?
– В данный момент тем, что тебе резко станет лучше. Физически. Клетки головного мозга чистятся дольше… чем все остальное. Так что, если хочешь сделать какую-то гадость – делай сейчас. Пока совесть спит. Пока тебе не больно.
– Почему ты в первую очередь думаешь обо мне?
– Со мной все будет хорошо.
– Откуда эта уверенность?
Аська усмехнулась и вытянула из-под шкафа на свет божий смятый, забытый незнамо сколько лет назад фантик. Без рук. Только силой мысли. Подвесила его перед Пашкиным лицом и развоплотила. Медленно.
– И ты так… мне помогаешь?
– Примерно, только… как под микроскопом с сильным увеличением… Паш, мне не… сложно. Ю велкам….
– И… после всего… ты все равно будешь это делать.
– Проживешь чуть дольше…
– И ни разу ты не дала понять, что можешь уничтожить меня, только подумав?
– Зачем? Разве это могло что-то изменить? Ты не стал бы мучить меня, если б знал, чем это тебе может грозить? Я много раз говорила тебе, что я здесь добровольно.
– Но зачем тогда терпела?
– Потому что моя сила – гнев и разрушение. И очень важно уметь сдерживаться… Так что ты для меня – нечто вроде полигона, где я могу точно определить предел моего терпения. Не злись… Вставай, Паблито.
– Зачем?
– Твое время заканчивается. Что там в твоем хитром плане еще? Я здесь. Чем должен был кончиться этот вечер?
– «Небо в зареве вечернего огня распростерлось, как больной в плену наркоза». Нет желания узнать? Что чувствует больной под наркозом.
– Почему бы и нет.
Тут картинка перед нами поплыла, я подумал, что это Ася… но выкинул нас Данька.
– Ты шутишь?
– Нет, так и было.
– Приезжает парень, который испаскудил тебе все, что только можно, предлагает вмазаться, и ты говоришь «да»?!?! Это глупо!
– По-твоему.
– По-любому.
– Глупо было бы отказаться. Дань… это мой только опыт, и Паша не был первым, кто предложил мне… Попытки были, только я ни разу не… на меня ничего не действовало.
– Почему?
– Из-за самоконтроля.
– А с ним подействовало?
– Да. Я доверяла ему. Глупо… по-твоему.
– Как он догадался, кто ты такая?
– Я говорила, что сложно скрывать от близких… Он искал меня, следил за мной месяцами. Главной причиной того, что я вызывала у него состояние когнитивного диссонанса, было мое бесстрашие, равнодушие к боли… Есть вещи, которые ты можешь принять в том, кого любишь, есть то, что тебя восхищает, с чем-то ты просто миришься, но… ты можешь хоть как-то объяснить, откуда берется та или иная черта характера. Паша не мог понять, почему я уверена в том, что я уцелею… рядом с ним… Проницательность моя или исчезновения из запертой квартиры – не главное… И Джей, напившийся до поросячьего визга, устроивший парад чудес на Новогодней вечеринке, подтвердивший факт нашего знакомства – тоже. Главным было другое… Паша чувствовал меня, как я чувствовала его… не могла прочесть его мыслей, но знала, что он мечется… Когда близость настоящая – энергетически это выглядит, как прямой канал связи – чтобы знать, не нужно спрашивать, нужно просто поверить собственным ощущениям.
– Бред. Так можно до паранои дойти.
– Можно. Но… давай, Данька, честно. Вот… твой проект мечты, твой дом… там есть такие моменты, очень продуманные, но знать о них может только женщина, которая имеет опыт проживания в частном доме и не чурается домашней работы. Как я это поняла? Не знаешь? И… сознайся, кое-что подсказала тебе девушка? Та, ради которой ты и строишь этот дом? И более того – когда она тебе помогала, она надеялась, что ты думаешь о ней…
– Помолчи! Ты не имеешь права… Я… она не для меня. Я всегда это знал. Просто мечты…
– Не просто… эта может сбыться. Если ты приложишь чуточку усилий.
– Может, потому что ты так сказала?
– Дурище… Зачем ты ищешь… причины, чтобы не сделать… не поверить… Она не будет счастлива там, во Владике. Поговори с ней…
– Заткнись! Не лезь…
– Я просто спросила…
– Я тоже спросил, зачем тебе непременно нужно было согласиться на Пашино предложение. Только не говори, что ты хотела.
– Значит… помолчу.
– Нет, Ася. Ты обещала рассказать.
– Дэн… ты ведь не в теме. Все равно, что рассказывать слепому, как выглядит рассвет…
– А ты попробуй.
– Ну, вот смотри… знаешь, почему длинна нормального музыкального альбома – 45 минут? Потому что ровно столько длится приход… Черт, тебе плевать на музыку…
– Не совсем.
– Она никогда не значила для тебя…
– Неправда, может я не эстет, но…
– Я тоже не эстет. Ценители и эстеты спорят на тему Равеля и Дебюсси… хотя… это… попса… ну, по меркам позапрошлого века… Я не эстет. В музыке меня интересует только одно – энергетический посыл. Ни стилизации, ни качество исполнения, ни текст – только энергия, мощь, сила. Но… это – слишком я… слишком однобокая и эгоистичная позиция. А сумеречное сознание… оно гасит самость… позволяет посмотреть на то, что происходит вокруг тебя немного шире… с одной стороны. А с другой – наоборот – иногда нужно из массы версий вычленить одну, но учесть по максимуму всю информацию. 
– А без сумерек нельзя?
– Можно. Но так интереснее. Я не рекламный агент, призывающий… нет, как раз наоборот. И я не горжусь тем, что было дальше.
– Что?
– Я попала в зависимость. От Пашки больше, чем от стимуляторов. Но это – правда. Март и апрель мы провели вместе, разлучаясь только для того, чтобы увидеться снова. Он работал, я училась и ходила на репетиции, но все остальное время ... как провал… вихрь… Он не требовал доказательств того, кто я есть, но после первого же нашего совместного телепорта в Эдинбург, он научился на мне зарабатывать. Ты не помнишь, наверное, но тогда… импортные вещи ценились на вес золота, а деньги обесценивались раньше, чем их печатали. Калинин же был… самым прожженным барыгой из всех, кого я знала. И… даже в самое счастливое наше время он, прежде всего, думал о своей выгоде… Такой человек… Я говорила тебе, что телепортация – энергозатратное мероприятие. Так что я быстро выдыхалась. И иногда… только обещание нового кайфа могло вытащить меня из кровати. Первым забил тревогу Илюха… он пытался говорить со мной, но мне было все равно, что он там жужжит. И тогда он поговорил с Пашкой. И Калинин внял… взглянул на меня со стороны и решил устроить нам небольшой перерыв. Он должен был уехать на месяц в санаторий и взял с меня обещание, что я не стану его искать, что я тоже отдохну. 
В последний день перед его отъездом нас возле Пашкиного дома подкараулил один человечек. Отозвал Калинина в сторонку и долго о чем-то с ним беседовал. Я не обратила внимания – с Пашей постоянно кто-то о чем-то разговаривал, телефон в его норе вообще не умолкал. Поговорили и разошлись. Но вот после, когда я шла уже к себе, этот человечек подкараулил меня и… ограбил. Забрал то, что оставил мне Пашка, и еще сказал на прощанье, что доза великовата для такой крошки…
Это меня вывело из ступора. Я ничего, как всегда, никому не сказала. И когда вернулась домой, я снова и снова прокручивала произошедшее в голове, пока не поняла, что парень этот похож на меня, и на Пашку, каким он был еще несколько месяцев назад – изможденный, обессиленный, больной… Я решила, что пока Калинин в отъезде, я попробую соскочить. И это почти получилось. А еще я нашла того парнишку и избавила его от зависимости.
– Зачем?
– Потому что он был магом. И учился на программиста. Мир вокруг он воспринимал, как последовательность кодов. Он кодил пространство. Моя бабушка, которая была до того сильнейшей, не любила инициировать подростков и прошляпила Диму. Изменение в мироощущении совпало у него с первым опытом приема стимуляторов. Так что ему проще было списать действие магии на глюки… а когда глюки случались в здравом уме, он пугался и начинал думать, что сходит с ума. Ты знаком с этим состоянием, ведь так?
– Так.
– И точно так же ты знаешь, что новорожденные маги – жуткие параноики. Подозревают всех вокруг… И Димка Амельченко, так звали этого парня, если б я просто свалилась ему на голову и сказала, что все, что он знает об этом мире – штамп и иллюзия, он бы послал меня подальше и замкнулся в себе окончательно.
– Твоя бабушка была сильнейшей ведьмой в городе. А после ее смерти?
– Александр Лисовской. У него тогда была здесь квартирка, а теперь домик есть, чуть южнее… в области… Но Саныч, со своим «вне категорий» - очень ленивый. Он не любит ручки пачкать. Обычно он кидал мне видение и примерно объяснял задачу, а я уже разбиралась сама. Но, когда он подключался и привлекал меня, приходилось иметь дело с уже свершившимся недоразумением. Бабуля же предпочитала профилактику. У нее очень сильно был развит дар предвидения, и она болела за своих, заботилась о здешних магах. У меня на тот момент был неподтвержденный высший ранг, так что, фактически, я была сильнее всех местных, кроме Саныча… но я считала себя еще слишком юной и не хотела ответственности. Инициация Дмитрия Амельченко была первым моим самостоятельным шагом в качестве хранителя этого города.
– И как ты это провернула?
– Я просканировала весь ближний круг Димкин на предмет пересечения с моим, и нашла одного парня, он был знаком с моей сестрой, мы даже несколько раз общались и учились в одном инсте. Я подстроила все так, чтобы мы вышли после занятий вместе, поздоровалась, разговорила его, выяснилось, что мы оба являемся фанатами Филиппа К.Дика и Хайнлайна. Нашлась парочка книг в моей личной библиотеке, которые он хотел бы прочесть, я предложила зайти ко мне, пообедать. Слово за слово… Я позвала его на репетицию, он в ответ предложил прокатиться на слет байкеров. В неделю мы стали похожи на пару попугаев-неразлучников. При этом… даже не дотронулись друг до друга. Все было очень легко, мило, правильно и чисто… С Амельченко я сконнектилась довольно быстро – он удивился тому, что подруга Калинина, которую он ограбил, оказалась в числе приятельниц его одногруппника, но видя, как мы с Лешкой общались, расслабился, доверился мне. У нас была общая тайная беда, о которой Амельченко не с кем было поговорить, так что… это было просто. Я поиграла с ним немножко, избавила от зависимости, подготовила и сдала Санычам. Ему почти сразу назначили куратора, а уже через год он сдал допуск на первый уровень. Тут все завершилось благополучно.
– А тот парень? Леша?
– Уф-ф-ф… Мне опять же нечем гордиться. Его мысли я читала, как открытую книгу. Вряд ли он с самого начала влюбился в меня. Но чем больше времени мы проводили вместе, тем чаще он задумывался о том, что я значу для него. Я… почти соскочила, я восстановилась… но приобретенный опыт… я только вживалась в него и была очень восприимчива, я жила… в полную силу… весна, птички-пчелки, охапки сирени, которые Леша приносил мне… Его старая кожаная куртка и ветер в ушах, и то, как я обнимала его (вынужденно), когда ехала позади на мотоцикле… Все это кое-что значило для меня. Так же, как и недоверие моей сестры, когда она увидела нас вместе. Я его даже не хотела… но я словила весну за гриву. Дань, я не могу объяснить лучше.
– Он не нравился тебе?
– Нравился. О таком парне можно было только мечтать. Он… считал меня своей девушкой, при этом даже не поцеловал ни разу… Такого еще не было в моей жизни никогда. Я же жила в мире, где то, что ты спишь с кем-то, совсем не значит, что ты захочешь этого человека назавтра видеть… и меня мучила разница между нами, чем дальше, тем больше. Я не знала, как Лешка ухитрился сохранить эту чистоту в себе. Во мне чистоты не осталось... ровно столько, чтобы понимать, что я не имею права портить кого-то, как Пашка испортил меня.
А еще… у Леши была очень правильная, порядочная, любящая и мудрая мама. Она-то и положила конец моим метаниям. В конце мая, у Сашки на дне рождения… мы отмечали его на даче и остались там ночевать… мы с Лешей почти не спали… я – совсем не спала… Потом поехали на занятия, а после добрели до Лешкиного дома и заснули у него на кровати, чуть не впервые вплотную друг к другу… просто заснули. Проспали до вечера. Пришла Лешина мама, не стала нас будить, но нарочно громко что-то делала на кухне… Когда мы вышли, когда Леша нас познакомил, она вела себя крайне корректно и вежливо, но холодно. Она угадала меня с одного взгляда… так бывает, когда любишь и тревожишься. Я быстро ретировалась, но на улице шел проливной дождь, и я решила переждать его в подъезде. Я курила и слушала, что говорит Лешке его мама… обо мне. Стены в панельных домах картонные. Она не ошиблась ни разу… Первой моей эмоцией был гнев – кто она такая, чтобы судить обо мне… но я умею сдерживаться, умею слушать… Она не пыталась меня очернить, просто рассказывала сыну, почему он мне не подходит, или я ему не подхожу… Она была права, но я с Лешкой испытала то, о чем мечтала – мы сближались так естественно, чисто, красиво и нежно, и ни разу за все время во мне не шевельнулась даже моя беда… я не хотела его, но наверное могла бы со временем… я просто наслаждалась нормальными отношениями без злобы, боли… как и сказала когда-то Паше. Но я была ядом…
Я промокла до нитки, пока добиралась до дома, но не воспользовалась портом. И нарыдалась за всю жизнь, нажалелась себя… а когда перешагнула порог, услышала телефонный звонок. Это был Калинин. Предупреждал, что приезжает.
– И?
– Я не виделась больше с Лешкой. Сначала скрывалась, а потом перестала. Прости, Дэн… Я устала, может быть прервемся?
– Да. Пожалуй… Поздно. Что планировала делать на неделе?
– Еще не думала. Оставайся, если хочешь…
– Не. Раз уж я освоил телепорт… ночевать буду дома. Покойной ночи.

****
Между желанием и содроганием.

В ту ночь Дане снился Калинин. Точнее ему снилось то, что Калинин видел вокруг себя в тот период, о котором рассказывала Ася. Сон возник сразу же, как Даня закрыл глаза. Пашка сидел на дюне, прислонившись спиной к какой-то посеревшей коряге, а рядом с ним лежал, подложив руки под голову  Грей.
– Ну что там? Когда ваша свадьба?
– Тут заминка… кажется… у Марио кто-то есть.
– Я тебе всегда говорил, что она тебя не любит.
– Нет, дело не в этом. Она влюблена в кого-то… я, правда, так и не понял, кто это может быть, но я не сомневаюсь…
– И что?
– Не знаю. Дело в том, что я тоже… Мне нравится одна девочка.
– Девочка?
– Ну, она еще школьница, такая… хорошая, порядочная, добрая. Знаешь, о себе совсем не думает, всегда ставит интересы своих родных и близких перед своими…
– Красивая?
Грей передернул плечами.
– Не знаю… Не очень. Просто… милая… Они с Мариной – троюродные сестры, или что-то вроде…
– И что тебе в ней? Что тебе делать с этой малолеткой? Жениться на ней нельзя, трогать – тоже. Ждать и беситься?
– Ты же не ждал…
Пашка скользнул по Серегиному лицу коротким испуганным взглядом и замолчал. Серега потер нос и привстал, перекатился на бок, подпер голову рукой.
– Иногда мне кажется, что моя Верочка похожа чем-то на Асю. Такой же ласковый, любопытный котенок, какой Сафина была в старших классах.
– Ты ее вообще знаешь? Ласковой Айс никогда не была…
– Калинин, она зеркалит. Обезьянничает, копирует поведение того, с кем общается.
– Лучше б она копировала меня в другом…
– В чем? По-моему, уж дальше некуда. Зачем ты еще и в наркотики ее втянул? Зачем?
– Серый, ты мой друг, и я тебя очень люблю, но послушай…
– Нет, это ты послушай – я не посмотрю, что ты мой друг, если ты обидишь ее… Ты гробишь ее, разве ты не видишь? Сам с собой делай, что хочешь, но Асю не тронь, понял?
– Я не могу… Сереж, пойми и ты: тридцать пять – мой предел. Мне не надо копить, откладывать, строить планы, не надо думать о будущем. Я живу сегодня и в этом «сегодня»… если нет Аси, самое лучшее – те золотые сны…
– Но она есть, если я все правильно понял. Ты заполучил ее, наконец-то.
– Когда ты видишь «свою» девочку, я думаю, тебя переполняет желание дать ей все, ты хочешь поделиться с ней самым дорогим, удивительным, важным для тебя.
– Но некоторых вещей лучше ей не знать…
– Тогда… ты лукавишь, и она не для тебя.
– А Ася – для тебя? Она заслуживает именно этого? Ее предел – тридцать пять? Нет. И ты это знаешь.
– Как она?
– Не знаю. Я не видел ее.
– Я звонил ей несколько раз, но не застал. Передай ей, что меня выписывают, и через неделю я буду дома.
– Пань, отпусти ее.
– Я счастлив с ней. Ты это можешь понять? Неужели в своей никчемной, бестолковой жизни я не заслужил хоть немножко счастья? Ты даже не в состоянии себе представить, что я чувствую, если имею сразу и ее и… все остальное… и ее на той же волне, что и я сам. Это похоже на… храм, в котором кто-то слышит мои молитвы, даже те, которые я боюсь произнести… У меня нет будущего, но когда она рядом, я начинаю верить, что у меня есть шанс на счастье…
– Когда ты уехал, не в этот раз… я видел, как ей плохо, но я гордился тобой. Даже думал, что ты, в кои-то веки, решил сделать что-то хорошее. Но сейчас – Паш… она – добрый человек, хоть это не очень-то заметно… она не оставит тебя. Ты понимаешь? Она не сможет. Я не знаю, что ты должен сделать, чтобы она разочаровалась в тебе… Но, пожалуйста, подумай… она еще не понимает, она моложе нас с тобой, но… если ты не уйдешь, ты ведь и так уже изменил ее… я не могу понять, почему она так слепо верит тебе, идет за тобой, пробует все, что ты ей предлагаешь… Она доверилась, но ты не достоин ее доверия… она ведь не знает, что ты ехал сюда к той доктоше, с которой жил последний год. Как ты можешь?
– Хорошо, Грей. Я сделаю то, что ты просишь, но тогда… баш на баш. Я откажусь от своей девочки, а ты – от своей. Ты ведь, если разобраться, тоже ничего хорошего не сможешь ей дать, ты тоже испорчен… Согласен?
Грей помолчал немного, подумал и кивнул.
– Почему?
– Что?
– Почему ты ценишь Аськино благополучие выше моего? И выше своего? Что она такое?
– Она – мой друг.
– И я.
– Но она младше нас, разве нет? Ей сейчас столько, сколько было тебе, когда ты узнал о своем диагнозе. Все, что ты понял о себе, ты понял тогда и чуть позже... Все, что она когда-либо поймет о себе, происходит сейчас. И ты хочешь, чтобы она навсегда осталась такой?
Дане казалось, что он спал не больше нескольких минут, но когда он очнулся, уже светало… Он заварил себе кофе, соорудил бутерброд и по своей давней привычке выскользнул за потайную калитку, спустился по лестнице к реке, сел на одну из ступенек. «Извиняешься? Ведь так? – спрашивал Данька у собственного отражения. – Пытаешься объяснить, почему так поступил с ней? Мне не нужно этого знать. Я не смогу изменить своего мнения, не смогу простить человека, который ни разу не видел своего сына». По воде прошла рябь, показалось, что тот, кто смотрел на Дэна из зазеркалья, чуть улыбнулся. Данька укусил бутер. «Что я сам о себе думал в восемнадцать? Да ничего. Жил здесь с дедом. Было место, где поспать. Были деньги на транспорт и на пару пива для себя и для Таша. Когда дед умер, стало тяжко. Отчим звонил раз в месяц, спрашивал, что мне нужно, отдавал какие-то шмотки свои, старый ноут подарил. Мама звонила раз в неделю, говорила: «приходи, хоть… помыться». Нормально вроде. Только был этот рассыпающийся, разваливающийся на части старый дом, который проще снести, чем ремонтировать. Я стал тем, кто я есть именно тогда. Грей был прав. Разговоры, интересы друзей и подруг стал оценивать через призму рациональности. Мечты считал блажью, пустопорожним сотрясанием воздуха. Все, кроме своей. Но о своей – молчал. Доверил только Нине. Да еще – Аське спьяну».
– Дью?
– Да…
– Ты всегда со мной?
– Почти.
– О…
– Если тебе неприятно… просто выгони, запрети.
– Ты говоришь, что она заблокировала воспоминания о моем отце?
– Красивый блок был… незаметный совсем.
– Но Калинин действительно повлиял на Асю.
– Да. Я давно приглядываю за ней. Лет двадцать с хвостиком. И много раз замечал несоответствия, пробелы… ее любовь к БГ, Вертинскому, King Crimson – это от Пашки. И равнодушие к спиртному. И фраза «не ладняйте горбатого к стенке», или «нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели», и ехидство, агрессия… и привычка прикуривать после близости две сигареты сразу и передавать одну из них партнеру – кое-кто бесился много лет, пытаясь узнать, от кого она этого нахваталась.
– Паша не сделал того, что обещал Грею?
– Не знаю. Т.е. я знаю, что они расстались. И в процессе она отказалась от наркотиков, а еще инициировала Илью… тоже мимоходом. Но… по счастью, не только Калинин влиял на нее.
– Почему… почему она не понимала, что он – урод? Почему позволяла так обращаться с собой?
– Ты помнишь момент, когда стал самостоятельным? Когда понял, что никто ничего за тебя не решит, кроме тебя?
– Ты имеешь в виду… когда я понял, что никому не нужен?
– Да.
– Помню, именно тогда я взорвал свой дом. Когда понял, что я очень хочу хоть какой-то заботы… участия. Чтобы кто-то думал обо мне. Помогал советом, подсказывал.
– Аська… впервые столкнулась с тем, что никто не примет за нее ее решения еще будучи ребенком. И всю свою жизнь после она отчаянно хотела найти того, кто примет ее, кто захочет что-то решить за нее. Когда вы вчера вечером встретились, перед этим… она шла и думала: «кто бы привел меня в чувства?»
– И встретила меня… как ответ  на свой вопрос. Забавно. А Паша решал за нее?
– Он предлагал ей то, чего она не знала… не могла узнать в рамках своей семьи, среди знакомых, в школе, в институте… Как ты узнаешь, кто ты, если находишься в тепличных условиях? Среди хороших, доброжелательных, порядочных людей? Он испытывал ее собой… он стал таким, как был… не вдруг, вынужденно… но он был очень искренен в том, что делал. Среди всех Асиных знакомых он был самым «настоящим», потому что у него не могло быть будущего, и это ее привлекало… Не то, что у него не было будущего, а неподдельность и безоглядность… кураж, искренность, азартная, пятиминутная готовность к любому движу… Он торопился жить. И он действительно принял ее… он хотел ее всю… с магией, с постоянным голодом, с довольно своеобразной манерой общаться.
– Откуда ты знаешь?
– Не только ты контактируешь с ним.
– Ты скажешь Асе?
– Я не трансформатор… не переводчик.
– Я могу ей сказать, что Грей подбил Пашу расстаться с ней?
– Выслушай сначала, что она скажет…
Данька доел бутерброд, отставил на ступеньку чашку и спустился по лестнице прямо в реку. Вода была теплой, ласковой. Дэн плавал минут двадцать, стараясь не попасть в омут с водорослями. Где-то на другом берегу в парке просыпались птицы, в тишине раннего, летнего утра отчетливо слышался плеск играющих на мелководье бобров. Даня уплывал вверх по реке, а потом ложился на спину, и его сносило течением до самого дома. Ему нравилось ощущать свою невесомость, нравилось разглядывать розовеющее небо сквозь ветки ракит, было в этом что-то необыкновенно приятное, напоминающее один из первых его снов об Асе, тот в котором он тонул в янтарном свете… В его собственной жизни ни разу не было ничего похожего на то, что чувствовал Калинин. Даже когда он думал о Нине, Даня никогда не заходил так далеко. Калинин воспринимал весь мир через свое чувство, он растворился в нем… и Данька вдруг понял, что если бы ему довелось хоть раз испытать что-то, отдаленно напоминающее отношение его отца к Асе, он не смог бы отказаться от такого… Точно так же Дэну не хотелось вылезать из воды. При мысли о том, что воздух гораздо холоднее, Данька пугался, его начинало знобить в предвкушении.
– Это нужно сделать, в конце концов…
Он нащупал ногой ступеньку, начал подниматься. Его обожгло холодом, кожа покрылась мурашками, Дэн подхватил свою кружку и помчался к домику, сорвал с двери душа полотенце, начал растираться, сбросил мокрые шорты и нырнул под одеяло, только это не помогло. «Надо успокоиться, сосредоточиться… Дью? Как это было? Как он смог? Просто перетерпеть… выдержать…»
– Добавь еще к этому его зависимость и то, что он был гадом, ставящим свои желания на первое место в любом раскладе.
– Так значит… это она…
– Думаю, что она, хотя тоже невероятно…
Весь день Даня думал о том, чтобы побыстрее наступил вечер, чтобы он смог увидеть Асю. Его не впечатлило даже известие о том, что на банковскую карту упала первая в его послужном списке зарплата. Их отпустили на полчаса раньше, чем полагалось, поэтому уже к половине шестого Киреев был в холле офиса, ждал Асю с работы… Мимо него процокала Таня, Аськина помощница, скривившись, наморщив нос. Только возле двери она смилостивилась и буркнула: «Лучше бы тебе дойти до кабинета. У Аси Викторовны посетители и, вероятно, надолго…» Даня поблагодарил девушку и пошел по коридору. Еще издалека, не особо вслушиваясь, он различил звук беседы. Ася лишь изредка что-то коротко говорила, в основном он слышал истеричный женский голос, меняющий интонации от командирских до умоляющих, да еще что-то басовито бубнил мужчина.
– Асенька, ты имеешь влияние на них обоих, пожалуйста, уговори Илью сделать, как мы просим. Это же безумие. Он совсем не думает…
– Раиса Семеновна, я тоже не в восторге от тех черно-лиловых пальм на обоях, но Эдик все утвердил сам, вплоть до марки бытовой техники на кухню. И торопить Илью не стоит. Срок сдачи – середина октября. Другого не ждите. Летом мы строим. А зимой занимаемся отделкой. Ваш сын знал, что так будет.
– Но разве нельзя войти в наше положение. Поговори с ними.
– Я вам сочувствую, но – нет.
Даня постучал о притолоку и шагнул в проем двери. На кожаном диване под окном сидела пожилая, колоритная супружеская пара, перед ними на низком журнальном столике стояли маленькие, почти пустые кофейные чашки. Ася прислонилась седалищем к своему столу посреди кабинета. На ней опять была узкая юбка, простая шелковая блуза и туфли на умопомрачительной шпильке. Да еще те аккуратные, почти без оправы очки.
– Здравствуйте. Ася Викторовна, вы заняты?
– Привет, Даня. Заходи. Скажи, твой шеф еще на площадке?
– Кажется, шел к себе в кабинет.
– Спасибо. Подожди. – Ася обернулась к своим гостям, сняла очки и сделала скорбную мину. – Я вам сочувствую, и более того – молюсь за Нюту, чтобы ее беременность протекала нормально, но и вы поймите… Во мне тож какая-то тридцать вторая или шестьдесят четвертая доля иудейской крови имеется, так что я знаю, что ваш конфликт с сыном, каким бы тяжелым он вам сейчас не казался, через полгода исчерпается, и останется только поводом для семейных пересудов, а вот если я вмешаюсь… мне вы этого не забудете до конца жизни… вы, или Эдька. Так что простите, бога ради… Я не стану вмешиваться. Илья в офисе, его кабинет на третьем этаже, если хотите.
– Жаль… Мы очень на тебя рассчитывали. Ты всегда нам нравилась… А с какой стороны, с отцовской, или с материнской ты…
Аська рассмеялась.
– С правильной. Ни с какой. Не надо меня пристраивать, пожалуйста… я не хочу больше замуж. Хватит.
Посетители Асины, кинув на Даню недоверчивый взгляд, поднялись и вышли из кабинета. Дэн медленно приблизился к Асе, так и не изменившей положения, положил руки ей на плечи, улыбнулся и прикусил нижнюю губу.
– Ты мне сегодня положительно нравишься. А говорила, что не любишь цивильной одежды.
– С этой бешеной жизнью… меня ж не было дома все выходные… я не успеваю стирать. И гладить тож. А в гардеробе остались только шелковые платья, да еще вот это… - Ася провела руками по бедрам.
Даня рассмеялся. Мимо открытой двери пошелестел кто-то. Мелькнуло и исчезло заинтересованное лицо какой-то тетушки из бухгалтерии.
– Все, Дэн. Концерт окончен. Хороший повод для сплетен. Спасибо.
– Не повод. Я тут поразмыслил и решил, что раз уж на меня все косятся, как на прокаженного, так уж пусть тогда будет за что…
– Даня, никаких нас, ты помнишь?
– Жаль.
– Я опять тебе снилась?
– Не ты. Он. Кажется, он пытается дополнить твою историю. Слушай, не хочешь поужинать?
– А… зарплату получил? Первую?
– Да. Пошли, а? Поговорим, поедим…
– Хорошо. Только я выбираю место, и я плачу.
– Нет. Я.
– Дань, хочу, раз уж ты освоил телепорт, показать тебе одно место… мое любимое… там рубли не принимают к оплате. А по банковской карте будет очень большая комиссия.
– Последний раз принимаю твою благотворительность… Куда?
Ася выключила комп, собралась, закрыла дверь. Они прошли через холл, сдали ключи, при этом попались на глаза,  наверно, половине служащих офиса. Данька начал получать даже удовольствие от своего положения, ему надоело смущаться из-за того, что его считали Асиным протеже, так что он откровенно заигрывал с Сафиной, а она, сверкая глазами, строила из  себя святую невинность, т.е. вела себя грозно и смущалась, но… Даня знал, что она подыгрывает… Они вышли через парадный вход, сели в ее машину, поехали в сторону дома. Едва лишь за ними закрылись гаражные ворота, Ася вытащила Данилу и включила порт.
– Красота! Что это?
– Крумлов. Из всех европейских городов он кажется мне самым сказочным. Эти арки и замок над утесом, статуи… река делает поворот, так что вот та часть города, за мостом, сразу под замком – практически остров. Слышишь гул? Река шуршит на порогах, перекатывает камни. О! Нам сюда.
Ася протолкалась сквозь толпу туристов на выходе с моста и нырнула на площадку ресторана. Они сели за столик. Даня взял меню.
– А что такое кнедли?
– Клецки… из картофельного пюре. Не жадничай. Порции огромные. Так что можем заказать что-то на двоих, а потом разделить.
– Что рекомендуешь?
– Свинину. Или рыбу… Местная кухня очень… мне нравится, короче… В Чехии хорошо понимают русский, так что проблем с общением не должно быть.
Они сделали заказ, пиво принесли сразу. Легкое, светлое и холодное, с шапкой пены… Ася отхлебнула из своего бокала и закурила. Данька разглядывал замок.
– Если долго сидеть и не глядеть ни на реку, ни на утес, особенно в дождливый день… возникает ощущение паники, будто эта вся громада вот-вот рухнет.
– Нет… ничего похожего. Наверно, дело в том, что у тебя с этим местом связано какое-то тяжелое воспоминание, что-то закрепилось в подсознании…
– Так и есть. Мы с тобой остановились на том, что я сбежала от Лешки и, дойдя до дома, узнала, что Калинин приезжает. Последний день своей свободы я провела здесь.
– Одна?
– Нет. С Джеем. Рассказ Калинина о новогодней вечеринке с Джеймсом меня заинтересовал. Правда, мне некогда было вникать… И пока Паша был в санатории, как ты знаешь, я была занята. Но, когда я решила все текущие задачи… Я связалась с Альто.
– Зачем?
– Паша сказал, что Джей много пил и не обращал внимания на девушек. Такого быть не могло. Либо не стоило верить Паше в этом вопросе, либо с моим другом что-то случилось. Я нашла его здесь. Тогда Крумлов выглядел немного по-другому, не таким парадно-прилизанным для туристов. Джей учился здесь. Т.е. подтверждал свой высший ранг среди чешских магов. Но… честно говоря, на высшего он не тянул. Не хватало сил. Он был расстроен, подавлен и действительно много пил.
– В чем была причина? Его сущности перестали снабжать Джея энергией?
– Он перестал снабжать их. Он… отказался от секса… он никого не хотел. Через несколько месяцев после того, как мы расстались, он почувствовал отвращение к тому, как привык проводить время. Бездумный флирт, одноразовые связи, одиночество, суета злачных мест, охота – все это наводило на него тоску. Даже самые красивые девушки, а их вокруг него вилось немало, перестали его притягивать. Сбились настройки. Поначалу он не переживал. Сошелся с одной женщиной, которая ему, казалось, симпатизировала. Но… даже при том, что он действительно хотел эмоциональной близости с ней… связь их была недолгой, и Джей потерялся. Он не понимал, что происходит. Помнишь, я говорила тебе, что оголодала?
– Угу… к марту…
– Да. Мы тогда решили собраться нашей старой компанией – Лиза, Грей, Силя, я… у Альто под ЛА в домике на пляже. Просто хотелось немного тепла после зимы… Инициатором встречи выступил Силя, он уговорил сначала меня, а я уж потом сманила всех остальных. Мы с Сильвером много общались тогда, он помог мне выбрать первую гитару… там на пляже мы с Силей вели себя уже откровенно фамильярно, и почти готовы были куда-то уединиться, а Джей, я говорила, очень чувствителен к эмоциям и, наблюдая за нами, за тем, как весело, и легко, и красиво мы с Силей друг друга разогревали, он вдруг понял, что к нему возвращается его нормальное состояние… он снова почувствовал готовность отправиться на поиски приключений, что они с Греем и сделали позже – сбежали в ночной клуб. Но… запал пропал быстро… через полгода он снова впал в апатию… Признаться в своих проблемах такого деликатного свойства Джей не смог даже матери. Он застрял в Европе. Почти не колдовал, копил силу, пытался найти другие способы получения энергии… и думал обо мне. Слишком часто. Я нашла его в тот момент, когда он понял, что его хватит, разве что, на последний порт до меня, а после – все… конец света, кризис личности…
– Он удивился, что ты нашла его?
– Не очень… Между близкими людьми так бывает. Между магами – нормальное явление – словить чужую волну… Как вчера, когда я встретила тебя в ответ на немой вопрос в пространство…
– Какой вопрос?
– «Кто бы смог меня привести в чувства?»
– Что Джей думал о тебе?
– То же, что и Калинин. Что все, о чем он может думать каждую секунду, каждый вдох… Кушай, Даня… Делиться будем?
– Аппетит пропал… кажется… как это понимать?
– Я же говорила тебе о проклятии? Таков механизм его действия. Антимаги уничтожают личность того кого любят. Т.е. антимаги одной со мной крови. Впрочем, я других не видела. В этом нет нашей воли, нет нашей вины. Мы влюбляемся, не подозревая ничего, мечтаем о совместном с кем-то счастье, но однажды сталкиваемся с тем, что в нашем избраннике не совпадает с нашим идеальным представлением… и это нормально… Я это понимаю, я могу с этим смириться… Но стоит мне хоть раз заподозрить, что человек, которого я люблю от меня ускользает, стоит хоть раз пожелать за него что-то – включается проклятье. Когда Пашка сказал «было так приятно знать, что я способен на что-то настоящее и чистое, а оказалось, что ты такая же подделка, как и прочие… в основе моего чувства все тоже банальное «хочу», я захотела, чтобы он понял, что это не так… что можно и хотеть, и любить… я захотела за него, понимаешь?
– Кажется. А Джей?
– Когда я увидела его с другой девушкой в самый разгар нашей связи, я захотела… не захотела, а пожалела, что он инкуб, и это мешает ему поверить в то, что я могу быть единственной. И для проклятия этого достаточно… Я сама нашла в себе силы отказаться от них обоих, я их отпустила… но магия быстрее мысли и ей было довольно моего короткого, неосознанного «хочу».
– И это вы и обсуждали здесь в тот день?
– Да. Я была в шоке, я не могла поверить, что виновата… Но Джеймс меня не винил. Его родители, оба, принадлежат к магическим конфессиям, много работающими с проклятиями. Мать его – виканка, а отец – брухо. Так что Альто мог отличить осознанное действие мага, от… магии-паразита. Но нам от этого легче не стало. Нужно было решить, что с этим сделать.
– Вы придумали?
– Да. Джей придумал. Чтобы проклятье действовало… нужно было, чтобы чувство было взаимным и искренним… т.е. если бы он позволил мне уничтожить свою, или его любовь…
– Уничтожить?
– Да. Развоплотить. Я же девастатор, помнишь?
– Совсем развоплотить?
– Абсолютно.
– Я бы не согласился. Ни за что.
– И он не согласился. Он сказал, что такие, как он, вообще не умеют… и то, что в его жизни это случилось – величайшее счастье.
– А ты?
– Я скажу тебе одну вещь, Даня, и надеюсь, что ты это запомнишь – мы становимся сильнее, как маги, не тогда, когда понимаем механизм какого-либо колдовства, а когда нам становится больно от осознания того, во что выльется его использование, чем это может грозить… не нам, а этому миру. Я ради себя не колдую. Но мне нужен этот опыт… не ради силы…
– А ради чего?
– Я хочу помнить Джея… человека, мага, который был добр ко мне… это то… что делает меня собой. Не ведьмой, которая пугает всех, с кем ее сводит судьба, а человеком…
Данила отхлебнул пива и отвернулся. Аська курила…
– То, что мы придумали, никто не делал, ни раньше, ни позже… Зачем бы я могла захотеть за кого-то? Зачем мы решаем за кого-то? От непонимания… причин… Если я буду знать Джея, как себя… если ничего в его мышлении или поведении не будет меня раздражать, нервировать, беспокоить, если не будет границ между нашими личностями… зачем мне уничтожать себя? Это было круто… даже несмотря на массу побочных эффектов. Джей свободно понимает теперь русский, а я английский. Он стал гораздо более проницательным, потому что знает, как я «вижу». А я теперь – суккуб. Аналог инкуба женского рода так называется. Т.е. я умею слушать своего двойника и получать таким образом энергию, что бывает очень полезно… в моем положении. Он же стал более ответственным и заботливым, а я приобрела весь его опыт по части национальных и культурных различий в магии…
– Но вы меняетесь. Со временем.
– Да. И когда мы встречаемся, мы сверяем настройки… сейчас уже нет надобности, но привычка осталась…
– Вы придумали, как решить эту проблему. Я понял. Но почему тогда у тебя с Крумловым связано ощущение потери?
– Как всякая девчонка, я мечтала… ну не то, чтобы прям-таки мечтала, но надеялась, что когда-то встречу хорошего человека, полюблю его, создам семью и нарожаю детей… Нормальная такая мечта, очень понятная, внятная, приземленная… но в тот день я поняла, что этого не будет. Никогда.
– Почему?
– Потому что я, точнее моя магия, разрушит любого, кто будет мне дорог.
– В моем сне сегодняшнем твой друг Грей говорил Калинину, что все, что Паша понял о себе, случилось в тот момент, когда ему поставили диагноз.
– Для меня… все стало понятно о себе именно тогда… Но лучше все же знать, чем по незнанию сделать что-то непоправимое.
– Как ты решила поступить с Пашей?
– С ним не прошел бы такой вариант, как с Джеем. Он не был магом… Но… я его любила, я его ждала, понимаешь? И… раз уж все уже случилось, и он уже болен мной… и я все равно его изменила… и у меня нет другого шанса влюбиться… это была слабость, я понимала, но я не могла отказаться от Пашки… Пусть будет хоть кто-то… я ведь могла сделать Пашину жизнь лучше, и он был счастлив со мной… Разве я не заслужила хоть немного счастья?
– Вы очень похожи. Он точно так же ответил Грею – разве я не достоин хоть немного счастья… Так что же случилось? Почему вы разошлись?
– Я не очень хочу об этом вспоминать.
– Тогда скажи хотя бы, кто выступил инициатором?
– Это так важно?
– Грей заключил с Калининым сделку… он обещал, что откажется от своей юной подруги, если Паша откажется от тебя.
– Ни одному из них не пришлось этого делать. Кажется, что мы сами творим свою судьбу, но иногда мы просто становимся жертвами обстоятельств. Т.е. все так и случилось, как они загадали, но ни один из них ничего не решал… про Грея я рассказывать не буду. Он женился на Марио, как ты знаешь, и разошелся только год назад, чтобы сойтись, наконец, с той своей девочкой…
– А Калинин?
– Когда он вернулся, едва лишь мы только переступили порог его квартиры, он сказал, что привез мне кое-что особенное… и я, не сомневаясь, согласилась попробовать. Мне было уже все равно… я пребывала в полном раздрае и считала, что хуже уже не будет… уф-ф-ф-ф… Опиоиды сразу вызывают почти стопроцентное привыкание, чего я на тот момент не знала, как не знала и того, что именно Паша мне колет… Он называл свои галлюцинации…
– Золотыми снами.
– Да. Он сидел на героине уже несколько лет. И… я не помнила, чтобы Паша как-то особенно страдал от ломок. Я не имела дела с другими морфинистами до того, не знала механизма действия… На меня этот вид допинга произвел совершенно катастрофическое впечатление… Мне повезло: когда Калинин вернулся, мне осталось сдать только один экзамен, да и его я едва не пропустила. Я не двигалась, не ела, не мылась, забила на репетиции, на родных, на все. И то, что я видела… в этих снах… Пашка сам не употреблял в тот период, не было нужды, потому что я транслировала свои ощущения ему во всей полноте… Я приходила в себя только для того, чтобы сказать «хочу еще». Неделя комы. Но я не считала, что попала в зависимость. Я просто делала то, что действительно очень хотела… Но у меня есть некоторые обязательства… мне нужно было вернуться в пределы разума. Блин, оказывается, я все помню… очень даже помню.
Ася оглянулась вокруг себя, укусила что-то со своей вилки, отхлебнула еще глоток пива. Даня делал вид, что ковыряется в тарелке, он не заметил, как почти расправился с нежной, сочной форелью, и теперь собирал кусочком булочки соус.
– Давай закажем десерт?
– Позже. Мы ведь не спешим?
– Нет. Когда начинается приход, замедляются все физиологические процессы в организме. Я помню, как раз от раза повторялась одна и та же ситуация – я сидела на балконе, курила, а потом – провал. А когда я приходила в себя спустя несколько часов, то обнаруживала, что тлеющая сигарета прожгла мне джинсы на внутренней стороне бедра под коленом. Прожгла до мяса, но я этого не почувствовала… Помню, как Лю догадался, что со мной происходит – я чудила, веселилась на репетиции, но он-то знал меня дольше и лучше, чем кто-либо… Илья вдруг утащил меня в угол, чтобы никто больше не видел, задрал рукав рубашки, увидел решето вены и сказал: «когда ты такая – я не с тобой» А Корнилов был моим лучшим другом.
Именно тогда я попробовала хотя бы притормозить, еще не завязать… и первая же попытка меня чуть не убила… Я не думала, что будет легко. Паша предупреждал меня в своей манере… он сказал, чтобы я не соскакивала резко, что даже если я проявлю силу воли и откажусь, попробую увеличить время между приемами, это ничем хорошим не кончится, я только потеряю остатки самоуважения. Я была гордой и неразумной, я посмеялась над ним. И правда – что могло грозить мне… Но Калинин предложил взять с собой дозу, на случай рецидива, потому что, если я не подстрахуюсь, то не пройдет и суток, как я приползу к нему на коленях, умоляя о новом уколе. «А я слишком тебя люблю, чтобы позволить так унижаться…» Он знал, о чем говорит…
Еще несколько недель я металась между тем «золотым» миром и реальностью, в которой теряла человеческий облик… Я ненавидела Калинина за то, что он… что я так по-дурацки доверилась ему… ведь он знал, что предлагал… Я спрашивала, как у него получается так небрежно и легко соскакивать, а он только грустно улыбался и говорил, что он и без того, в своем нормальном состоянии постоянно испытывает боль в суставах, судороги… и прочие прелести ломки…
– Неужели так сложно?
– Здесь мало, что может сравниться по ощущениям… я не могла придумать, ради чего я должна отказываться…
– И никто не видел? Никто не пытался тебя вытащить?
– Кроме Лю и Калинина – нет. Я не выходила из дому, не приведя себя в порядок… Однажды, когда я сидела у себя и медитировала над очередной «последней» дозой, уговаривая себя потерпеть несколько часов… пересилить себя… появилась моя сестричка. У нее был свой ключ от квартиры. Она пришла предупредить, что предки волнуются за меня, потому что я пропустила день, когда они обычно выдавали мне деньги на хозяйственные нужды. Я не говорила тебе, что бабуля оставила мне в наследство свою недвижимость и деньги на жизнь, она знала, что с родителями я не уживусь, что может возникнуть масса проблемсов из-за того, что я – ведьма, а они не должны были знать… Так вот я пропустила день выплат… а, по-честному, я еще и предыдущие не стратила… Рита осмотрелась, вычитала мне за грязь и за внешний вид, сказала, что мама может нагрянуть с ревизией, посоветовала убраться и ушла. Она не заметила ни шприца на столике передо мной, ни синяков на голых руках. Я долго еще сидела и думала о том, что в жизни моей сестры, которая тоже ведьма, которая, по идее, растет в тех же условиях, что и я, нет этой грязи… Нет настолько, что она даже обнаружив ее перед собственным носом ее не видит… не опознает. И я вспоминала того мальчишку, с которым встречалась, пока не было Калинина, который относился ко мне, как к «своей» девушке, а между тем даже за руку не подержал… Я вспоминала Грея, который имея в ближайших приятелях Альто, Силю, Калинина ухитрился остаться чистым и порядочным человеком, и Илью, который видя, как я гибну, борется за меня, надеется, что я сильнее этой беды…
В тот год родители, в качестве подарка на день рождения, оплатили мне курсы вождения. Пока Калинин отсутствовал, я посещала их регулярно и с удовольствием, но потом откровенно забила… Илья уговорил Макса поднатаскать меня, он надеялся, что я не сяду за руль в нетрезвом виде… только я тогда, трезвая, хуже соображала. Короче, на излете последнего кайфа, я села в Максову машину, выдержала внимательный взгляд Ильи, и мы два часа кружили по автодрому, потом вернулись в город, Макс уехал, а Илья повел меня домой. Он видел, что я держусь из последних сил, но он не давил на меня. Он остался ночевать у меня дома, просто на всякий случай… И я его инициировала, рассказала о том, что он является магом… просто чтобы отвлечься, пережить самые тяжелые часы ломки. А следующим утром Илья избавил меня от зависимости, как я в свое время избавила Диму Амельченко. Он посчитал, что это необходимо сделать…
Было бы неправильно, глупо… не воспользоваться этим шансом. Илья считал, что я соскочила сама. Но без него я не справилась бы. Дью подтвердит тебе, что я человек нерешительный.
– Сомневающийся.
– Хорошо… Если бы не твой шеф, я никогда не смогла бы бросить Пашу. Но когда я освободилась от зависимости, я смогла взглянуть на ситуацию беспристрастно. Я решилась. В плюсы от разрыва отношений я записала то, что я любила свободу, а в минусы то, что я сама себя обрекала на пожизненное одиночество. Не знаю, свойственно ли это только мне, или всем женщинам, но я плохо переношу свою женскую невостребованность. Это очень влияет на мое поведение и далеко не в лучшую сторону…
– Я думаю, что не только женщины так реагируют.
– Я знаю очень многих мужчин, которые никогда не искали даже постоянных привязанностей. Наоборот, им плохо, когда они с кем-то…
– Вроде твоего друга и моего шефа Корнилова?
– Ты даже не представляешь себе, каким он был в твоем возрасте… неугомонным. Но он нашел Олю, а она очень особенная, они счастливы, а я счастлива за них.
– Так что же произошло с Калининым?
– Когда я инициировала Илью, мне пришлось заняться интеграцией Корнилова в магический мир, кроме того надо было разгрести авгиевые конюшни в которые превратилась моя жизнь, пока я была не в себе, и все это требовало времени и сил. А Паша, между тем, ждал. Когда я не явилась через день за новой порцией, он был даже рад. Он надеялся, что у меня хватит воли… Когда я не появилась через два дня он начал переживать, что я, может быть, померла…или слишком измучилась, чтобы дать знать о себе. Но когда я не появилась и через неделю, он уже злился.
– Почему ты не связалась с ним?
– А почему он не связался со мной? Общение – вопрос обоюдный. Да, они с Греем заключили сделку, да, Калинин специально посадил меня на героин, чтобы я окончательно разочаровалась в нем. Но он не уехал, как в прошлый раз, не разорвал связь, он хотел каких-то действий от меня… а я не люблю оправдывать ожидания.
– Почему?
– Я за себя уже все решила. Он – тоже, раз заставил меня пройти через этот ад. Ведь так? Обязательно было после встречаться и мусолить тему, неприятную для обоих?
– Но просто объясниться? Вы ведь любили друг друга? Это не встреча на одну ночь, о которой можно было просто забыть.
– Нет, разумеется. Это целый кусок моей жизни, о которой нужно было забыть! Что я и сделала. Да так, что даже Дью, который обитал в моем теле месяцами, ничего не знал до сих пор.  И это не было просто… решиться сделать такое с собой и с ним.
– Что ты сделала?
– Я же разрушитель, помнишь?
– Но вы увиделись?
– Он сам нашел меня. И он знал, что я собираюсь сделать. Он сказал, что хочет помнить меня. Но без лишних эмоций. Я почистила его в очередной раз и отпустила. Думала, что навсегда. Мы… вращались в одном кругу. Всякий раз, когда мы встречались… это было странное чувство… будто чего-то не хватает. Дыра в мироощущении. Очень ощутимая пустота.
– Как можно помнить кого-то, кто был тебе близок, и не чувствовать ничего?
– Тебе расписать механизм заклинания?
– Нет. Я просто…пытаюсь представить, как это было.
– Как я и сказала – без эмоций, без тугой пружины внутри, которая толкает совершать необдуманные поступки, без желаний.
– Равнодушно?
– Отнюдь.
– Как это?
– Ну, представь Таню, мою помощницу. Вы знакомы. Вы что-то знаете друг о друге. Когда она увидела тебя сегодня возле выхода из офиса, она могла просто пройти мимо? Могла. Но она что-то сказала… потому что у нее есть свое мнение о тебе, о том, к примеру, что ты маячишь на виду у всего офиса и ждешь меня, давая повод посудачить. И это запустило цепную реакцию. Ее неравнодушие к моей репутации, но не к тебе лично… тебя задело?
– Еще как! Она ничего не знает, а лезет!
– О чем и речь. Разве вы связаны чем-то?
– Нет.
– Но вы неравнодушны друг к другу. Так и мы с Калининым… Прошлое там в прошлом и оставалось. Но и в том настоящем хватало эмоциональных моментов. Он был гадом, помнишь? И когда я сталкивалась с тем, сколько от него исходило негатива для окружающих… он реально получал удовольствие от того, что мучил людей, доводил до слез, оскорблял. Однажды, это было в конце того лета, вечером тусовались большой толпой. Силя незадолго до того расстался с подругой, а Калинин подговаривал нашего приятеля нанести ей неожиданный визит. Он знал, что девушка эта уже начала встречаться с кем-то, и на этот вечер у нее запланировано свидание. Пашка аж светился в предвкушении того, что поставит ее в неловкое положение. Не знаю, мне так вдруг стало тошно… не от того, что я потратила на эту сволочь несколько лет своей жизни, а от того, как все вокруг  реагировали – они велись на это паскудство, многие готовы были последовать за ним. Я что-то высказала, уже не помню что конкретно. И мне удалось кое-кого из ребят пристыдить. Но не Калинина. Он сказал, помню, что он не изменился, он все тот же. «Ты со всеми, с кем спала, так себя ведешь? Лечишь, воспитываешь? Ты не имеешь больше права меня строить, Айс». После того я уже не стеснялась в выражениях, мы поцапались жестко. Кончилось тем, что Калинин отвел меня в сторону и спросил: «Как ты ко мне относишься?» Я ответила откровенной грубостью. И тогда он задумчиво так промурлыкал: «Все как в старые добрые времена – гнев, агрессия, ненависть. Может, повторим еще разок? Только по-взрослому. На равных». – «Мы не ровня, Паша. Я могу заставить тебя прыгать на одной ножке отсюда до дома и обратно». – «Заставь. Заставь лицемерить. Заставь быть хорошим. Заставь меня быть кем-то другим, если хочешь». – «Тогда гадь где-то еще. Если ты перейдешь мне дорогу – я приму меры. Если ты сам не в состоянии держать себя в руках, то я заколдую тебя и всякий раз, когда ты будешь делать больно кому-то, эта боль будет возвращаться к тебе. Как думаешь? Понравится?» - «Ты этого не сделаешь» - «Проверим?».
Он не стал проверять. Он исчез из моей жизни. За три года я видела его с десяток раз случайно. Грей говорил, что Паша даже одно время жил послушником при каком-то монастыре, но пострига не принял. Через несколько лет Паблито признался мне, что сначала он верил, что я выполнила свою угрозу. Калинин старался измениться, работал над собой. И его усилия приносили плоды – даже давние приятели отметили перемены в его поведении, и это положительно сказалось на его отношениях с коллегами, партнерами по бизнесу, родителями. Но самоограничения угнетали его, поэтому он взял бессрочный отпуск и уехал в монастырь, жил по уставу, трудился, учился смирению и терпению. Паша долго не мог понять, что держит его – страх передо мной, или голос совести.
– Что значит «через несколько лет он признался»? Вы общались?
– Да.
– Долго и близко?
– До самой его смерти.
– Ты все-таки изменила его к лучшему, отпустила, отказалась, и этим сделала лучше.
– Не я. Он сам. Я не заколдовывала его. И не собиралась. Какой смысл был отпускать его и тут же… как ты думаешь, почему я его отпустила?
– Потому что ты выбираешь жизнь? Ты хотела выбраться из стрессовой ситуации? Наконец-то…
– Нет. Я слишком ценю свободу… и не только свою… я не должна решать за других, никогда…
– Опять думала о нем больше, чем о себе?
– Послушай, то, что я узнала о своем проклятьи… высший маг, инкуб, неспособный на любовь по определению, и тот почти лишился воли, что уж говорить о Паше… А Калинину и без меня не повезло… и прочувствовав зависимость собственной шкурой… Наркоман себе не принадлежит, понимаешь? Я могла четко и точно решить за себя, что сделаю так-то и так-то, но по факту – просто забивала на свое решение… так и Калинин – он сколько угодно мог строить из себя крутого, но он не мыслил себя отдельно от меня.
– Но он все равно о тебе думал?
– Да. Он думал. Тут ты прав. Я ошиблась, когда подумала, что достаточно развоплотить… я забыла о том, что наша привязанность началась с ненависти… а я уничтожила только положительную часть спектра нашей взаимности. Он заметил раньше меня, что мы стремительно движемся опять к тому, от чего отказались, он даже намекал мне, пытаясь по моему ответу определить, как я к нему отношусь. Потому и вычеркнул себя из моей жизни, чтобы не допустить возврата…
Аська сделала знак официанту, оплатила счет и позвала Даньку бродить по Крумлову.
– Как вы снова сошлись?
– Спустя три года… Надо объяснить кое-что, прежде чем продолжить о Пашке. Я, как ты уже знаешь, была проклята.
– Не ты.
– Какая разница… Мы все меняем тех, кто рядом. Сознательно или случайно. Но я была обречена… У меня был выбор. У тех, кто станет мне дорог – нет. Я видела два пути – одиночество, целибат… или попробовать довериться своим сущностям секса.
– Ты выбрала второе.
– А ты бы поступил иначе? От длительного воздержания у меня портится кожа и характер. А от общения с сущностями – одни выгоды. Я становлюсь сильнее. Я ясно мыслю, чувствую себя вполне удовлетворенной. Приобретаю массу полезных знакомств. Мужчины легче ведутся на флирт, так что проблем особых я не видела. Иногда мне даже нравились, чисто по-человечески те, с кем приходилось иметь дело. И можно было замутить повторную встречу, и не одну… Но однажды мне попался человек, от которого моего двойника на тонком плане вырубило. Эта сучка подняла лапки и сказала – реши сама.
Даня рассмеялся.
– Если честно, я знала его и до того момента, т.е. я не знала, как его зовут, но иногда встречала в городе, и обычно это происходило во время каких-то личных моих пиков эмоциональных состояний, никак с ним не связанных.
– Например?
– Когда у меня умерла бабушка, мы с отцом и Санычем… Александром Лисовским… сопровождали тело в морг. И выйдя из больницы, отделавшись от взрослых, я разрыдалась прямо на бульваре, на лавочке. Скорбеть на людях я не умею, поэтому я крепилась, пока могла… Так вот Эдька нашел меня именно тогда… и он пожалел меня, совершенно незнакомую ему девушку. Очень искренне и бескорыстно. Потом я узнала, что он всегда такой – искренний и бескорыстный. В другой раз я бежала на встречу с Греем, Силей и Джеймсом после долгой разлуки, и они… ну… Эдик истолковал их действия превратно, думал, что они хотят меня обидеть, и бросился меня защищать… Любопытство – пытка. Когда Эдька заменил Макса в качестве гитариста в нашей команде, когда мы стали видеться чуть не каждый день, когда я снова и снова сталкивалась с этой своей странной реакцией…
– Эдик? Эдик… это не о нем ты говорила со своими клиентами сегодняшними?
– Угу. Он самый… Продолжаю…
– Это тот, кто сбежал от тебя, уехал?
– И-я-п…
– Ты обещала самой себе не влюбляться и влюбилась?
– Я не хотела… я все сделала, чтобы этого не случилось… У меня был способ проверить, насколько серьезно я отношусь к человеку. Я не могла читать мысли Калинина, не могла читать мысли Джея, пока он сам не открылся. Так вот про Эдьку – я чувствовала, что могу влезть в его голову… но не делала этого из деликатности. Он – очень особенный человек. Мне совесть не позволяла… он так всегда открыто и прямо реагировал, что мне становилось тошно при мысли, что я поступлю с ним нечестно.
– А зачем бы тебе лезть в его голову?
– Мы часто не совпадали. В моем мире можно было хотеть кого-то, но не любить, а в его – любить, но не хотеть… Для него музыка была чуть не единственным делом, которым он по-настоящему хотел заниматься, а для меня – сублимацией.
– Что такое сублимация?
– Перевод сексуальной энергии в творческую. Наркотики я оставила в прошлом, а он наоборот – только пробовал определиться в этом направлении. Деньги я никогда не считала целью, но понимала необходимость зарабатывать. А Эдька считал, что деньги – просто разноцветные бумажки, которые невесть как появляются в карманах и так же испаряются. Я стартовала гораздо раньше и к тому времени, когда мы сошлись с ним, тусовки уже перестали привлекать меня почти совсем. Я устроилась на работу сразу после третьего курса помощником юриста в строительную фирму… и трудилась, и училась на полную катушку. Эдик же даже и после института еще долго старался вести публичный образ жизни, да и занятия посещал через день. Он был жутким фаталистом, но не магом. А я – ведьма, но при этом – реалист. Когда он впервые остался у меня ночевать и не воспользовался этим, я, как мой двойник, впала в анабиоз… я отчаянно хотела понять в чем дело… По всем признакам внешним я ему нравилась и даже больше, но он… так естественно и искренне… никуда не спешил…
– Он был вроде того парня, Лешки? Юный, чистый, правильный?
– Вроде. Но не так. Лешка любил свою маму, он верил, что она не пожелает ему худого. А Эдька… фатально верил в то, что людей, предназначенных ему по жизни, он может угадать с одного взгляда. Самое главное об этих людях…
– И что, по его мнению, самое главное?
– То, что они предназначены ему… что встречи с такими людьми неслучайны. Что каждая такая встреча непременно как-то повлияет на него. Он очень интуитивен и восприимчив. Гендлер двигается по жизни рывками и зигзагами – бывает, что он надолго погружается в себя, отрешается от внешнего мира, но это не значит, что его сознание спит… он обрабатывает накопленный опыт. Иногда он вдруг становится магнитом и притягивает всякую шваль с тонкой нервной организацией, но вести людей за собой долго Эдисон не в состоянии… он быстро выдыхается. Он продуцирует идеи, но редко доводит их до реализации, или разочаровывается в процессе… Со мной, с Лю и прочими многими близкими мне людьми Гендлер хотел подружиться задолго до нашего знакомства. Он нас хотел… в смысле… мы были ему интересны. Он не маг, но его образ мыслей близок нашему… он одарен ярким чувственным восприятием, у него мозг креативщика. А что такое маги?
– Люди, чьи желания меняют пространство.
– Точно. Эдька чуял, что мы – особенные, что он может многому у нас научиться. И он научился, он губка, жадина… Сейчас его даже можно принять за мага… А тогда… разве я знаю слова, чтобы сказать… я попробую показать, если позволишь, но не воспринимай это близко к сердцу…
Ася остановилась, повернулась к Дане. Они стояли в узком и безлюдном переулке. Дэн не знал, чего ожидать, просто смотрел на Сафину. Сначала ничего не происходило, а потом, будто кто-то сменил настройки его восприятия, все изменилось – воздух наполнился звуками и запахами, цвета стали ярче, по коже побежали мурашки… Даня понял, что ему хочется все вокруг потрогать, пощупать, и более всего его тянуло к Асе. Он поднял руку, потянулся к ее виску, но в милиметре от поверхности кожи тормознул и отпрянул. Ему хотелось продолжить двигаться к ней, но ему было страшно, что-то подсказывало Дэну, что если он сделает, что хочет, то неминуемо случится катастрофа… Аська, меж тем, печально улыбнулась и отзеркалила точно тем же жестом…
– Ты знаком с теорией Черных дыр? В общих чертах – приближаясь к чёрной дыре, тот или иной объект с определенного момента, попадая в её гравитационное притяжение, резко ускоряется и начинает двигаться к границе чёрной дыры, именуемой горизонтом событий. Однако по мере приближения к горизонту событий пространство и время относительно постороннего наблюдателя за этим объектом начнут существенно деформироваться, объект замедлит своё движение почти до полной остановки. Наконец, перейдя через горизонт событий (другое название – точка невозврата), объект уже не в состоянии сопротивляться, с ним теряется всякая связь, он не может ни посылать, ни принимать какие-либо сигналы. Таким образом, для внешней по отношению к чёрной дыре реальности объект исчезает; обоснованно же судить о том, что происходит с объектом внутри чёрной дыры, невозможно ни практически, ни теоретически. Моя энергетика, мое влияние на… полностью довериться мне, сдаться, раствориться во мне – все равно, что пройти точку невозврата, совершить самоубийство. Гендлер чувствовал это… Но и быть со мной как-то иначе, без искреннего и полного доверия он не хотел. И потому очень долго сопротивлялся… тому варианту, который могла себе позволить я.
– Он знал, что ты такое?
– Поначалу – нет. Но он догадывался. Я призналась ему несколько лет назад…
– И какой вариант развития отношений ты считала приемлемым?
– Ну… я не должна была хотеть за него… никогда. И я долго не сознавалась себе, что люблю… Меня сбивало с толку то, что я МОГЛА БЫ читать его мысли… пока я не поняла, что обманываю себя – какая разница почему я бережно обращаюсь с ним, почему я не могу влезть в его голову, если я, по факту, этого НЕ делаю…  и тогда я постаралась сделать все, чтобы он остался личностью, не зациклился на мне, не потерял себя. Я… подталкивала его смотреть по сторонам, обращать внимание на кого-то другого. Я вела себя так, чтобы он думал, что ничего особенно для меня не значит, что я не фанат отношений вообще. Хорошо – и хорошо. Не хочешь – не надо. Живи днем и позволь жить дню… как-то так. У него была привычка меня проверять… он нутром чуял, что я увиливаю, только не знал в чем дело. И я ни одной его проверки не прошла. Когда он ждал, что я стану изменять ему, я вела себя, как верная девочка, когда он хотел взрывов и фейерверков, я становилась занудой, когда он думал, что его измены могут ранить, я показывала полное равнодушие, когда он хотел искренности, я с удовольствием демонстрировала свою стервозность. Но я любила его, а он любил меня. И мы делали больно друг другу, как бы хорошо мы не держали лицо… За два с небольшим года… это превратилось в муку… в груди застряло что-то, не выплюнешь, не проглотишь… давишься и задыхаешься каждым… любым движеньем… что навстречу, что наоборот…
– Ты стала для него тем же, кем был для тебя Калинин?
– Возможно. В жизни каждой девочки, которая стала стервой, был свой гад… которого в свою очередь испортила какая-нибудь своя беда… цикл… нормально все… Но я никогда не… я не навязывала Гендлеру своих решений. Я хотела, чтобы он выбирал сам.
– Так и с Пашей… ты решала сама…
– А-а-а! Вот как… да, хорошо, я решала сама. Но мы с Эдькой – ровесники. Он не был невинным агнцем… нет… он… не хочу я оправдываться перед тобой, не должна…
– И не стоит… Я понимаю, о чем ты… все уже было в нем… то, что ты ему предлагала… он жаждал сам. Но, думаю, он винил тебя… как ты винила Пашу…
– И что я должна была делать? Альтернатива гораздо хуже. Я лично знакома с двумя моими энергетическими аналогами. Муж одной покончил с собой, когда она оставила его. Жена другого провела десять лет в вегетативном состоянии в психушке. Хорошо?
– Нет, конечно же.
– Дань… периодически мы были очень счастливы… но это счастье находилось слишком близко к точке невозврата… для него. И пока у меня хватало сил, я выбрасывала его туда, где он мог сопротивляться моему притяжению…  Однажды настал такой день, когда Эдик всерьез задумался о том, чтобы оставить меня… я дала этой мысли окрепнуть в нем, развиться, и на секунду раньше, чем она переросла в свою противоположность, сделала так, чтобы он не смог вернуться…
– Два вопроса… ты все-таки влезла к нему в голову?
– Дурацкий вопрос… прямой канал связи, помнишь? Нужно просто довериться собственным ощущениям с поправкой на паранойю… А другой? Вопрос?
– Как ты сделала так, что он не смог вернуться, если он не уходил?
– По факту – он меня бросил. Мы уже давно изменяли друг другу не стесняясь, почти на глазах… я дала понять ему, что если он уйдет с очередной своей подругой, то возврата не будет… правда он не очень-то поверил… Но ему пришлось. Потому что я исчезла из его жизни совсем почти на год.
– Погоди… как это можно проделать?
– Молча.
– Серьезно?
– Очень.
– Айс? Вы же встречались на репетициях, в инсте, он знал, где ты живешь?
– Все так и было, но от института оставался только диплом… С репетициями мы завязали. Отыграли последний концертик, записали диск и умерли на этом… С квартирой моей все было сложнее… мне было тяжко там находиться. И несколько месяцев я бывала там набегами, только кое-что забрать из вещей…
Они шли по извилистой дороге, ведущей на гребень холма к замку. Дойдя до парапета перед рвом, Ася выбрала тихое место и присела.
– В то время у меня в голове почти беспрерывно играл «Нау». «Я ломал стекло, как шоколад в руке. Я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе. Я смотрел в эти лица и не мог им простить, что у них нет тебя, и они могут жить».
– Я хочу быть с тобой?
– Я так… хочу быть с тобой. Да. Постоянно. Без звука. Долгие, выматывающие повторы… а еще… иногда… череп ныл от Радиохет. Climbing Up The Walls. «Куда бы ты не свернул – я буду там. Вскрой свою голову – я буду там. Лезть на стены». Это… когда я ловила Эдькину волну… Иногда я думала, что это бессмысленно – так мучить друг друга… если оба… Но… уходя уходи. Раз уж решилась.
Чего я только не творила тогда – вспомнить страшно. Я жила то у Джея в ЛА, то у Лизы в Москве, то здесь у Сильвера… Наркоманам советуют не появляться там, где они употребляли. Эдька был хуже наркотика. Всякий раз, когда я возвращалась домой, мне казалось… что он вот-вот появится. Зайдет, бросит свой рюкзак в угол… я глядела на свое любимое кресло и вспоминала, как мы уютно помещались там вдвоем… и «Нау» в моей голове звучал громче… Я должна была это прекратить. Бегать от проблем долго не получается, когда-то они догонят тебя сами, если их игнорировать… Настал день, когда я вышла с работы… портнулась к Силе, забрала свои вещи и отправилась домой… я отсутствовала почти четыре месяца, так что все, что было съедобного среди моих запасов, испортилось. Пробежавшись по шкафам, собрав негодные продукты на мусорку, я решила прогуляться до магазина. И когда уже ползла обратно, привычное нытье в бошке сменилось другой волной… «If I only could deceive you forgetting the game. Every time I try to leave you you laugh just the same. Cause my wheels never touch the road. And the jumble of lies we told just returns to my back to weigh me down...»
– Красиво… что это?
– Кримсон… 84год, кажется… Пашкина любимая… В переводе – «Если б только я мог обмануть тебя, забыв об игре. Всякий раз, когда я пытаюсь покинуть тебя, ты смеешься, потому что мои колеса никогда не касаются дороги, и куча лжи, которую мы наговорили, возвращается и тянет меня обратно»… знаешь, я даже не удивилась, когда Калинин догнал меня, подхватил из руки один из пакетов и пошел рядом… поначалу молча… возле подъезда он спросил, можно ли зайти. Я не возражала…
На контрасте, после долгого отсутствия, да еще отчасти увиденная Пашкиными глазами… моя нора показалась мне немного… убогой. Я не зациклена на быте вовсе. Да и… после смерти бабушки и деда… я кое-что приобретала из техники – видео, телевизор, микроволновку, стиралку… что-то еще… не помню…а! комп! Но никаких перемен других с того момента, как Паша был у меня последний раз… И кроме того – пыль, спертый воздух, захламленность… кучи старого, ненужного барахла, который мне даже не принадлежал, просто хранился по привычке. Калинин вел себя деликатно… он не сказал ничего. Но мне не нужно было слушать… я не любила его больше, поэтому легко читала его мысли. Мы заварили чаю, сели перекусить на кухне. Машинально, доставая чашки, я прихватила с полки две свои любимые, подаренные мне сестренкой, после ее первого вояжа в Лондон. Из грубой керамики, вместо ручек - драконы и с медальонами в виде горгулий. Кружек было изначально четыре: моя – темно-синяя, Риткина – бирюзовая, Санина – красная, точнее терракотовая. А Эдькина – кофе с молоком. Не знаю судьбы Риткиной и Саниной, никогда не узнавала специально. Моя до сих пор жива, я из нее только и пью дома… Эдик – варвар, он что-то такое сделал, что глазурь внутри его чашки почти сразу покрылась мелкой сетью трещин, сквозь которые содержимое тихонечко сочилось наружу, оставляя темные липкие следы на скатерти и на столе…  И вот, Калинин сидит на моей кухне, рассказывает о том, что случилось в его жизни интересного, попивает чай из той колотой кружки, а я думаю, что когда-то рядом с Пашкой от счастья забывала дышать, а теперь этого нет, и его истории не трогают меня, не цепляют. Я спокойно сканирую его организм, чищу на автомате… Вспоминаю его фразу «нас не надо жалеть», и до меня доходит, что даже если он и не хотел от меня жалости, то он всегда, особенно с тех пор как признался мне, чем болен, ждал сочувствия. Грей говорил, что Паша изменился к лучшему, но я этого не вижу – речь его, как прежде, полна ядом, он пытается нащупать, определить по моей реакции места, где меня можно уколоть побольнее. Я вижу его гнев. Вижу, что остаюсь единственным человеком, рядом с которым Калинин не в состоянии держать себя в руках. Мы случайно встретились в тот день, так что Паша не строил заранее планов, но его эмоции, как цунами, грозят захлестнуть… только я не в теме, мне нечем ответить… пусто… нет даже сочувствия, в котором он уверен…
– Неправда… Ты ведь сама сказала, что чистила его на автомате… значит… жалела.
– Не знаю. Нет. Никакой жалости… Я могла помочь ему… и делала это всегда, всякий раз, когда мы пересекались, даже случайно, даже на пару секунд, я пыталась облегчить его состояние. Но это не задевало моих чувств. А он не видел… Прямой канал связи основан на том, что один хочет взять, а другой отдает, в идеале хорошо бы замкнуть контур, но такое бывает редко…
– Пашка привык брать… вот что такое его ожидание сочувствия?
– Угу. Мне нечего было отдавать. Я была полна другим под завязку, но мне казалось непорядочным…
– Ты стеснялась говорить с Калининым? Не хотела признаваться в своей неудаче?
– Пошли домой, Даня. Или, хочешь, я тебя оставлю… погуляешь еще. Или лучше поговорим о замке. У него интересная история, и эти мишки… вон, бегают во рву, - Ася повернулась и протянула руку в сторону крепости.
– Нет-нет-нет. Я в другой раз, честно… Ась… я не понял чего-то?
– Мы тут с сестрицей раз заспорили… заспорили на тему терминологии. Забыли о том, что о терминологии не спорят, но договариваются. Я стараюсь употреблять слова буквально, чтобы избежать недопонимания. Специально для тебя объясняю – в моем личном ассоциативном ряду слово «неудача» отсутствует. Есть слово «опыт». То же самое могу сказать и о стеснении. Пашка – одна история. Эдик – другая.
– Ничего общего, кроме тебя.
– Кое-что было. И есть.
– Что?
– Твоя тетя. Рыжая девочка Саша.
– Каким образом?
– Она близко общалась с Гендлером. Пашка как раз рассказывал мне, что его сестричка затеяла флирт с Эдиком, чтобы досадить мне, наказать за те несчастья, которые, по ее мнению, я причинила ее брату. Калинин говорил с легонькой подковырочкой – мол, «хорошая у меня сестричка». Наверное, только моя версия событий не предполагала… Пашкиных несчастий. Что я ему сделала? Плохого? Тем более такого, за что нужно было меня наказывать? А… на подошве Эдькиной чашки, которую Калинин вертел в руках, зрела капля, просочившаяся сквозь пористую глину. И… я эту каплю развоплотила вместе с чаем и кружкой в Пашкиных руках. Выглядело это шикарно. До сих пор собой горжусь… Удивление на Пашином лице меня порадовало. И испуг, и серьезность, и оторопь… Пашка знал меня девочкой, которой льстило внимание взрослого парня, только я переросла эту роль. Я больше не собиралась поддаваться, я не видела смысла скрывать свою суть. Он пришел в дом к ведьме. Я напомнила ему, что он многого не знает про меня. Но, дело в том, что мне всегда претило действовать с позиции силы. Пришлось честно признаться Калинину, что я нестабильна и опасна, но к нему лично это не имеет отношения. И вот тут, надо отдать Паше должное, он не сбежал и не испугался, он рискнул принять новые правила игры. Не совсем бескорыстно, конечно. Он надеялся заслужить мою признательность в итоге, но это ведь неважно, не так ли?
– Почему?
– Сложно быть хорошим человеком.
– Что он сделал?
– Что я сделала. Я… развоплотила свою квартиру. Не сразу, понемногу. Мой взгляд падал на какой-то предмет, который вызывал у меня неприятные… или наоборот… воспоминания, и я эту вещь уничтожала. В тот первый вечер по возвращению я разгромила всю свою спальню, за исключением какого-то антиквариата, памятного не только мне. К новому году от моего жилья остались только стены, перекрытия, кое-какая техника, ценные вещи, да еще семейный архив, книги. Паша не думал, что разрушения будут такими масштабными, но он не останавливал меня, не спрашивал ни о чем. Только в самом конце, когда мне даже спать уже было не на чем, спросил: «Он был еще кошмарнее меня?» - «Я была кошмарнее тебя. Я хранила под языком тайну, я затеяла то, чего не должна была допустить ни в коем случае. Я не устояла» - «И отказалась? Поэтому тебе так плохо?» - «Я ни в чем не лучше тебя, Паша».
– Ему нравилось тебе помогать?
– Да. Очень. Я жила у него, пока восстанавливала свою недвижимость, приводила ее в порядок. Калинин был вполне житейским человеком, он знал, где найти рабочих, как согласовать какие-то мелочи, где лучше заказать окна. То, что у нас получилось, я могу показать тебе как-нибудь – очень для того времени респектабельно. Правда, я года через три уступила эту хату родителям – она слишком солидно выглядела для двадцатилетней девчонки, какой я тогда была. Сейчас, когда предки живут в коттедже, отец использует квартиру для частных консультаций, у него там кабинет. И там до сих пор хранится семейная библиотека.
– Но у тебя тоже много книг дома.
– Это – личная подборка, тематическая. Ведьминская библиотека.
– А вы… ты говоришь, что жила с ним?
– По сути, я только ночевать приезжала. Мы только на ночь и приезжали. Все почти время мы проводили в поисках каких-то идей, мебели и денег. Я много работала с Лисовскими. Они были счастливы. Дело в том, что у меня свои методы решения поставленных передо мной задач, но эти методы действуют. И мне нравилось, что мне некогда хандрить, что голова забита каждую секунду. Я ведь перебаливала…
– А Калинин? Как это было на этот раз?
– Без фанатизьма. Нормально. Я думала так – я уже испортила его, Паша уже побывал под властью проклятия, ему все равно долго не протянуть, так почему бы не сделать остаток его жизни счастливым? И я привязалась… почувствовала себя… хорошо, когда кто-то о тебе заботится. И благодарность Калинину меня не напрягала… я могла помочь ему, а он мне… Время летело незаметно. Осень. Зима. Весна… Мы не замечали, потому что были счастливы…
– Ты позволяла себе пользоваться его добротой?
– И что? Он не был против. Он изменился. Мы оба изменились. Поменялись ролями. Он давал мне больше, чем я ему. Даже не так. Я видела, что он относится ко мне гораздо мягче, душевнее, чем раньше: прежде, чем отпустить какое-то ядовитое замечание, Паша притормаживал и находил другие слова, он не хотел усложнять мое примирение с собой и ситуацией. И я в благодарность вела себя так же бережно по отношению к нему. Но в один день все это закончилось.
– Как? Кто-то из вас облажался? Кто-то сорвался?
– Нет. Я… пригласила его на свой день рожденья. Единственного… из всех своих приятелей. Я исчерпала все накопления, так что грандиозной вечеринки не затевала. Позвала только родителей, сестру и Пашу. Хотела устроить что-то вроде новоселья, показать родным, во что превратила квартиру. И мне показалось вполне естественным представить семье человека, который мне помог осуществить эту мечту. Кроме того, мы были близки, мы как-то сжились, и я уже не представляла своего будущего без Калинина. Он фигурировал в моих ближайших планах.
За полчаса до прихода гостей Паша позвонил мне и сказал, что не сможет… Я расстроилась. Я ждала, что он оценит… Сразу я не стала устраивать разборки, а вот вечером, едва закрыв дверь за родственниками, отправилась к Калинину, призвала его к ответу.
– И что он сказал?
– Что я бестолочь, редкая по красоте, с размягчением мозга. Паша напомнил мне, что мой папа был когда-то его лечащим врачом, что именно он диагностировал Пашкину уникальную болезнь. И, без сомнения, вывод, который сделала бы моя семья, увидев только одного Пашу на чисто родственных посиделках – что мы с Калининым достаточно хорошо относимся друг к другу, чтобы ввести его в самый близкий круг. Всякий родитель желает счастья своему ребенку. Может быть, папа и смирился бы с моим выбором, если бы поверил, что это делает меня счастливой. Но он все равно мучился бы беспокойством из-за того, что я связалась с ущербным калекой, который проживет от силы еще пять лет, и никогда не заведет детей. Я сказала, что мне плевать. Я долго и нудно распиналась перед Калининым на тему моего ведьмовства. Говорила, что меня уже несколько раз пытались убить, потому что я представляю потенциальную угрозу в магическом мире, упомянула о проклятье, о том, что у меня вряд ли получится родить. Пыталась, короче, убедить его в том, что я не менее увечна и ущербна, чем он… Но это не действовало. Пашка категорически уверовал в то, что ему необходимо отпустить меня. И сделал это.
– Пропал? Ушел?
– Нет. Не так быстро... постепенно он отучил меня обращаться к нему по поводу и без. Отдалялся незаметно. А где-то через год в очередную нашу встречу я поняла, что у него кто-то есть. Женщина. Не просто случайная подруга, а кто-то важный, дорогой… я немножко приревновала, но так, несерьезно, для профилактики. Я спросила, чем она лучше, почему она может рассчитывать на Пашину привязанность, а мне в этом отказано. И он объяснил, что эта женщина не претендует с ним на «долго и счастливо», у нее есть семья, дети, а Пашу она держит для души, не пытаясь влезть в его жизнь. Я… никогда не понимала, как можно поддерживать связь сразу с несколькими партнерами… я тут до жути брезглива… Так что… это стало последней каплей. После наши с Пашкой отношения носили исключительно дружеский и, отчасти, деловой характер.
– Как он умер?
– Не сегодня. Я бы хотела, чтобы мы с тобой занялись тем, чем должны… Джей согласился  подтвердить твой высший ранг, если ты пройдешь его задание, но он – занятой человек. Он может нас принять в конце августа. А мы не готовы. Кроме того… твоя стройка. И я бы не хотела, чтобы ты… тебе нужны приятели твоего возраста, Дань. Мальчишки ходят ко мне по вечерам три раза в неделю. Я буду рада, если и ты начнешь учиться с ними.
– Все? Избавляешься?
– Нет. Просто… есть свои дела.
– Я думал, что ты… что я что-то значу для тебя.
– Так и есть. Но… я помню, что есть кто-то, кто значит для тебя больше. Не отказывайся от мечты. Ты должен жить своей жизнью.
– Я не стану обвинять тебя в том, что ты меня изменила.
– Станешь. Поверь мне.
– Тогда… прости, я пока останусь здесь. Погуляю.
Аська свернула за угол и испарилась…
Я ушел с ней. Вернувшись домой, Сафина занялась совершенно прозаическими домашними делами. Мне всегда нравилось наблюдать за ней в такие моменты. Несколько сотен квадратов жилой площади Ася могла привести в порядок за вечер ненапряжно, легко и играючи. Рационально распределяя свое время и силы, носясь с этажа на этаж, она уже к полуночи покончила с уборкой и вышла в сад. Я заметил, что в этом сезоне посреди газона, прямо над энергетическим узлом, она разбила клумбу, состоящую из нескольких видов растений: в центре кипельно белыми соцветиями доминировал куст гортензий, следом по кольцу рос нивяник (крупная такая ромашка), затем – хосты с бело-зелеными лисьями, и последнее кольцо – декоративная душица – ровный, плюшевый серебристый бордюрчик.
– Эй, Айс! Здорово получилось.
– Мальчишки бегают прямо по узлу, а твои друзья эльфы повадились тут тусоваться и танцевать.
– Обезопасила?
– Вроде того.
– Знаешь, что я так пока и не понял в твоей истории?
– Нет, но думаю, что ты сейчас прояснишь.
– Как ты сняла проклятие с Эдика, раз он по факту не был проклят? Если ты ни разу так и не пожелала за него?
– Однажды такое было. В самом конце. Когда он сам попросил.
– Ты… пожелала за него, чтобы он освободился от тебя… потому что хотела, чтобы он был счастлив…
– Сам знаешь почему.
– То есть ты… одновременно… и включила проклятье… и выключила его…
– Совпало. Как и все остальное. Я понятия не имела, что делаю… я только знала, что поступаю правильно.
– Ты… иногда действуешь… безрассудно. Но я больше не буду в тебе сомневаться. Значит, теперь тема проклятия снята.
– Мы все еще можем, анти… включить эту магию сами. По своей воле, как собирался Петр. Мы вполне можем уничтожить личность любимого человека сознательно.
– Но не ты.
– И не Ветошниковы. Больше нет…
– Как это работает? Почему это происходит?
– Не так, как пробовал это проделать Петя. Не насильно… Сгусток антиматерии внутри нас – черная дыра. Так?
– Так.
– Относительно стороннего наблюдателя, всякий объект, попавший под определение моего любимого человека, стремительно двигающийся к совместному счастью, т.е. к центру черной дыры… в какой-то момент проходит точку невозврата. Но это – относительно стороннего наблюдателя. Относительно меня – мы становимся замкнутой системой, т.е. все сигналы, испускаемые и принимаемые, существуют только внутри системы. Я знаю все, что происходит. Для любого, кроме меня, кроме анти, прохождение горизонта событий – эндшпиль, событийный и эмоциональный максимум, после которого уже ничего, столь же яркого, не будет и не может быть. Самая высокая нота, которую ты когда-либо в состоянии взять. Именно это и уничтожает личность в объекте. Он проходит через червоточину добровольно и растворяется в счастье. Если я этого хочу.
– А почему бы тебе этого не захотеть?
– Потому что… и я всегда это видела в Гендлере… в этот момент реально чувствуешь себя камикадзе. И это не интуитивные догадки, а стопроцентная уверенность. Встроенный защитный механизм. А, кроме того, иногда очень хочется удовлетворить свое любопытство и пройти через червоточину самостоятельно. Увидеть, что там. На другой стороне счастья. Или… не обязательно… счастья. Пика эмоций. То, что сейчас происходит с Петром Ветошниковым – он пытается удержаться и не уйти за собственный горизонт. То, что он делал при помощи магии, несовместимо с его представлениями о нем самом, так что мысль о том, чтобы вывернуться наизнанку, становится все притягательнее.
– Почему?
– Должно быть что-то еще. Еще более высокая и чистая нота. Другой горизонт. Другой мир.
– Ты прошла через такое?
– Наверное… все еще прохожу.
– А Паша?
– Он был болен. Он… умирал. Он хотел, чтобы я помогла ему. 
– Но как он смог вернуться?
– Без понятия. Спроси сам. Он общается с тобой, с Даней. Но не со мной. Ему зачем-то нужно, чтобы я вспомнила всю историю. С самого начала.
– Он не дает подсказок. Но он как-то вернулся. Что-то случилось и недавно… что сделало реальной для него возможность общаться с нами.
– Проклятие исчезло. Вот что случилось. Марио, Джей, Алена Ветошникова – они освободились от нас. Стали собой… это очень заметно.
– А Эдик?
– Тоже.
– Для Марио то, что она избавилась и от магии паразита, и от внушения Ветошникова – счастье. Для Джея – свобода инкуба. Для Алены – вернувшийся рассудок и воля. А для Эдика – потеря ориентиров.
– Не дави на жалость. Гендлер действительно заслужил… свободу от меня. Во всех смыслах.
Ася сняла с гвоздика, вбитого в балку на веранде секатор и, пробравшись осторожно в центр клумбы, срезала несколько веток гортензии. Вернувшись в дом, набрала в вазу воды и водрузила букет на стол в гостиной, оглядела получившийся вид и осталась довольной.
– Ну… теперь можно и поспать. А завтра – еду встречать ребеночка и родителей.
– Не хочешь узнать про Эдьку?
– Не-а. Довольно и того, что его предки мне названивают беспрерывно, торопят с ремонтом квартиры.
Я хотел еще кое-что спросить, но не стал. Отправился в гости к Гендлеру.

****
Между возможным и непреложным.

Для Гендлера, хоть он всегда и не без оснований считал себя человеком с «очень открытым разумом», хоть он уже много лет назад покинул родной дом в поисках хорощей работы, имел огромный опыт зарубежного туризма и изъездил полмира, первые месяцы в Кремниевой долине обернулись беспрерывным стрессом. Не всегда стресс этот вызывали неприятные происшествия, совсем наоборот. Просто, вероятно, есть предел восприимчивости человеческого разума – всегда, попадая на неизвестную территорию, начинаешь нервничать и переживать, пытаешься адаптироваться и определить, с чем готов смириться, а Америка совсем не совпадала ни с тем, что Гендлер себе представлял, ни с привычной ему жизнью в России. Все было другим, буквально все. Нет, Эдька знал, примерно… приблизительно, на что подписывается. Только не предполагал, что будет так стремно. Когда Эдик выезжал туристом надолго зарубеж, на четвертый или пятый день поездки он настолько пресыщался эмоциями и впечатлениями, что уже не мог ничего сиюминутно осмыслить и оценить. Как-то перерабатывать и усваивать свой новый опыт Гендлер пытался позже, по возвращению, когда появлялось время, в разговорах с друзьями и семьей. Но эта поездка в Калифорнию… год… и никого рядом, с кем можно было бы поговорить… Ребята, приехавшие вместе с ним… не в счет. Гендлер так и не сошелся с ними, не случилось такого – его коллеги знали четко, что привело их за океан, они хотели зацепиться и остаться, а Эдик хотел… как-то пережить… перетерпеть и вернуться домой…
– Где дом? – спрашивали у него приятели, когда он рванул в Москву на заработки. – Дом в Москве?
– Дом там, где попа в тепле, - уклонялся от ответа Гендлер.
Тепла в Кремниевой долине хватало. Но арендованную квартиру, в которую Эдд возвращался каждый вечер, назвать домом язык не поворачивался. Гендлер маялся вечерами и не знал, чем себя занять. Америка не влезала в его мироощущение никак. Начать с того, что момент, когда самолет заходил на посадку в аэропорту Лос-Анжелеса, Эдд пропустил – долгий перелет измотал его. Паспортный контроль он проходил в полусонном состоянии. Долгая поездка с встречавшим его Амельченко, подземные парковки, мелькающие за окном машины здания, заправки, холмы, знакомство с соседями, обстановка его временного жилья – все это воспринималось, как тяжелая мутная дремота, пропитанная раздражающе идеальным запахом дорогой парфюмерной отдушки и кондиционированного воздуха. Окончательно отойти от этого и осознать, что он пересек океан, Гендлер смог только следующим утром, выйдя из холла своего жилища на улицу – вот тут на него навалилась жара, он почувствовал воздух южного города, только с каким-то местным оттенком…
Родина свободы и демократии активно боролась с табакокурением. Квартира, которую арендовали Эдькины работодатели для него и еще двоих, приехавших вместе с ним из России программистов, была укомплектована и отделана безукоризненно, снабжена климат контролем и противопожарной системой. Что исключало возможность подымить в ней в свое удовольствие. Эдик спасался на общем балконе, но уже через неделю его задолбали жалобами другие жильцы, а также управляющий кондоминиума, равно, как и Дима Амельченко и прочее начальство. Жалобы эти походили на анонимки советского периода, когда всякий следил за всяким, и скрыться от пристального внимания можно было только внутри собственного жилья. А жилье начинало противно пищать и плеваться водой, как из душа, реагируя на задымление.
Амельченко сказал, что бросил курить через три недели после приезда. Впрочем, Димка принадлежал к какой-то совсем другой, нежели Эдик, породе людей. Амельченко удобней было НЕ курить. Чувство дискомфорта на фоне общественного порицания и отсутствия приемлемых условий для удовлетворения давней и прочно засевшей в настройках привычки… чувство это наложилось на внутреннее стремление Димы к самосовершенствованию, и он изменил себя. Для Эдика подобное решение граничило с «изменой себе». А между тем дискомфорт был реальным, угнетающим, давящим. Гендлер не мог представить себя без сигареты под утренний кофе, под выпивку, под ковыряние в компе… Реальность же оборачивалась тем, что подымить получалось только урывками где-то в специально отведенном месте, а число таких мест стремилось к нулю. И это бесило Гендлера… вдобавок ко многому другому.
 
Гендлер бы поспал в свое первое утро в Америке еще – день был воскресный, но его разбудили соседи, которые собирались идти на завтрак.
– Здесь не принято есть дома, - сказал Лешка, тощий очкарик лет тридцати. – И это неплохо – мы с Гризли в готовке не сильны.
– Да. Хотя… если ты любишь кулинарничать – в местных магазинах можно купить все, что душа пожелает и даже больше.
Гризли оказался сутулым, пухлым и анемичным парнишкой, с круглым улыбчивым лицом и внимательными, карими глазами. Всякий раз, когда Эдик перехватывал его заинтересованный взгляд, Гризли сильно смущался и заливался краской. Ребята честно пытались наладить отношения, но несмотря на все совместные усилия, подружиться им не удалось. По мнению Гризли и Леши силиконовая долина была раем, где такие, как они могли не заботиться ни о чем, кроме своей любимой работы. Они не замечали ничего за пределами монитора и не очень-то хотели замечать. Придя в кафе они моментально доставали свои ноуты, и не отрываясь от них ели, пили, переговаривались. Недели через две Эдька позвал их на выходные в Сан-Франциско, так после этой поездки Эдькины соседи неделю болели и дулись на Гендлера, потому что в жизни раньше столько не двигались и никогда не уставали так от пеших прогулок. А еще… они действительно не умели готовить, зато аппетит у них был отменный – они сметали все, что находили в холодильнике, ни мало не заботясь о том, что Эдька на это не рассчитывал, и не собирался брать своих вынужденных сожителей на баланс. Эдька демонстративно перестал покупать продукты, думал, что Леша с Гризли осознают и обидятся – ничего подобного не произошло. Не обнаружив еды в пределах доступности, они звонили в пиццерию. Не предлагали Эдьке поучаствовать, но и не возмущались, когда Гендлер кусочничал.
Многое оборачивалось стрессом – язык, обычаи, уклад жизни. Гризлик и Леша, которые приехали на полгода раньше Эдьки, адаптировались быстро. Иногда Эдька думал, что для них Америка стала квестом, в котором нужно было понять правила, и тогда - невозможного мало. Не принято тут готовить – ОК, будем кушать в общественных едальнях. Не ходят тут пешком – хорошо, арендуем машину. Осуждают тут курящих – так мы же тоже… типа… «за» здоровый образ жизни… Что здорового в горе жирных блинчиков на завтрак, щедро политых кленовым сиропом, или сочащихся маслом пончиках, или куриных нагетсах, пицце, картошке фри, огромных порциях бургеров и мяса во время барбекю… Что хорошего в том, что молодые парни совершенно не двигаются в течение дня, что все их перемещения сводятся только к тому, чтобы пересесть из компьютерного кресла в автомобильное… «Им в их жизни, кроме мозгов и пальцев ничего не нужно. Никогда бы не сказал, что такой, как Леша, освоит вождение. Однако… похоже, что лобовое стекло для него – интерактивный экран, а автомобиль – симулятор… еще бы руль в виде джойстика…»
Больше всего Эдьку напрягал чужой язык. Он всегда считал, что неплохо подкован. Но он ни черта не понимал, особенно, если попадалась какая-нибудь уроженка южных штатов, чья речь состояла сплошь только из гласных, да еще на частотах, которые летучим мышам слышать привычнее, чем людям. Или, другая крайность, крупные, пожилые, одышливые мужчины, говорившие так, будто рот у них набит дробленым рисом – вао, бао, мао…
Нет, на самом деле, все это можно было бы перетерпеть и даже привыкнуть, но Эдька страдал от изолированности, от одиночества. Когда Ася говорила, что разница в часовых поясах между Сан-Хосе и Москвой – двенадцать часов, это не казалось Гендлеру проблемой. А по факту вышло, как предсказано. Вечером, перед сном, проглядывая сетевые адреса своих друзей и знакомых, Эдька понимал, что для них наступил разгар трудового дня, и даже если они светятся в скайпе – пересечься с ними не получится, разве только отвлекая от дел. И наоборот, когда они могли с ним пообщаться, Гендлер оказывался занят.
Переполненный новыми впечатлениями Эдик поначалу каждый день выкладывал миниотзывы от своей американской жизни, а потом забил – без обратной связи, живой, а не электронной – разочаровало.
К концу мая, так уж вышло, Эдька заскучал совсем. Вечерами он не спешил «домой» и курсировал от бара к бару. Он не заводил там знакомств, но ему нужна была хотя бы иллюзия пребывания среди людей. Он пил. Не так уж много, но постоянно, и это, плюс к питанию в ресторанах и кафе, привело к тому, что он начал поправляться, отекать… Всю жизнь похожий на велосипед Эдик располнел так, что перестал вписываться в свою одежду. Кроме того, пару раз он допивался до такого состояния, что практически не мог вспомнить, как оказывался в итоге дома. При этом он терял ценные личные вещи, правда находил потом – ему почему-то попадались патологически честные таксисты и бармены.
После одного, особенно тяжкого похмелья Эдька решил, что ему надо взять себя в руки. Он обещал себе, что запишется в спортзал, или арендует велосипед, чтобы ездить на нем с работы, что станет питаться правильно, делая упор на овощи и фрукты, что постарается с кем-нибудь подружиться. Однако, едва оклемавшись, в первый же вечер буднего дня Гендлер оказался в баре.
Я упоминал, что Гендлер никогда не отличался обязательностью, но на сей раз он не нарушал обещания, данного самому себе, нет. В «Бар Эни» его привела магия. Поразмыслив над тем, чем ему хотелось бы заняться, Эдька решил попрактиковаться в колдовстве. У него не было времени оценить новый уровень своих способностей с того самого дня, как он освободил от себя Сафину. Так что, выйдя с работы, он последовал за силовой линией, висящей неподалеку от офиса, и она привела его к энергетическому узлу, самому мощному, насколько я мог судить, на много километров… миль вокруг. Честно говоря, район, куда пришлось окунуться, Эдьке не понравился – какие-то бетонные толи склады, толи ангары, совершенно безликие и замусоренные улицы. Но кое-где над обшарпанными дверьми висели вывески, и по мере того, как накатывал вечер, вывески зажигались, а по тротуарам началось, все более оживляясь, движение. Одна из этих вывесок гласила «У Эни», а поскольку узел, который разыскивал Эдька располагался где-то совсем близко, Гендлер решился зайти.
Слева от входа стену украшала граффити. Справа горела подсветкой барная стойка, куда Эдд и направился. Барменов было двое – по-голливудски красивая женщина, лет сорока с роскошными черными волосами, в обтягивающей черной майке и голубых джинсах, а еще – мужик, абсолютно лысый, загорелый, с бесцветными бровями, атлетичный и невысокий, чей возраст можно было определить лишь приблизительно – от сорока до пятидесяти. Гендлер направился было к бару, но потом присмотрел себе столик, приземлился, сделал заказ, и в ожидании его принялся разглядывать заведение. Интерьер не впечатлял – казалось хозяина совершенно не заботило, какое впечатление производят его владения. Окон не было совсем, полы и стены – бетон, разномастные диваны и столы, бильярд. Огромный телик поверх граффити. Кое-где по стенам висели фотографии, пришпиленные разноцветными кнопками. «Как-то безалаберно, но по-своему уютно, - подумал Эдька и переключился на барменов. – Интересно, что тут забыла такая красотка?»
Ответ он получил почти в ту же минуту – шею и левое плечо женщины за стойкой украшал отвратительный старый шрам. Гендлер расстроился. Барменша перехватила его взгляд, Эдд смутился, но тут же вспомнил, что американцы очень толерантные к физическим уродствам своих сограждан, поэтому изобразил на лице сочувствие и улыбнулся женщине. Она кивнула в ответ – «инцидент исчерпан». Меж тем второй бармен, очень внимательно наблюдавший за Гендлером с того момента, как тот вошел, выскользнул в зал и поставил перед Эдькой запотевшую кружку пива.
– Вы русский?
– Так заметно?
– Нет, я просто подумал.
– Правильно.
– Вы говорите...
– Я говорю немного, - Эдька сдвинул вместе большой и указательный пальцы, оставив малюсенький зазор между ними.
– Вы должны учиться, хорошо? – дядька вдруг заговорил по-русски.
– Бармен-полиглот?
– Я должен понимать своих посетителей, это мой бизнес. Здесь много ваших соотечественников, они одиноки и хотят общаться, а я делаю на этом деньги. Вы понимаете меня?
– Вполне.
– Не стесняйтесь произносить сложные фразы, я привык общаться с людьми даже тогда, когда от них остаются только дриньки, выпитые за этой стойкой, это не проблема.
– А что для вас проблема?
– Видеть, что люди приходят и уходят, не получая того, за чем пришли.
– Я пришел поесть и выпить.
– Это ложь. Но если так вы говорите – значит… вы получите это.
Бармен ушел на свое рабочее место, а Гендлер окунулся в свой заказ – луковые кольца, креветки и салат из овощей. Закончив, он удовлетворенно откинулся на спинку дивана и подумал, что для полного счастья ему не хватает сигареты, но это мечта совершенно недостижимая. «Америка, блин, будь она благословенна. А бармен - странный перс. Что он имел в виду, когда говорил, что это – его бизнес?»
– Вам хочется курить?
– О, черт! Нельзя так подкрадываться!
– Простите. Пойдемте со мной. Еще пива?
– Да.
– Есть место… Вы можете дымить там, никто не скажет. Потому что это… моя частная территория. Мое место. Место Эни.
– Что это значит?
Бармен показал на вывеску над входом – уменьшенную копию той, что висела на улице.
– Меня зовут Эни. Понятно?
– Вы владелец. Вы Эни, как в Звездных войнах, как Энакен?
– Нет. Просто Эни.
– ОК. Вы говорили… можно курить где-то?
– Да.
Эдик не стал спорить. Он поднялся и пошел за Эни через зал, через подсобные помещения в противоположную от выхода сторону. Странный бармен толкнул дверь и Эдик оказался на воздухе. Под ногами хрустнул щебень. Где-то зажегся свет и Гендлер зажмурился.
– Нет. Все хорошо. Не беспокойся.
Гендлер открыл глаза
– Тут здорово.
– Я старался.
– Спасибо.
Задворки бара совсем не походили на обычную асфальтированную площадку, где паркует свой транспорт персонал, или прячутся мусорные баки. Это был укромный уголок с чугунными столиками и стульями, несколькими пальмами в кадках, прихотливо разбросанными огромными декоративными валунами в обрамлении замысловатых представителей местной флоры. Мелкие камушки под ногами выглядели так, будто их только что причесали граблями – ни пылинки, ни соринки. Эдд зачарованно смотрел по сторонам. Это был энергетический узел, который он искал в тот вечер. Ничего не подозревающий, наплевавший на оформление своего заведения Эни, который, как подозревал Эдька, не был магом, поддался волшебству места, украсил свой дворик, как мог. Эдд сел, отхлебнул из бутылки, прикрыл глаза – он чувствовал течение силы. Никогда прежде не мог, а теперь – легко. «Хорошо. Покойно. Нет, правда… кажется, я впервые смог расслабиться за последние несколько недель. И курить я не хочу. А хочу я… где ноут… так просто же».
Гендлер достал компьютер, и за пару часов создал красивый и изящный мод, над которым бился уже несколько дней. Дважды приходила официантка, приносила пива, меняла пепельницы, только Эдд ее почти не видел. Наконец появился хозяин.
– Ты говорил, что здесь никто не находит того, что искал? Так вот – я нашел даже больше.
– Рад за тебя.
– Я серьезно.
– И что это было?
– Муза. Я имею в виду вдохновение.
– Я тебя понял. Только ты опять врешь. Ты искал другое.
– Я же сказал, что нашел больше. Меня зовут Эдвард. Спасибо.
– Приходи еще.
– Конечно.
– Я люблю постоянных клиентов.
Возвращаясь домой, Эдька думал об Эни и никак не мог решить, как относиться к нему. Бармен производил впечатление недалекого качка, но возможно, он специально говорил простыми словами, так чтобы у Эдьки не возникло трудностей с пониманием. И они действительно говорили… с запинаниями, паузами, но они общались. Эдька впервые преодолел языковой барьер. Он стал постоянным клиентом «Места Эни». Причин было предостаточно – возможность курить, говорить с кем-то… и узел, снабжавший его энергией. Не то, чтобы Гендлер вампирил, просто энергетика этого узла походила на оздоровительный эффект сауны – с Эдички смывало лишнее – усталость, стресс… отступали и забывались, едва лишь он выходил во дворик позади бара. Но, однако, оставалась другая проблема. Эдька пил. Больше, чем когда-либо в своей жизни, методично и почти каждый вечер, не допьяна, но все же изрядно.
Состояние опьянения не способствует… ясности сознания. Бредя домой Эдька иногда позволял себе помечтать. И мечтал он о том, чтобы хоть ненадолго попасть на родину. Он тосковал. Мечты его не дотягивали до мечт мага, они не могли переместить его через полмира, но…
****
Однажды утром, Эдька разглядывал через стеклянную перегородку кабинета Димку Амельченко, вычитывающего что-то Гризлику. В какой-то момент Гендлеру показалось, что он увидел молнию, сверкнувшую между этими двумя, а потом Амельченко будто вырос, а Гризли съежился, смутился и вышел. Эдьку заинтересовало увиденное. Он мысленно потянулся к разуму Димы и, к огромному своему удивлению, обнаружил, что его старинный приятель, тот, с кем он с первого класса сидел за одной партой, парень, благодаря которому он в институте увлекся программированием, перевелся после третьего курса на другой факультет  – маг. Это открытие придало новое направление мыслям Эдьки. Он поставил перед собой цель выявить всех магов, проживающих в долине. Гендлер занимался этим делом недели две и выяснил, что одаренных в Сан-Хосе и его окрестностях не более десятка, и они его не видят, даже когда он сталкивался с ними нос к носу и лез к ним в голову. Эдд задумался: «Может, я должен как-то обозначить свое присутствие? Открыться? Хоть даже Диме?». Но, немного поразмыслив, Эдд от этой идеи отказался: «Только лишние неприятности. Не видят – и хорошо, меньше мороки».
Он вовсе не собирался колдовать, но ведь могло случиться так, что он сделает что-то ненамеренно? И должен быть какой- то порядок регистрации? Власть? Кто-то, вроде Аси? Хранитель этого места? Эдд решил потревожить Илью этим вопросом. Корнилов же только-только узнал, что Айс его использовала, протащив к ним на фирму своего протеже, и сорвался на Эдике, сообщив… намекнув, что Сафина вела себя с их новым коллегой весьма вольно.
Эдд расстроился. Прощаясь с Сафиной накануне отъезда, он сказал, что не ждет от нее…что не надеется, что она будет его ждать. Но он знал, что она будет… был уверен в этом на все сто и еще сто сверху. И получилось – ошибся? 
В тот вечер он пришел к Эни забыться. Сел в баре и попросил сразу бутылку виски. Эни выставил выпивку без вопросов, но далеко от Гендлера не уходил, крутился рядом, а когда виски испарился, исчез в желудке Эда наполовину, начал приставать с беседами и наставлениями.
– Ты пьян. Если бы у тебя была тачка, я бы отобрал ключи.
– Отвали, пожалуйста.
– Поговори со мной? Что с тобой, парень?
– Ничего.  Я только… не там, где должен быть.
– Все хотят попасть сюда на работу. Ты – везунчик.
– Угу. Я знаю. Но… я хотел только… я хотел сбежать подальше от одной стервы… ведьмы…Какой удобный язык? Звучит похоже… стерва – ведьма…
– Ты знаешь, я тоже оказался здесь из-за женщины.
– И помогло?
– Не очень. Но я понял одну вещь. Я просто должен двигаться дальше. Маленькими шажочками и каждый день.
– И ты счастлив?
– Я жив. И у меня есть надежда, понимаешь? Я не упустил ни одного мгновенья своей жизни. Чего и тебе желаю.
– Ок. Ты сказал. Могу я теперь выпить?
– Хватит.
– Просто отвали…
Эни пристально посмотрел на Эдика.
– Эдвард, оно того не стоит.
– Парень просил тебя свалить, бармен.
К удивлению Эдика Эни пропал моментально. Гендлер медленно повернулся, чтобы узнать, кому он обязан избавлением от назойливости хозяина заведения. Перед ним стоял Джеймс Альто, красивый и ухоженный, как всегда.
– Джей?
– Эдвард?
– Что-то случилось?
– Нет. Просто визит вежливости. Как ты?
– Пытаюсь адаптироваться.
– Пытайся. Только не пей много. Это вредно для здоровья.
– Не твое дело, сколько я пью, разве нет.
– В другой ситуации я сказал бы так, но не сейчас. Я кое-что должен тебе, и хочу…
– Не помню, чтобы я… с чего ты решил, что должен мне?
– Это ведь ты снял проклятье, так?
– Ася.
– Ты. Ты ее вынудил… ты что?
Гендлер поперхнулся, согнулся пополам, выплюнув часть виски на пол, Альто подумал, что Эдик захлебнулся, но потом понял, что тот смеется.
– Вот, блин, круто! Ты? Ты?! Тоже! И каково это? С тех пор как я, как ты говоришь, это сделал? Насколько ты мне благодарен?
Джей перегнулся через стойку, достал себе стакан и налил виски из Эдькиной бутылки.
– Придется тебе помочь с этим разобраться.
– Ну, помоги, пожалуй. Гы…
– Ты идиот.
– Ты тоже. Разве нет? Любить ее? Ее?
– Я инкуб. Мы вообще не умеем. Так что мне повезло, что я встретил Айс.
– Это ведь ты ее так назвал? С тебя все пошло?
– Что ты имеешь в виду?
– Ты был первым?
– Нет.
– А ты знаешь? Кто?
– Эдд, ты не понимаешь. Ты не знаешь ее.
– Я? Я не знаю?!
– Я встретил ее, когда она была совсем девочкой. Поначалу мы дружили, но потом… У нее был очень неудачный первый опыт личных отношений, я бы даже сказал, что то, с чем ей пришлось столкнуться, ломало людей гораздо более опытных и зрелых, чем она… я лишь хотел научить ее получать от любви удовольствие. То, что она проклята, мы тогда не знали. Поняли гораздо позже.
– Но ты не производишь впечатление человека, лишенного свободы выбора, ты вполне можешь жить без нее.
– Ты тоже, не так ли?
– Потому что она этого хотела. А тот, третий?
– Первый. Ты ведь не должен был знать… как ты вычислил?
– Невежливо отвечать вопросом на вопрос.
– Ок. Он умер.
– Что?
– Не по ее вине. Теперь твоя очередь – как ты догадался?
– Она при мне объяснялась с Ветошниковым по поводу проклятья: «Пока кто-то, той же крови, с тем же даром трижды не откажется от личного счастья, ради счастья того, кого любит…» это было больно. Я сразу дотумкал, что речь идет о трех разных людях. И каково это… для тебя?
– Сейчас? Или тогда, когда я попал под проклятье?
– Сейчас.
– Приятно знать, что мои… мысли, желания… только мои, а не порождение чужой воли, или магии. Хотя я знал это и раньше… просто… я не приговорен к ней. Как инкуб, я могу в любой момент это прекратить.
– Но, мне кажется, что ты этого не сделаешь? – Эдик пристально посмотрел магу в глаза.
– Может и так, - Джей не смутился.
– Альто, я… даже если бы мне это ничего не стоило, даже, если бы мне пообещали взамен исполнение моей самой заветной мечты, я бы ничего для тебя не стал делать. Поэтому я настаиваю на том, что ты мне ничего не должен. Я не хочу быть обязанным тебе чем-то, или наоборот.
– Почему?
– Объясню: Ася испорчена тобой. И не смей отпираться. Я видел вас вместе. Но уверен, что до тебя она такой не была. Это именно ты научил ее получать удовольствие… в ущерб всему остальному…
– Дурак. Разве… когда я вижу ее, вижу ведьму-разрушителя, она сияет. Ты понимаешь? Она светится, и я это вижу. Мне не важно, что она сияет не для меня, не только… когда я приезжал к ней в гости, когда вы были вместе, когда она светилась для тебя… это ни сколько не умаляло того, что я видел. Она была счастлива. Это… важно, а вовсе не то, что я был, или не был тому причиной. Эдд, я легко отношусь к сексу. И так было и будет всегда, но… с Асей… если бы ты видел… Айс вела себя, как жертва насилия – отстранялась, замыкалась, грубила. Девочка, у которой все началось плохо, которая без ужаса думать о сексе не могла. Я не мог такого допустить, ведь влюбленность, секс – то, что я ценю больше всего в жизни. И кроме того, ведьма такой силы не должна зажиматься. Ей обязательно нужна разрядка, иначе случится что-то непоправимое.
– Это ваше дело, Джей, не стоило объяснять, это ничего не изменит. Я не… ты ничего мне не должен, я не хочу твоей заботы.
– Она не помешает. Я – здешняя верховная магическая власть, понятно? Ты ведь хотел? Связаться с кем-то из нас? Илью просил найти тебе куратора?
– И как ты себе это представляешь? Как ты планируешь мне помочь?
– Приезжай на выходные. Развеешься, попрактикуешься.
– Ты берешь меня в ученики?
– Если захочешь.
– Я не гей.
– Я тоже, т.е. пару раз не в счет.
– Фу. Нет, Илья сказал, что в обучение можно взять родню или любовника.
– Не только. Если допустить, что есть некое обязательство…
– Типа того, что между нами?
– Да. Хотя… если тебя интересует нетрадиционный секс – готов подумать.
– Обломись. Ух. Значит Аська должна что-то этому парню?
– Какому? А?! Даниле Кирееву? Которого она заявила на вышку?
– А ты откуда знаешь?
– Допуск он сдает на моей территории. На этом настаивали Лисовские. Блин, я, наверное, не должен был тебе говорить, заявка была неофициальной, даже секретной…
– Я бы тебя расцеловал… она… я, блин, знал, что…
– Эдвард, ты идиот. Живи, двигайся дальше, не зацикливайся на ней, прошу тебя.
– Спасибо, я сам знаю, что мне делать.
– Держи визитку. И… не пей много. Ты тревожишь силу своими недомечтами пьяными. В тебе много есть от Аси, а она всегда была слишком нестабильной. Не натвори дел. Здесь не все маги такие хорошие, как я. Не попади в историю.
Джей оставил хорошие чаевые и вышел. Эни прискакал тут же.
– Ты знаком с Альто?
– Да. А ты?
– Он – владелец здания и земли, а я – только хозяин бара. Давно ты знаешь его?
– Двадцать лет уже. Он дружит с моими… друзьями.
– Ок. Я понял.
– Что?
– Ты – желанный гость в моем баре.
– Брось, я говорил, я сбежал от всего этого.
– От женщины?
– От женщины, от ее друзей, от проблем. Я думал, Альто живет в ЛА.
– У Джеймса Эйвери Альто есть недвижимость по всей Калифорнии.
Итак, проблема с магической регистрацией разрешилась. И странным образом, почти сразу после встречи с Джеем, Эдькина жизнь в долине начала налаживаться.
Во-первых, Дима предложил Гендлеру курсы изучения языка для эмигрантов, а его жена Софи, которая работала риэлтором, подыскала домик взамен квартиры. Дом скорее походил на бунгало – просторная кухня и гостиная, две маленькие спальни и кусочек земли на заднем дворе, но Гендлер был счастлив. Он просиживал в тени рододендрона в шезлонге почти все свои свободные вечера с кувшином холодного лимонада, писал письма Стельмахам, Илье, Асе. Впрочем, свободных вечеров у него стало гораздо меньше. В баре у Эни он появлялся теперь только по понедельникам, а по средам и пятницам посещал центр дополнительного образования, учил язык. Это… во-вторых. Идея с дополнительным образованием Эдьке очень даже понравилась. В России подобные центры предлагали обучение только для детей и юношества. Согласно доске объявлений местного социального центра любой желающий мог посещать «Клуб любителей традиционной южной выпечки», «Общество исторической реконструкции событий Гражданской войны», «Профессиональное содружество поклонников квитлинга и печворка», кроме того, там же располагались анонимные алкоголики и прочие тренинги для нуждающихся в психологической помощи.
Ну, и в-третьих, Альто приобрел привычку время от времени сваливаться на Гендлера вечерами, никаких возражений он не принимал, просто выхватывал Эдика и вместе с ним телепортировался, куда его душа желала. Если убрать элемент неожиданности, то Гендлеру даже нравилось тусоваться с Джеем. Альто охотно делился знаниями и опытом, и не только в магии, хотя именно магия Эдика интересовала больше всего.
– Почему я не могу перемещаться?
– Можешь.
– Я имею в виду… у меня не получается портнуться в Россию.
– А-а-а… Далеко. Не твой уровень.
– А какой у меня уровень? Почему ты меня увидел, а Димочка – нет…
– Ты не маг. Тут ничего не изменилось. В тебе есть… что-то, что позволяет тебе притягивать силу. Чуть больше силы, чем может взять обычный человек. Я – маг вне категорий, и есть у этого один побочный эффект: чувствительность к изменениям энергетического потока. А Дмитри… – Альто иногда сбивался на американские варианты произношения имен и названий, - Дмитри – маг слабый. Он не только не видит тебя, он даже не в состоянии представить себе, что твое присутствие в Калифорнии может оказаться проблемой.
– Что такого проблемного?
– Здесь… много… много разнообразных магических диаспор. Меня сделали главой территории только потому, что я знаю их особенности и не принадлежу ни к одной. Русские маги, те что живут здесь, но не получили еще гражданства – дикие карты. Они уже не подчиняются Российской ассоциации, а я не обязан их защищать.  Вы не знаете наших законов, а для моего отца, к примеру, было бы честью… съесть тебя.
– Что?
– Опустошить…
– Он вампир?
– Конечно, нет. Ты не можешь воспользоваться силой, которую притягиваешь, но напряженность поля вокруг тебя заметна и… соблазнительна.
– И что мне делать?
– Отпустить Асю. Тогда ты перестанешь мечтать, что сможешь ее увидеть, и больше не будешь притягивать силу.
– А… твоя чертова проницательность… или Асина…кто из вас научил другого так точно вскрывать чужие тайны?
– Без разницы… Эдвард, я не хотел тебя обижать.
– Я верю, что она не даст причинить мне вред. Не волнуйся за меня.
– Действительно, ты защищен от магических атак. Но есть вещи неизвестные ей. И она далеко. О! Ты специально подставляешься? Хочешь вытянуть ее сюда, если уж не можешь сам добраться до родины?
– Какая, млять, разница?
– Я так понял, что вы ничего не обещали друг другу? Айс звонила мне на днях, она объяснила, что ты сделал с ней. И с собой.
– Джей, я умел раньше открывать порталы. Я много путешествовал. Но сейчас я не могу. Почему?
– С тобой был Дью, он действовал, как аккумулятор. Плюс капля Аськиной силы, точнее способности впитывать силу. Сейчас… у тебя есть только память, опыт… огромная мечта, но этого мало.
– Научи меня.
– Нет. Не выйдет.
– Тогда помоги. Ты ведь можешь? Помочь мне вернуться? Хоть ненадолго, я так скучаю… Ты ведь обещал? Ты можешь?
– Могу. Но это обессилит меня. И придется снова… - Джей скривился. – Я инкуб. Но нынче мне надоело волочиться за всем, что движется. Старею, вероятно.
Эдик посмотрел на Джея. «И ни капли ты не стареешь. Консервы».
– Нет, Альто. Ты ждешь ее. Тоже. Я угадал? Ты не хочешь никого, кроме Аси. Так было, когда ты был проклят, и все так и сейчас.
– Ревнивец.
– И что?
– Ты очень мечешься. Еще полгода назад ты хотел уехать от нее так далеко, как только можно, чтобы ослабить притяжение между вами. Но, когда эта мечта осуществилась, ты думаешь только о том, чтобы вернуться обратно.
– Ситуация изменилась. Когда я уезжал…
– Не так уж все и изменилось. Ты все тот же безответственный и инфантильный мальчишка, каким всегда был.
– Слушай, все, кого я здесь более, или менее успел узнать, толкуют мне одно и то же – что я должен двигаться дальше. Это такая фишка местная?
– Эдик у тебя есть возможность насладиться этим годом, попробовать то, чего ты никогда бы не сделал на родине, потому что в России этого нет. Ты не даешь Америке шанса понравиться тебе, позволь уже себе жить.
– Я не знаю, что я еще должен сделать? Я тружусь с полной отдачей, еще до того, как ты свалился на мою голову, я пытался путешествовать. Неподалече, конечно же. Я учусь, общаюсь, я встречаюсь с девушкой.
– Встречаешься?
– У вас тут странные градации. Пока не скажешь, что ведешь подругу на свидание, можешь сколько угодно с ней проводить время, даже переспать – это ничего не значит. Но если произнесено дурацкое слово «date» - все, вы – пара, вы встречаетесь.
– Ну, так звучало кодовое слово?
– Предположим.
Действительно, слово было произнесено, правда Эдик тогда еще не знал, на что подписывается. Он позвал симпатичную девушку, с которой познакомился в социальном центре, на ужин. Девушка не нуждалась в том, чтобы совершенствовать свой английский, она посещала клуб любителей выпечки. Эдвард же не имел задней мысли, он просто хотел поесть, время было позднее, а у его случайной знакомой, как уже успел выяснить Гендлер, имелся шикарный красный Порш, на котором можно было быстро доехать до любимого Гендлером ресторана. Девушка тоже была шикарной – из тех, кто очень следит за собой и выглядит дорого. Услышав Эдькино предложение, она окинула его презрительным взглядом, до глубины души удивившись, что он посмел потревожить ее так запросто, но что-то, видимо, ее зацепило. И тогда она спросила «Это свидание?», а Эдик пожал плечами и ответил: «Почему бы нет?»
Ее звали Эль. Эдик привык к странным американским именам, не стал уточнять и переспрашивать сразу, что оно может значить, но заметил, что вензель с латинской буквой «L» встречался на множестве ее личных вещей, так что в конце концов Гендлер понял, что настоящее имя ее должно звучать как-то иначе. Впрочем, Эдику поначалу было совсем не до того – Эль трещала без передышки, и ее фразы Гендлер понимал лишь приблизительно. Ему оставалось только кивать и делать задумчивый вид. Так он и делал вид в течение первых трех свиданий, или ужинов, но четвертая их встреча удивила его до глубины души – они случайно встретились в баре, и кроме короткого кивка головой никак не показали даже, что знакомы. Но выйдя на улицу под закрытие, Гендлер обнаружил, что Эль ждет его, а дальнейшее слов не потребовало.
А потом и вовсе начались чудеса – он натыкался на Эль, как нарочно, в торговых центрах, в кафешках, возле уличных лотков с фруктами… И они всегда останавливались поболтать, причем совершенно неожиданно выяснилось, что Эль неплохо говорит по-русски, так что они действительно болтали, узнавали друг друга. Но на свидания Эдик девушку больше не звал. Она начала ему нравиться, а он не планировал заводить в Америке серьезных отношений.
– Я не хочу, чтобы она привязалась ко мне. Хоть ты и считаешь меня безответственным мальчишкой, Альто, я никогда не хотел намеренно кого-то обижать.
– Значит, она тебе нравится?
– Вроде того.
– Покажешь? Мне интересно посмотреть на женщину, которая заставила тебя отвлечься от Аси.
– Приходи в пятницу к окончанию моего урока английского.
– Я имел в виду другое. Попрактиковаться не хочешь? Кинь мне ее образ.
– ОК.
Эдик закрыл глаза. «Фигура… очень изящная… на расстоянии… а вблизи – вполне даже материальная, есть за что подержаться. Ростом она даже выше моей последней подружки Полли, прости Джей, ты ее не видел – на каблуках Эль на пару дюймов ниже меня. Так… дальше… очень длинные пальцы, с красивой формы ногтями… Волосы цвета липового меда, густые, очень ухоженные, почти до середины спины. Черты лица крупные, немного неправильные, полные губы нечеткой формы, при этом от носа к уголкам губ такие интересные складки… не от улыбок, или от скорби… такое что-то снобистское, высокомерное, будто она снисходит до этого мира, но при этом слишком воспитана, чтобы показывать откровенное презрение… Что еще… Глаза напоминают прозрачный, светлый аквамарин. Да и в одежде преобладают холодные, блеклые тона, все такое невесомое, призрачное, серо-бежевое, жемчуг на шее… О! У нее тату на левой лопатке в виде ленты Мебиуса».
– Знак «бесконечность»?
– Вроде того.
– Она старше, чем кажется.
– Ты знаком с ней?
– Не думаю. Когда-то в ковене моей мамы была группа ведьм, одержимых идеей вечной молодости. Они потом основали клинику, там трудятся и пластические хирурги, и косметологи, и психологи, но для узкого круга избранных… проводятся некие специфические процедуры. Эта тату – знак принадлежности.
– Сбежал от одной ведьмы, чтобы через полмира вляпаться в другую. Н-дя…
– Эта женщина может и не быть ведьмой, друг мой. Калифорния – заповедник для стареющих красавиц, которые готовы платить большие деньги любому шарлатану, который обещает сохранить им молодость.
– Как-то это… мерзко.
– Мерзко? Это Америка. На рынке два дурака – один продает, другой покупает. Но те мамины подруги действительно могут кое-что. Кроме того, существует легенда, что здесь в долине… находится некий силовой узел, который стимулирует процессы регенерации в клетках живых организмов.
– Поэтому ты скупал землю? Эни сказал, что арендует у тебя здание.
– Землю я начал покупать по просьбе моей мамы. Она… Мои предки всегда любили поиграть на рынке недвижимости. Ив, моя мама… она обычно нигде подолгу не живет, покупает участок, строит на нем коттеджик по своему вкусу, а вкусы у нее меняются часто… поживет-поживет и загорится чем-нить еще. Опустевший домик сначала сдает несколько сезонов, а потом и продаст, если деньги предложат хорошие.
– А почему миссис Альто сама не занимается такими вещами? Эни сказал, что…
– Мисс Эйвери… моя мама… никогда не была замужем. И никогда не была человеком практичным. Мой дед назначил ей по завещанию очень хорошую ренту, но основное имущество оставил мне. Так что у моей мамы просто нет личных средств.
– Забавно. Твой дед был…
– Нет. Он не имел никакого отношения к магии. Мой дед был юристом и дельцом. Он женился на деньгах, а не на бабушке. Не посмотрел на то, что ее считали сумасшедшей… даже в родном Новом Орлеане. Он вообще… женщин за людей не считал.   
– А ты маму любишь?
– Да. Очень. Она… ну, без головы, конечно, но как мама и как ведьма – лучше не пожелаешь.
– А отец?
– Я его почти не знаю. Они никогда не жили вместе. Отец служил у моего деда садовником, он… только приехал из Мексики… и она увлеклась… с прислугой крутила… у нее всегда были странные привычки. Когда дед их застукал, он выгнал отца. Она не горевала… и не жалела ни о чем. Встретились мои родители снова через пятнадцать лет, когда отец уже стал главой своего клана в Майами… Неважно… Когда он увидел меня, он передумал драться с местными виканками.
– Драться?
– Я тебе говорил же… агрессивное поведение в крови у многих магов… иногда мы воюем за территорию, за энергию, за личный престиж.
– Мы?
– Да, мы. Мы получаем энергию разными способами. Мы, инкубы, суккубы очень ревностно относимся к своему виду. На своей территории я – единственный. Так же и прочие…      
– Так все серьезно… Даже не представлял себе.
– Поэтому я и говорю – ты здесь… легкая добыча для… и, если меня не окажется рядом – тебя некому защитить.
– А Асина защита?
– Она не… предполагает знание местных законов. Хотя… Аська могла… И все равно, есть способы опустошить тебя без… прямой атаки. Например, ты встретишь девушку, будешь вести себя, как привык, не желая никого обижать намеренно, но меж тем, испытывая чувство вины за то, что бросишь ее через полгода, и через это чувство вины… сам откроешь маленькую брешь в своем коконе, из тебя потечет сила.
– Вот как… спасибо за то, что предупредил.
– Велкам. Я не говорю, что твоя Эль может оказаться опасной, я просто тревожусь за тебя. Пойми, Эдвард, ты – человек. Пока ты сам не откроешься, тебя и не видно, но ты открываешься… Оставь…
– Понял уже…
– Айс приедет в конце лета, или в начале осени. Потерпи.
– У вас будут дела. Она приедет к тебе.
Джей легко улыбнулся.
– Я знаю ее. И ты знаешь. Она приедет к тебе.
– Джейми, ты не можешь быть уверен в этом.
– Очень даже могу. Мы мыслим одинаково. Я и Айс, так что…
– И почему это?
– Не будь ревнивцем. Как, ты думаешь, я уцелел, когда попал под проклятье?
– Как?
– Я… Мы с Асей познакомились, когда она училась в школе магии.
– Она говорила, что вы были очень дружны одно время, но я предполагал, что это только дружба. Я помню тот день, когда я увидел тебя впервые. Вы с Сильвером и Греем преследовали ее на пустынной аллее.
– Мы не преследовали. Мы не могли ее найти несколько месяцев. После смерти нашего учителя она замкнулась и пропала, а мы скучали. И в тот вечер она, наконец, дала знать о себе. Она шла к Грею для встречи с нами, но мы путешествовали, были далеко, мы выпали из портала так близко к ней, как только могли. Господи, мы не хотели терять не минуты. Эта девочка… она делала нас лучше, чем мы были. Самое начало нашей дружбы… Аська была подростком, и мы относились к ней, как к младшей сестре, рядом с которой хочется гордиться собой, понимаешь?
– У меня есть сестра, и я о ней невысокого мнения. Но я понял… И когда все изменилось? Для тебя?
– Через пару лет я поселился в Европе, подтверждал высший ранг. Ася стала моим выпускным заданием. Я должен был научить ее некоторым тонкостям магии, которым она не смогла научиться самостоятельно. Когда…
– …есть только одно желание – понять другого и донести свое… непременно начинаешь сползать в горизонтальном направлении…
– Эдвард, мне жаль, что ты воспринимаешь все так… Когда ты берешь ученика, то ты принимаешь ответственность за него, так или иначе… на какое-то время вы становитесь близки, но эта близость – на уровне духа.
– Сказал инкуб.
– Сказал инкуб. Такие, как я, очень четко разделяют бабочек и тараканов.
– Не понял.
– Ну, есть бабочки в животе и тараканы в голове. Есть голое, чистое желание, и есть – некое притяжение душ. И есть разные вариации сочетаний того и другого. Как инкуба меня интересуют исключительно бабочки. Но об Асе я думал всегда отдельно от своего пола… не мог представить ее… Она была моей ученицей, моим другом, феноменальной ведьмой. И учить ее было наслаждением. Она светилась во время наших опытов. Но когда урок заканчивался – ее будто выключали. Я чувствовал, что в ней что-то сломалось. Я наблюдал за ней, пытаясь разобраться в причинах этой хандры, но по ней трудно что-либо прочитать, почти невозможно, если она сама не хочет, а она не хотела. Однажды, когда мы прощались, я, желая поддержать Асю, чисто и от души попытался обнять ее. Она так резко вывернулась, что я даже обиделся. Но потом она извинилась, и даже сама протянула мне руку, но я чувствовал, что она преодолевает себя, что ей неприятно даже касаться меня. Я спросил ее о причинах такого поведения, и она сказала, что во мне слишком много меня. Что я слишком мужчина, и она стесняется. Но ведь мы давно общались и такого я не ожидал. В первую нашу встречу она сразу поняла, что я инкуб и даже изучала меня, но как исследователь. Клянусь, я никогда не думал о ней, как о женщине, пока она сама не заметила, что я мужчина. Но когда реакция запущена… Я стал размышлять – она не боялась меня, когда мы работали, когда встречались с друзьями, она не терпела только физического контакта. Так ведут себя жертвы насилия. И когда до меня дошло… если бы я знал, кто мог такое с ней сделать, я бы убил его не задумываясь. Но Айс поняла еще раньше ход моих мыслей и сказала только одно: «Не надо, я люблю его. Кажется. Все сложно». День за днем я думал только о том, что могло с ней случиться, почему она склонна оправдывать человека, который обошелся с ней дурно. А потом… я сам не заметил, как принял ее близко к сердцу. Мне было обидно, что из-за какого-то урода Ася заработала комплекс… я захотел показать ей, что все может быть иначе, что отношения могут быть радостью, и счастьем, и полетом, и источником силы…
– И ты показал.
– Да. Было так… необычно… потому что с кем угодно еще я бы никогда не позволил себе такого… Смотреть, как она меняется, как становится более открытой, чувствовать благодарность за то, что я рядом с ней могу быть кем-то еще, не только инкубом. Я должен был всего лишь учить ее магии, но мы оба учились. Суть моей специализации в том, что я не могу получить энергию иначе, чем через сексуальное притяжение, а суть Асиной натуры в том, что она девастатор, и нормальная созидательная энергия ей вообще недоступна, но она смогла это преодолеть. Мы практиковали с ней упрощение магии высшего уровня до минимума затратности. Это было волшебно. И да – мы сползли в горизонтальном направлении. Беда была только в том, что мы оба были калеками – способность впитывать энергию у нас обоих ограничена нашей природой. И через несколько месяцев я это почувствовал. Я не хотел даже думать о ком-то другом, но я выдохся. Я изменил ей. И она это поняла сразу. Для нас не было другого пути, мы оба это знали.
– И тогда включилось проклятье? Она пожелала что-то за тебя?
– Да. Она пожалела, что мы не можем быть кем-то еще… что я не могу не быть инкубом… что она не может стать единственной.
– Она никогда не была ревнивой. Я ни разу не слышал от нее упреков из-за того…
– Но это не значит, что это ее не ранит.
– Тогда она хорошо скрывает…
– Ты не дослушал меня. Мы оба прошли тогда допуск на высший уровень. После этого я уехал. Мы расстались легко, без злобы. Прошло еще несколько лет, в течение которых мы виделись довольно редко, обычно на вечеринках, которые устраивали Грей или Сильвер. Никто из наших общих знакомых не подозревал о том, что мы пережили вместе. Она шла своим путем, а я своим. Но после Аси я изменился. Девушки на один вечер меня больше не устраивали. Я хотел близости. Может, я мазохист. Потому что, наслаждаясь долгими отношениями с кем-то особенным, я слабел. В конце-концов, когда я оказался снова в Европе, в Чехии, когда я понял, что не хочу не только девушку на вечер, но и вообще никого не хочу и это означало, что мне предстоит отказаться от колдовства совсем… я начал задумываться о том, кем я буду без магии. И эти мысли подарили мне надежду, что тогда я смогу быть с Асей. Это было так странно и заманчиво, будто для меня вдруг открылась дверь к безграничному счастью. Мне показалось на миг, что ее это может обрадовать, что она бы этого хотела. Но Аська не могла такого хотеть, понимаешь? Она бы не оставила меня в таком случае, не отпустила бы. Я – инкуб, высший маг, наследник двух династий, я доказал свой статус во всех магических сообществах во всем мире, я претендовал тогда на статус главы колдунов Калифорнии. И я был готов отказаться от всего, что считал важным, ради какой-то девчонки?
– Что случилось потом?
– Ася нашла меня. Она рассказала, что нечто похожее на то, что происходит со мной, случилось с ее… парнем, что он тоже перестал хотеть что-либо, кроме нее… И тогда в моей голове зажегся свет – мы имеем дело с магией паразитом.
– Ты понял, что она проклята?
– Ну, не все так просто… Мы с ней долго разбирали по косточкам, что же могло привести нас к тому, что мы имеем. И мы выявили несколько важных условий. Первое – проклятье действует тем сильнее, чем больше взаимности между Асей и ее избранником. Второе – запускает магию желание Аси удержать… даже не так…
– Я в курсе. Есть вещи, с которыми ей сложно смириться, которые ей не нравятся, разочаровывают, огорчают и тра-ля-ля… я знаю.
– Да. К тому моменту, когда в ее жизни появился ты, она научилась справляться. А тогда… ее родная магия – гнев и разрушение, т.е. когда она гневается на нас за что-то, просыпается этот паразит, который в итоге и заставляет нас вести себя именно так, как она хочет, хотела первоначательно…
– И как вы обошли проклятье?
– Мы устранили раздражители.
– Как это?
– Я открылся до конца, я стал Асей, а она стала мной. Мне не знакомо чувство ревности, и ей с той поры тоже. Я инкуб, и она знает, что значит быть мной. На самом деле знает, она умеет получать энергию так, как это делаю я. Ее не напрягает мой образ мыслей и действий, ей не за что злиться на меня, следовательно наш паразит не получает подпитки. Ей нет необходимости хотеть чего-то за меня.
– А тебе?
– Ты меня слышал?! Инкубы не умеют ревновать, как не умеют любить. Но… если такое случается, наша любовь… бескорыстна.
– Ты ничего мне не должен, Джей. Я жив, вероятно, благодаря тебе, благодаря тому, что ты помог ей разобраться, как преодолеть проклятье.
– Я должен тебе, Эдвард. Ты как-то сказал, что я ее испортил, что благодаря тому, чему я ее научил, она умеет получать удовольствие в ущерб всему остальному. Мы так и поступаем, и цена за наше удовольствие высока… мы выгораем изнутри, чтобы почувствовать хоть что-то, нам нужен совсем другой накал эмоций. Мне нужна… Ася. Но меня не напрягает, что она приедет ко мне, чтобы увидеть тебя.
– Почему?
– Я больше не могу заставить ее светиться. Я счастлив, что ты можешь. Я счастлив за нее. Это максимум эмоций, на который я способен.
– Больные на голову. Оба. Ты, инкуб, мечтающий о счастье для кого-то еще, а она – ведьма, которая хочет пожить нормальной тетской жизнью. Без магии.
– Что?
– Она сказала, что хочет…
– Дословно, пожалуйста.
– Да успокойся ты, что я сказал такого?
– Желания ведьмы…
– Сбываются, помню. Но… тогда, когда она сказала мне о нем, в ней не было ни грамма силы, ее полностью выпил ее монстр Ветошников.
– Вспомни, - голос Джеймса звучал повелительно.
– Хорошо. Она сказала, что иногда в ней просыпается что-то иньское, женское, податливое. Она мечтает о том, чтобы расслабиться. Не думать ни о чем, просыпаться не раньше полудня, валяться, пока не надоест, ковыряться в саду, не думать больше ни о деньгах, ни о магии, ни о том, что она должна что-то, кому-то… любить кого-то так, чтобы без границ и возиться с Кирой, смотреть, как он растет и развивается. Она сказала: «Это просто мечта… такая… без надежды… где-то высоко-высоко, выше, чем я когда-либо могла взлететь…» и я ответил, что эта мечта очень простая, приземленная, и тогда она ответила, что в том-то и дело, что она всегда могла больше, чем другие маги. Не могла только позволить себе быть человеком.
– Беда.

Мы сидели, точнее Сафина сидела, а я висел у нее на плече… на бетонных, прогретых за день ступеньках лестницы, спускавшихся с крутого берега прямо в медленные, мутноватые воды реки… От воды пахло прохладой и тиной, Аська курила и выглядела довольной, а еще… она светилась, я стал все чаще замечать, что она светится. Аська курила, прикрыв глаза, откинувшись назад, теплый воздух под ракитами роился мошкарой, в зарослях осоки плескался целый выводок утят. Позади моей ведьмы валялась плетенная пляжная сумка, на ручке ее болтался кусок небесно-голубой легкой марлевки – шарфик и парео в одном. Мы ждали Дэна, который возился в своем летнем домике, собирая вещи. От Джеймса пришел факс, он назначил дату визита. Я пытался рассказать Сафиной новости о Гендлере, но она меня останавливала.
– Мы отправляемся в Калифорнию, Дью. Даня сдает вышку. Я принципиально не хочу ни во что вникать, я не хочу помогать Дэну.
– Ты думаешь, что Джей… что задание, которое он решил дать Дане, каким-то образом связано с Эдиком. Он-то тут при чем?
– Он тут при всем… Ты там был, Дьюша. Сам подумай, разве Эдд способен обойтись без неприятностей?
– Ты нервничаешь?
– Ничуть.
– Что ты затеяла, ведьма?
– Я? Ничего.
– Ты говоришь по-английски, знаешь?
– Ну… ты же меня понимаешь?
– Что ты затеяла?
– Ничего. Я двигаюсь в потоке…
– Что?
– Я… словила волну… меня погребет под ней, или я удержусь, я не знаю. Но все, что происходит со мной с того момента, как я сняла проклятье – неотвратимо. Все. Каждое решение, каждое событие, каждая встреча… И я впервые совсем не собираюсь ничего делать.
Аська снова прикрыла глаза и откинулась назад, упершись локтями в ступеньки. На ней было белое пикейное летнее платье, и я боялся, что она испачкает его, но мою подругу это не волновало.
– Как ты поступила с той ведьмой?
– Какой?
– Которую встретила на майских праздниках.
– Никак. Она имела право на свои пятнадцать выстрелов. Но не на моей территории. Я объяснила ей, что это мой город. И отпустила.
– Скажи еще, что поделилась силой?
– Мне нечем особенно делиться, но – да…
– Ты меня пугаешь.
– Дьюша, я уже битый час говорю с тобой о том, что я пытаюсь отпустить свой гнев, что мне надоело отвечать ударом на удар, мне надоело тревожиться, я двигаюсь в потоке. И что бы я не делала – конец один. Так что… лучше делать добро и бросать его в воду…
– А вдруг ей нужна эта сила для чего-то плохого?
– Она хочет вернуться домой. Вот и все. Что тут плохого?
– Она так сказала.
– А я поверила.
– Знаешь, я давно хотел тебе сказать, что сожалею о том, что заставил тебя вспомнить Калинина… у тебя были причины скрывать ваши отношения. Тебе должно быть больно…
– Больно? Нет. Скорее… я очень… скучаю по Пашке.
– Скучаешь? Может, злишься?
– Нет. Я не злюсь.
– Он вернулся не просто так, Ася. Он хочет, чтобы ты что-то вспомнила, что-то важное. Подумай, что такого было особенного, необычного между вами?
– Все. Все было особенным. И я все помню без твоих подсказок. И я готова совершить невозможное, только чтобы снова, хоть ненадолго увидеть его. Он ведь контачит с тобой? Что он… почему он не может… Дэн видит сны о нас, ты слышишь его, но меня Калинин игнорирует, только иногда…пытается через Даньку заигрывать со мной, ворует поцелуи, чертов извращенец. Паблито, поговори со мной, ты преодолел смерть, ради меня, но почему теперь…
– Ты ненавидела его больше, чем кого-либо, когда-либо любила. Это он говорит. И не спорь. Он хочет, чтобы ты вспомнила.
– Что, что еще я должна вспомнить? Как я его убила? Я это помню каждый день своей жизни. И это не было трагической ошибкой, как с Олегом Павловичем Лисовским. Я это сделала осознанно. Я этого хотела. Я любила его больше, чем ненавидела, когда... Паша, слышишь? Я всегда…
– Он говорит, что знает. И ты злишься… всегда… 
Скрипнула калитка. Ася встала, подхватила сумку и пошла навстречу Дэну. Он выглядел потерянным.
– Ась, Джей ждет нас завтра.
– Дэн, нам предстоит переместиться через полмира, там сейчас утро, понимаешь?
– И что?
– Мы встретимся с Альто, искупаемся в океане, покушаем на воздухе, подремлем на веранде в шезлонгах, отдохнем, а к вечеру отправимся на поиски приключений, зажжем в каком-нибудь клубе, явимся домой под утро, выспимся, проснемся к обеду. Так что меньше чем через сутки ты пройдешь акклиматизацию, и будешь готов к экзамену.
– Тебе виднее.
– Мандраж?
– Еще бы.
– Дэн, открой пошире глаза и ушки, доверься себе. Ты справишься. Я в тебя верю. И потом… никто в целом мире, кроме нас с тобой, Альто и Лисовских не знает, что ты проходишь допуск на высший уровень. Даже если кто и догадывается, что мы едем к Джею по делу, то скорее подумает, что я решила помочь своему старому другу, а тебя беру с собой для практики… Относись к нашему путешествию, как к возможности… не ставь перед собой цель, ведь ничего не случится, если ты где-то ошибешься. ОК?
– Я попробую.
– Давай руку. Ничего представлять не надо, просто держись.

Дане показалось, что порт длился дольше, чем любой другой. Открыв глаза, Киреев обнаружил, что стоит на деревянном, висящем в воздухе настиле веранды, впереди, насколько хватало взгляда, голубело небо-море, широкая, метров пятьдесят полоса пляжа была почти пустынной, где-то далеко лаяла собака, гоняясь за ярким мячом, за ней с веселым визгом бегали дети. Пахло солнцем, солью, йодом. Домики, выстроившиеся в ряд по границе бухты, радовали глаз. Даня обернулся, чтобы посмотреть на апартаменты Джея Альто, отпустил Асину руку, и в этот момент Сафина качнулась, и не удержавшись на каблуках, стала заваливаться на Даньку.
– Эй, ты что?
– Тяжело.
– Я б поделился.
– Побереги силы.
Зашуршало по полозьям окно, щурясь и зевая со сна, на веранду вывалился Альто.
– Да ты издеваешься, Айс! Я бы прокинул порт к вечеру!
– Привет, Джей. Познакомься, это – Дэн.
– Здравствуй, - Альто протянул Дане руку, бегло скользнул по нему взглядом и тут же переключился на Асю.
Дане осталось только подвинуться. Он отступил в сторону и принялся украдкой разглядывать своего экзаменатора.
Альто, из всех Асиных приятелей был самым старшим, но для дядьки на пятом десятке он выглядел просто шикарно, даже не смотря на то, что гости застали его врасплох. Отец Джеймса был родом из Мексики, так что во внешности Альто было что-то и от индейца, и от испанца, но кровь его матери – чистокровной англичанки, перебила все прочие. Джеймс выглядел холеным снобом до мозга костей, даже в пижамных штанах. Темные с проседью волосы, казались только что уложенными, хотя он явно только проснулся. Ногти на руках, никогда не знавших физического труда, будто отполировали, Дэн мельком посмотрел на свои в заусенцах, следах от раствора, грубоватые, плебейские кутьтяпки и судорожно спрятал их в карманы. Альто меж тем держал Сафину за плечи.
– Айс, взгляни на меня. Ну, что за цирк?
– Не заставляй меня проговаривать то, что ты и так знаешь.
– Почему тебе непременно надо поступить по-своему? Разделили бы затраты.
– Ты и так столько сделал для меня, Джейми. Телепортацию я переживу.
– Тогда обещай, что сегодня ты восполнишь запасы.
– Устроим марафон?
Джей улыбнулся, озабоченное выражение покинуло его лицо, он, наконец, обратил внимание на Даню.
– Ну, молодой человек, как вы себя ощущаете? Готовы?
Дэн окончательно смутился.
– Не знаю. И к чему я должен быть готов?
– Для начала, не хотели бы вы искупаться в океане?
Даня кивнул. Альто подмигнул Сафиной, подхватил сумки и потащил своих гостей в дом, предлагая им на выбор комнаты. Кирееву понравилась маленькая темная спальня на первом этаже, там он и остался. Спустя какое-то время в дверь постучалась Ася, и все трое отправились плавать, а вернувшись, заказали индийской еды на дом. Часа через два, Даня, пресытившись впечатлениями, начал дремать, качаясь в гамаке, подвешенном к опорам веранды. Ася же с Джеем о чем-то еще долго тихонечко беседовали, пока тоже не заснули на шезлонгах. Когда Дэн проснулся, солнце садилось, Альто кивнул Дане, приглашая следовать за собой, и потрусил к воде. Когда Киреев догнал Джеймса, тот уже успел отплыть довольно далеко от берега и в ожидании гостя качался на волнах, лежа на спине.
– Ты одержим духом, и это не Дью, - сказал маг, едва Дэн поравнялся с ним.
– Знаю, - Даня попал в волну и нахлебался воды.
– Айс сказала, что вы знакомы всего лишь несколько месяцев, и этого мало, чтобы заявить тебя на вышку. Я в нее очень верю, но… даже не могу себе представить, какое тебе дать задание.
– Но вы бы не вызвали нас просто так?
– Я являюсь главой местных магов. Население Калифорнии очень разнится по национальному признаку, в каждой диаспоре свои традиции… и в магии тоже. Я выбран старшим не по возрасту или силе, я…
– Ася рассказывала, что вы проходили обучение во многих странах.
– Да, я обычно помогаю магам договариваться. Последнее время… к нам сюда едет много русских. Если они получают вид на жительство, становятся американцами, если они маги, они попадают в сферу моей ответственности, понятно?
– Да, вполне. А если они приезжают на время?
– В таком случае, за них отвечает Российская Ассоциация магов. Но… это, если они натворят что-то. Тогда Лисовские вмешиваются, принимают меры. Меня эта ситуация не устраивает. Я привык отслеживать движение сил и предпринимать какие-то меры заранее. Я пытаюсь устранять причины возможных конфликтов в зародыше. Так вот, есть тут поблизости, не на побережье, а в долине один городок, в нем количество твоих соотечественников-магов уже больше, чем аборигенов. Т.е. аборигенами их назвать можно тоже условно. Один из них… пожилой китаец, владелец массажного салона, и две афроамериканки, бабушка и внучка, школьные учительницы. А русских – трое с грин-картой, и еще двое контрактников. Все они вполне адекватные, я с ними провел разъяснительную работу. Все хорошо. Но последнее время напряженность магического поля в этом городе выросла. Не сильно, но заметно.
– Почему?
– А это ты мне скажешь. Это – твое задание.
– Но… мистер Альто, вы сами знаете?
– У меня есть версия, даже парочка версий. Но делиться с тобой не входит в мои планы.
– Джеймс, как я могу понять, что именно изменилось, если я не знаю, каким энергетический фон был раньше?
– Давай попробуем разбить задание на этапы. У нас есть три дня, в первый ты отправишься на разведку и понаблюдаешь, поищешь наших коллег, я не стану их предупреждать о визите. Потом постараешься настроиться на местность, а дальше… решишь уже сам, может, что разнюхаешь интересное. Я не жду от тебя каких-то конкретных действий, или готовых решений. Я хочу выслушать независимое мнение, я должен знать… есть ли основания для моих опасений. Потому что у меня нет ничего конкретного, кроме… предчувствия.
– А почему…  простите, как вы обнаружили… какой-то городишко, вряд ли стоящий вашего внимания, с незначительным магическим населением, а изменение потока сил заметить непросто, даже с вашей чувствительностью…
– Упс. Айс неплохо тебя подготовила. У меня были личные причины бывать там часто. У моей семьи там недвижимость.
– Хорошо. И все же, мистер Альто, как вы можете оценить, готов ли я к высшему уровню, если сами не знаете, в чем там дело?
– Друг мой, завтра мы с тобой отправимся на место, и ты сам все поймешь. И как тебе действовать, и почему я привлекаю Айс для независимой консультации.
– Не ее. Меня.
– Это почти одно и то же. Она за тебя отвечает. А ты не захочешь ее подводить, ведь так?
– Но тогда вы оцениваете не то, насколько я силен, а то, насколько хорошо она меня учила.
– У вас контракт, насколько я понял?
– Довольно запутанный.
– Это вы с ней так все воспринимаете, а я считаю, что она взялась тебя учить, исполняя долг перед магией. Не перед кем-то конкретным, не перед тобой, или твоей семьей, или перед тем, кого она когда-то любила, и кто выбрал ее вместо тебя.
– Она закрывает счета. Ася сказала, что не видит себя дальше осени.
– Я знаю. Когда я понял, что с ней, я поговорил…в клане моего отца передается предание, согласно которому однажды в жизни магу предоставляется шанс исправить все свои ошибки, очиститься, перейти на другую, высшую ступень, где магия становится твоим дыханием. Обычно эта притча воспринимается, как идея исповеди в христианстве – покайся и тебе простится. Но я всегда считал, что дело вовсе не в прощении.
– А в чем?
– Магия для тебя или для любого другого лишь средство, гаджет, полезная способность. Но тут… другое.
– Эта притча о том, что магия может стать самой жизнью?
– Айс вот уже несколько лет работает над собой. Был период, когда она намеренно почти перестала пользоваться магией, потом ей пришлось обходиться вовсе без колдовства, потому что маг, с которым она жила лишил ее сил, однажды она пережила физическое развоплощение. Она не может ничего предсказать о себе начиная с этой осени, и делает вывод, что не станет либо ее самой, либо ее магии, но есть и другой вариант – осенью случится что-то, после чего она перестанет нуждаться в том, чтобы воспринимать себя отдельно от своего дара… ей незачем будет что-то предвидеть, незачем будет колдовать… Айс ведет себя так, будто хочет уйти без долгов, но – по сути – она проходит обряд очищения, у нее контракт с магией 
– Я так понял, что вы с ней, чтобы избежать проклятия, которое могло бы вас уничтожить, настроились друг на друга. И теперь, все, что знаете вы, знает и она.
– Так было раньше. Она сняла проклятье. Нам нет нужды сверять настройки… а с отцом я беседовал совсем недавно. И еще не говорил с ней.
– Вы очень ее любите, раз ищете возможность подарить ей надежду.
– Может быть, я тоже прохожу очищение… мы же с ней связаны. Я заключил собственный контракт.
– Задание, которое вы подготовили для меня, часть вашего контракта?
– Часть ее контракта. Я достаточно чувствителен, как ты сказал, чтобы это понять. У меня к тебе просьба, Дэн. Я бы хотел, чтобы ты действовал деликатно, чтобы ты не обнаружил своего присутствия, когда окажешься на месте. А еще – не осуждай ее, что бы ты здесь не увидел, как бы она себя не вела.
– Я уже привык, или отвык, если угодно, удивляться или осуждать Асю.
– Хорошо. И потом, когда мы закончим, я надеюсь, ты кое-что пообещаешь мне. Это не потребует от тебя…
– Да-да-да, мистер Альто. Я все понял про вас.
Джей хмыкнул и быстро поплыл к берегу. Даня не торопился за ним, он лежал на спине и думал, что в глубине его души просыпается нечто, похожее на ревность. Несмотря на некоторый элемент флирта в отношениях между ним и Асей, Дэн понимал, что Сафина воспринимает его, как ученика, как сына, и она заботится о нем, а он зависит от нее. Джей Альто вел себя с Асей, как мужчина, их разделяло расстояние, они редко виделись, но Джей продолжал беспокоиться, волноваться за Асю, и не навязывал своей опеки, только страховал… Киреев, качаясь на волнах, представлял себе Альто и Сафину вместе, и у него ныло сердце. Рядом с Джеем любой почувствовал бы себя ущербным. Но Дане вообще не из-за чего было ревновать, Сафина была не про него, он всегда это знал. Он любит Нину…

Как странно иногда сходятся события. За пару дней до того,  Дэн припомнил Асе одну ее фразу, сказанную между прочим: «Магу легко при желании оказаться в нужном месте в нужное время, если только он доверится собственному чутью». Даня пытал Сафину и так, и эдак, что значит в данном случае «легко», но она только отмахивалась от него, или задавала встречный вопрос: «Что ты хочешь? Каково твое желание?». И вот, возвращаясь домой накануне вояжа в ЛА, Дэн спросил себя, что он хочет. Разумеется, он не хотел завалить тест, а еще он предвкушал интересное путешествие, а еще он немного нервничал из-за того, что во всех метеопрогнозах обещали затяжные дожди, и нужно было как-то закрыть стройматериалы на участке, чтобы они не испортились от сырости. Но единственное, что имело для него реально хоть какое-то значение… он хотел увидеться с Ниной. С того момента, как они проводили в армию Таша, Дэн встречал девушку только раз, еще в начале лета, когда она с матерью и отцом собиралась ехать к родне в Дагестан, сговариваться о свадьбе. С той поры он ничего о своей подруге не слышал и очень волновался, понравился ли ей ее будущий муж, когда назначена дата свадьбы, что решит родня о том, где будут молодые жить, встретятся ли они еще…
«Легко? Разве это может быть легко? Я хочу ее видеть, но возможно она все еще во Владике? Что же легкого? Она просыпается в тысяче километров от меня, дышит другим воздухом, улыбается совершенно незнакомым мне людям, возможно, она совсем не вспоминает своего нелепого и странного сокурсника, который не явился на вручение диплома. Как может быть легко… совпасть с человеком, с которым ты не связан ничем, кроме призрачной надежды?» Так примерно рассуждал Киреев, торопясь домой, спускаясь из центра города к мосту. Он сам не заметил, как ноги привычно вынесли его к маленькой кондитерской-кулинарии, где он последнее время стал постоянным покупателем. «Кажется, у меня появилась вредная привычка заедать сладостями стресс, или это я слишком вольно стал обращаться с деньгами? Потакать своим слабостям?» Народу в магазинчике было немного, но очередь в кассу, какая-никакая была, так что Дане хватило времени выбрать пару пирожных, пока он ждал возможности расплатиться, хватило времени и на незатейливое заигрывание с продавщицей. Еще месяц назад Дэн ни за что не решился бы на такое поведение, но теперь Киреев чувствовал себя гораздо увереннее.
Довольный и счастливый, Данила отвернулся от витрины и направился на выход, когда в поле его зрения мелькнуло что-то знакомое. Киреев почувствовал, что заливается краской – через одного человека от него в очереди стояла Нина. «Она слышала все… так нелепо… разве я вел бы себя так, если б знал, что она рядом?» Даня поздоровался, спросил у девушки, собирается ли она домой, и услышав утвердительный ответ, предложил проводить подругу.
В ожидании момента, когда Нина освободится, Дэн смущённо переминался с ноги на ногу перед дверью, внимательно разглядывал себя, сожалея, что одет совершенно затрапезно, что не высушил после душа на работе голову, что на ногах у него простецкие шлепанцы, а не новые мокасины. Нина же выглядела потрясающе – легкое хлопковое платье с крупным цветочным узором подчеркивало ее яркую восточную внешность как нельзя лучше. Даня так стушевался, что по давней привычке опустил голову, пытаясь снова спрятаться, однако взгляд его нечаянно скользнул по зеркальной поверхности окна и Киреев увидел себя, таким, каким он был. Тяжелая физическая работа на свежем воздухе за несколько месяцев превратила Даню из нескладного высокого подростка в довольно привлекательного молодого мужчину, да и одет он был просто, но для лета вполне прилично, в джинсовые бриджи и белоснежную майку. Волосы Ася остригла ему под каре, и после душа они слиплись и немного вились. «Все страньше и страньше, как говорила Алиса. Я так быстро изменился, что никак не привыкну к себе новому. Но вот встретил Нину, и мне кажется, что я все еще тот глупый бесперспективный мальчишка». Нина словно услышала его мысли.
– Ты очень изменился. Я видела, ты начал строить дом?
– Видела?
– Да, как-то пару раз проходила мимо. Там у тебя часто кто-то по выходным кто-то работает, машины подъезжают, однажды я даже наблюдала, как ты таскал какие-то стройматериалы.
– Что ж не зашла?
– Не хотела отвлекать. И потом, ты был с девушкой.
– С девушкой?
– Да, такая миниатюрная, на темно-синей большой машине приезжает.
– О! Это мой босс, Ася… Викторовна, и она мне в матери годится. Ты… как ты могла подумать обо мне так?
– Я не знала, что думать. Ты ведь ни разу и не связался с нами с проводов Таша. И с ним, кстати, тоже…
– Прости, я был занят. Как он?
– Хорошо. Мы с родителями собираемся к нему съездить в эти выходные. Присоединяйся, если хочешь.
– Я бы с радостью, но в эти выходные никак не могу.
– Жаль. Он бы обрадовался. У нас сейчас не много поводов…
– Что-то случилось? Что-то с твоей мамой? Она больна?
– Нет. Просто… моя свадьба…
– Что?
– Мой жених под следствием. Его родные говорят, что все это недоразумение, наветы и клевета завистников. Отец хотел отказаться от свадьбы, но я решила дать им шанс, отложила решение до суда… А пока… вернулась домой и нашла работу.
– Мне жаль.
– Ничего, я переживу.
– Значит, ты теперь работаешь?
– Да, не так уж хорошо платят, зато… родителям помощь. А ты? Нашел работу своей мечты, похоже?
– О, да! Только я не искал. Она на меня с неба свалилась, буквально. Мой диплом понравился одному местному архитектору. И еще я получил наследство. От отца. Оказывается, моя нынешняя начальница его знала, и в память о нем решила составить мне протекцию.
– Как это?
– Долго рассказывать, а сегодня вечером я… уезжаю, но потом, если захочешь, я тебе обязательно все расскажу. И покажу, а ты… ты расстроена тем, что сорвалась твоя свадьба? Переживаешь за жениха?
– Нет. Господи, как ты можешь спрашивать? Я счастлива. Была, ещё десять минут назад.
– Почему?
– Ты очень изменился, Киреев. Прежнему тебе не пришлось бы объяснять.
– Да, прежнему мне не пришлось бы. Это мука, Нина. То, что мы не говорим ничего друг-другу. Ты проектируешь со мной мой дом, ты помогаешь и поддерживаешь меня… ты, Таш, вся ваша семья… но мы молчим, потому что оба знаем, что рядом со мной тебя ничего не ждет, кроме лишений… я никогда бы не пришел к твоему отцу, потому что я нищий. Я прежний, не пришел бы. Но теперь я хочу говорить с ним, а прежде… с тобой… я хочу знать. И я спрашиваю тебя, расстроена ли ты, что отменилась твоя свадьба? Почему ты ее отсрочила? Почему не отказалась совсем?
– Потому что если бы я отказалась, мне тут же подыскали бы кого-то еще, как ты не поймешь? А так – у нас есть еще год…
Киреев сделал два быстрых шага и, став перед Ниной, преградив ей путь, заглянул девушке в глаза. Она плакала, и Дэн обнял ее. В картинке не хватало еще многих деталей, но эти два пазла сошлись идеально. Дэн не делал попыток поцеловать подругу, он смотрел поверх ее головы на крыши частного сектора, и думал, что при желании легко… Ася была права. А Нина меж тем что-то шептала еле слышно возле его шеи.
– Я ждала тебя, ждала, что ты придешь. Я хотела тебя видеть, хотела поделиться. Но ты не шел, и я специально меняла свои маршруты так, чтобы могли встретиться, ходила смотреть на твой дом. И вот я, наконец, вижу тебя, но ты… с этой женщиной… и она опекает тебя… Ты уверен, что она помогает тебе просто так?
– Ты ревнуешь? Господи, Нина? Ты? Это так мило…
Нина вырвалась и быстро пошла к своему дому. Данька, весело улыбаясь шел за ней, ожидая, что девушка остынет.
– Стой, Нин, ну погоди… я впервые попал в такой переплет… я люблю, я признался, я пытаюсь сказать, что готов позвать тебя замуж, ты это слышишь? Но в ответ я получаю приступ ревности на ровном месте.
– Неправда. Ты целовал ее, я видела.
– Тебе показалось. Такого не было. Я этого не делал.
– Ничего нет между вами? Ты никогда не хотел ее?
Данька набрал в легкие воздуха, собираясь оправдываться, но… потом выдохнул – Нина не поймет того, что происходит. Он и сам не понимал. Случалось иногда, что он с ума сходил от близости к Асе, он весь пропитывался ею, теряя себя. И кроме того, Дэн реально вырубался, он это знал, бывали моменты, когда контроль над его телом захватывал Паша. Но Даня четко разделял свои и его чувства. Он любил Нину.
– Ты немного… мы немного на взводе. Я только хочу тебе сказать, что все, что я сделал… все – для тебя.
– То же самое сказал мой жених, когда я спросила его о том, правда ли то, в чем его обвиняют.
– Я не совершал ничего противозаконного, я ни разу не пошел на сделку с собственной совестью.
– Я не хотела, чтобы кто-то из-за меня пострадал. Никогда.
– Когда мы вернемся из Америки, я познакомлю тебя с Асей Викторовной, и ты поймешь, что все твои страхи о ней напрасны.
– Ты едешь в Америку? С ней? Это не отпуск, так? И не работа… зачем бы?
– Я еду по делу.
– И это все, что ты можешь сказать?
– От этой поездки зависит мое будущее. Наше будущее.
– Я не хочу, чтобы мое будущее зависело от… того, насколько мил ты будешь с этой стареющей стервой, обещай, что ты не…
– Не сходи с ума. Никогда не думал, что ты ревнивая.
– Я так ждала тебя, Дэн. Но я тебя не узнаю.
– Нет, я был лучше, когда молча, щенячьими глазами смотрел на тебя, во всем с тобой соглашался, когда я был никем, и мной никто не мог заинтересоваться? Я должен был измениться, иначе у меня не было даже шанса… быть с тобой. О чем ты мечтала, когда помогала мне с дипломным проектом?
– Что мы когда-нибудь построим этот дом. Вместе.
– Когда? Как? Я нуждался в помощи, а Ася могла… Надо признать это и порадоваться за меня.
– Знаешь, я верю, что чувства возникают не на пустом месте. Я ревную.
– Потому что чувствуешь себя неуверенно. Но есть способ… убедить тебя.
Дэна кольнуло, что его история отношений с любимой девушкой начинается почти так же, как и у отца с Асей, но наверно, его просто немного раздражала Ниагара слез, льющихся из глаз той, кого он никогда не хотел бы обидеть. В какой-то момент в нем даже проснулось что-то такое, о чем он не мог решить, принадлежит ли оно Калинину, или ему самому. «Да, Айс, остановиться в такой момент – ложь, фальшь и насилие. Но не остановиться, я не могу. Я – не отец. Я слишком… боюсь, что сделаю ей больно. Ведь он сделал тебе больно, правда? Что бы ты там себе потом не решила».
И вот, Дэн качается на волнах Тихого океана. Он знает уже примерно условия теста, он знает, что ему предстоит вечером наблюдать за тем, как суккуб с инкубом будут восполнять запасы энергии, он знает, что Ася растратила на их перемещение свои запасы силы, и не позволила тратиться Джею Альто, что они собираются играть в «их» любимую игру про черную смелую женщину в день победы. Он борется с ревностью своего отца, со своей ревность, он понимает, что настанет день, когда он должен будет изгнать Калинина, избавиться от одержимости им, и это случится только тогда, когда они с Асей доиграют свою партию до конца, а дома его ждет Нина, она его любит, и это – главное.

****      
Между сущностью и частностью.
   
Гендлеру предстояло отметить свой тридцать пятый день рождения. С одной стороны, он хотел бы как-то отпраздновать, но с другой… понимал, что никто из его давних и близких друзей к нему в Америку не приедет, а сам он так и не скопил энергии на телепорт, да и объясняться пришлось бы со многими, каким-таким чудом он на один день смог вырваться с другого континента. Поэтому Эдвард решил, что устроит вечеринку на заднем дворе своего бунгало для соседей, знакомых и коллег, обычную вечеринку с пивом, легкими закусками и барбекю, но никому не скажет, что затеял ее в честь собственного рождения. Пожалуй, близкими знакомцами в Калифорнии Эдик мог считать разве что Димку Амельченко, Лешу и Гризлика, и только они и могли выдать его – в личном деле он указал дату рождения. Так что им он открылся, но вот прочим решил просто позвонить ненавязчиво. Димка обещал привезти барбекюшницу, Гризлик с Лешкой грозились собственноручно приготовить соус чили. За закусками и пивом Эдик направился к Эни. Странный бармен-полиглот стал для Гендлера чем-то вроде постоянного собеседника, он даже дал Эдику прозвище «мистер Понедельник» из-за того, что смириться с началом рабочих будней моему приятелю помогали только обильные возлияния и приятная атмосфера «Места Эни». Но, явившись в бар звать хозяина на вечеринку, Эдик того за стойкой не нашел, а Кайла, та самая красотка с изуродованным лицом, сказала, что Эни в конце лета обычно отбывает в отпуск. Эдд расстроился. Кайла заметила это и предложила свои услуги, которые пришлось-таки принять, потому что другого выхода не было. Далее Гендлер позвонил Альто. И тут тоже случился облом. Джей оказался занят на неделю вперед, хотя обещал заскочить отметиться. И под занавес… Эдик уже несколько дней не мог дозвониться до Эль. Его подружка, которую он даже начал понимать, ну… понимать большую часть того, что она говорила… Эль была совершенно незаменима в житейских вопросах, и Эдьке бы пригодилась ее помощь, но она исчезла, пропала, испарилась… уже несколько дней не выходила на связь. Ровно в тот момент, когда Гендлер начал волноваться, она прислала сообщение, что ей пришлось уехать по семейным делам в Европу. «Ндя, печально. Хотя эту элитистку вряд ли обрадовала бы моя доморощенная вечеринка».
Несмотря на все Эдькины волнения праздник прошел хорошо. Димка, правда, выпил чуть больше нормы, и его жене Софи пришлось сесть за руль, зато Амельченко дал Эдику отгул на следующий день. Кайла привезла все заказанное сама. У нее был выходной, и узнав об этом, Гендлер упросил ее остаться. Они мило болтали в промежутках между розливом пива и переворачиванием сочных кусков свинины. Поглядывая на нее из-под козырька бейсболки, Эдик все больше восхищался девушкой, тем как она ведет себя, стараясь не акцентировать внимание на своем уродстве. «Интересно, как это случилось? Как могла бы сложиться ее жизнь, если бы не это несчастье? Она ведь потрясающе красива».
Когда ушли последние гости, Гендлер предложил Кайле помочь загрузить в пикап пустые бочонки.
– Я так и не поняла, зачем ты устроил пати?
– У меня сегодня день рожденья.
– Правда? Жаль, что у меня нет подарка.
– Ну, есть кое-что… что ты могла бы для меня сделать. Подаришь мне десять минут в вашем садике? Одну сигарету. В одиночестве. Мне очень нравится это место.
– ОК.
Они подъехали к бару, когда сменщик Кайлы подсчитывал выручку. Эдд помог выгрузить привезенное, и воспользовавшись тем, что Кайла затеяла перепалку с персоналом, проскользнул на задворки, шлепнулся за свой любимый столик и закурил. В кармане беспрерывно тренькал телефон, проснулись родные и близкие из России. Эдька отключил игрушку – ему хотелось посидеть в тишине, настроиться на энергетический узел. Едва лишь он синхронизировался с течением силы, как появилась Кайла с двумя бутылками пива.
– Не зажигай свет, пожалуйста.
– И не собиралась. В темноте я смотрюсь лучше.
– Что случилось с тобой? Я имею в виду… твои шрамы. Если я слишком груб, не отвечай. И прости меня.
– Что же… если тебе дико интересно… На меня напали. Это было десять лет назад. Мой бойфренд повел меня в один чудесный ресторан в Майами, мы там жили… он попросил моей руки, и я согласилась. Он не знал, но я была беременна. Так что… мы были очень счастливы, немного выпили и решили прогуляться вдоль набережной. Кажется, я никогда не чувствовала себя так волшебно. Даже, помню, мелькнула мысль, что мне больше нечего просить у бога… Мы где-то свернули, или хотели срезать путь, и вдруг оказались в кольце громил. Меня швыряли от одного к другому, рвали на куски, резали, а мой жених был избит. Нас даже не ограбили. Я выжила, потеряла ребенка, но выжила. А мой парень умер по пути в больницу, потому что на мои крики долго никто не отзывался…
– Их наказали? Нашли?
– Да. Но недостаточно, я так думаю. Каждый день своей жизни я расплачиваюсь… я наказана, а не они.
– Я слышал о чудесах здешней пластической хирургии. Ты не думала об операции.
– Я сделала их шесть. Хотела и больше, но у меня кончились деньги еще на третьей, когда мне восстанавливали челюсть. Еще две мне сделали бесплатно, я попала в программу реабилитации одной частной клиники, а еще одну оплатил спонсор.
– Я сожалею.
– Я тоже.
– Ты очень сильная женщина, ты не спряталась от людей, работаешь в баре.
– Спасибо.
– Правда, я восхищаюсь тобой. Когда я увидел тебя впервые, я подумал: «Что такая красота делает за стойкой?»
– Спасибо, Эдвард. Но ты слишком мил. Я знаю, что вызываю в людях только жалость.
– Нет. Когда я смотрю на тебя, я не вижу шрамов, т.е. я забываю о них через секунду, потому что ты – невероятная.
– Ты такой чуткий.
– Неправда.
– Я …
– Кайла, давай ты забудешь тоже… хоть на секунду престанешь думать…
– Заставь меня…
И Эдик заставил. Поддался порыву, захотел сделать девушку счастливой. Не думал, что это ненадолго, просто представлял ее такой, какой Кайла была десять лет назад, в тот день, когда все для нее так ужасно изменилось. Целовал ее шрамы и стирал их. В какой-то момент Гендлер понял, что подсознательно и совершенно не нарочно двигается в такт с пульсацией силы, струящейся из энергетического узла, он словил ритм и растворился в нем, растворил себя и Кайлу, потерялся. У него возникло ощущение, будто он где-то в глубине огромного океана, его влечет течением, он угадывал очертания колоссального хрустального сооружения, похожего на храм, и Гендлер шептал слова молитвы: «Я бы хотел исправить это, забрать ее боль, ведь она не заслуживает такого…»

Киреев понятия не имел, что ему делать. Он истратил уже два дня на бестолковые шатания по силиконовой долине, третий двигался к закату, а он так и не выяснил, что с этим местом не так. Все, что он мог, он сделал, выложился на сто и один процент – замаскировался, как Ася его учила, спрятав свою природную магию поглубже, чтобы его принимали в лучшем случае за неинициированного чародея, просканировал и тот городок, куда его отправил Джей и его окрестности, понаблюдал за всеми магами, которых смог найти, полетал в виде орла кругами над энергетическим узлом, раскручивая поисковую сеть, но так и не понял, что же могло так взволновать Альто.
На ужине в честь их прибытия, который устраивала мама Джея, мисс Ив Эйвери, чудесная женщина, которая покорила Дэна с первого взгляда своими манерами и необыкновенной добротой, Киреев услышал историю о том, как Ив решила приобрести тот самый участок с местом силы. Это было еще в прошлом веке, когда в ковене, который традиционно уже лет тридцать возглавляла мисс Эйвери, появилась одна ведьма из Европы, которая отчаянно пыталась удержать ускользающую молодость. Тогда, собственно, ковен и основал сеть косметологических клиник, что оказалось и выгодным и увлекательным предприятием. Маги стареют так же, как и прочие люди, правда у них есть возможность создавать иллюзии и в отношении своей внешности тоже, но поддержание такой иллюзии требует значительных затрат и постоянного самоконтроля.
– Я никогда не боялась стареть, - смеясь говорила мисс Ив, сверкая глазами и ослепляя Даню огромными брильянтами на тонких пальцах. -  Но мы поддерживаем друг друга, это правило ковена. Беда нашей сестры – наша беда. Только дело было в том, что она знала о красоте много больше, чем когда-либо знали мы. Она надеялась научиться чему-то у нас, а по факту – это мы учились у нее. Она слышала какую-то легенду, что здесь в долине есть узел, который называли «Фонтан молодости». Что человек, который живет в таком узле, перестает стареть, поэтому я попросила сына скупить все участки, которые могли бы подойти под описание. Нам это пригодилось, когда мы стали расширяться. Все наши клиники расположены на природных местах силы. Но тот, о котором сейчас волнуется мой сын, оказался пустышкой. Ничего особенного. Просто покойное место… хорошее… Айс, я не знаю, как сказать, чтобы Дэниэль понял.
– Ничего страшного, мисс Ив, продолжайте.
– Джеймсу там нравится. Но никто из нас, я имею в виду моих девочек, ничего особенного там не почувствовал, да и место оказалось непригодным – вокруг склады, какое-то производство. Так что мы хотели его продать, но Джейми заартачился. По-моему, - Ив склонилась к Дэну и зашептала ему прямо в ухо, - он просто не хочет признать, что ошибся.
– Мам, я говорил тебе, что это мужское место.
– Бред. Нет такого, это все папа твой… Простите, дорогие мои. Я глупо веду себя, когда в моем мальчике просыпаются отцовские гены. Джей сдал нашу собственность в аренду одному милому молодому человеку, и тот устроил там бар. Я ничего не перепутала, сладкий?
– Нет, мама. Все правильно.
– Я даже не знаю, что он так переполошился? Я не вижу причины для беспокойства, и уж точно не знаю, зачем приглашать сюда мою дорогую Айс, хотя, милая, я счастлива тебя видеть, ты же знаешь?
– Взаимно, Ив.
– Хотя, может, твой мальчик что-то и найдет. В нем бурлит стремление, не так ли? – Мисс Ив подмигнула Дэну.
– А та ведьма? Которая искала способ вернуть молодость?
– О, милый Дэниэль, она уехала, потерялась. Я давно ничего не слышала о ней. А ты, Джей?
– Нет, мама. Я видел ее последний раз лет двадцать назад. Ты же знаешь.
– Припоминаю, кое-что… Грязная шлюха, соблазнила моего мальчика, сманила из дома, мы с твоим папой чуть с ума не сошли, разыскивая тебя…
– Мам, прошу… Мы просто сбежали в Новый Орлеан на карнавал. Благодаря ей я понял, что я инкуб, да. Ты должна быть благодарна Зои за то, что я не стал величайшим разочарованием в твоей жизни, ведь как вы с папой не старались, я не проявлял никакой склонности к магии…
– Значит, ты помнишь ее? Значит все еще Зои?
– Это ее имя. И, конечно, я помню. Разве можно забыть свою первую ведьму?
– Ив, дорогая, не стоит нервничать. Лучше расскажи мне… - Ася переключила внимание хозяйки вечера на себя.
– Фу… мамы…
– Да… вам повезло, мистер Альто, ваша мама так вас любит.
– Как и я. Но, честно говоря, я надеялся, что она успокоилась…
– Так значит, вас соблазнила учительница?
– Она не была моей учительницей. Мы просто понравились друг другу. А потом, когда мы попали на карнавал, она показала мне, как можно подзарядиться через сексуальное напряжение. Это оказалось легко, как будто я был рожден для такой жизни, для такой магии.
– Она была, как вы?
– Нет. Она вообще не казалась сильной ведьмой. Т.е. она была очень опытной и чувствительной… много знала, многое видела…
 
Ася предупреждала Даню, что для допуска на вышку в качестве задания обычно выбирают поиск иголки в стоге сена, так что стратегию Дэн продумал заранее. «Я выбрал самое высокое здание, настроился на город и понаблюдал. Уже третий день только и делаю, что наблюдаю. Скукотища. Сонное царство. Узел этот… Джей ошибся. Мертвый узел… Сила течет, растворяется в пространстве тихонечко. Не то, что Аськин. Там у нее мощь, а здесь… релакс. Типа как… пива выпить с приятелем, лениво так, неспешно, в сонный летний день. Ведьмаки местные какие-то тормознутые. Глухо. Не вижу я ничего, черт побери. Что ж тут было раньше, если Альто утверждает, что плотность потока выросла? Пойду, пожалуй, по силовым линиям прогуляюсь, может, на месте что-то найду? Бред… старая дама права. Джею неохота признаваться, что он зря деньги выкинул. И Сафина… она совсем не вмешивается, подсказать не может, зараза… Если бы я был Асей, что бы я сделал? Дью? Ей, ты слышишь? – Я не должен помогать. – Так ты знаешь? Ты догадался? – Я обещал Альто. – Я не вижу ничего. – Неправда. Ты видел. Даже сейчас кое-что происходит. Ой! Подсказка. – ОК. Я не вижу разницы, поэтому ты только путаешь меня. – Хорошо. Вверх. – Что «вверх»? – Взлетаем. – Ну, взлетаем. Вижу узел. Вокруг область с более плотным излучением. Ничего такого. О! она движется! Совсем чуть-чуть. Почему? О, черт! Есть участок, где концентрация силы еще больше, как там сказал Альто: «Не сильно, но заметно». Упс! Как я раньше не заметил? А теперь поздно. – И ничего не поздно, еще два часа до полуночи. – И что нам дают эти два часа? Смотри-смотри, Дью! Эта более плотная зона почти наложилась на узел. Давай подлетим поближе? – Как хочешь. – Ух-ты! Что происходит? Ты чувствуешь? Мощность увеличивается. Быстрее, Дью.» Мы летели прямо к бару Эни, нам оставалось преодолеть чуть больше квартала, когда нас накрыло вспышкой. Она длилась не больше секунды, и мы не почувствовали выброса энергии, только мини-взрыв света, будто в полутемном кинозале на мгновение по ошибке включили все лампы.
Данька словно ослеп, а потом прибавил скорость, но все равно, когда мы оказались над задним двором бара Эни, там было уже тихо, темно, и практически безлюдно – Кайла отправилась приводить себя в порядок и надолго зависла в подсобке перед зеркалом, а Эдик медитировал в кресле. Дэн аккуратно приземлился в уголке рядом с выходом и затих. Он глядел во все глаза на Гендлера и в нем шевелились странные, двойственные чувства. Даня видел моего старинного приятеля впервые, но что-то в Эдьке сразу покорило юного мага. И в то же время сердце Киреева замерло, заныло даже не от боли, а от ожидания ее. Я вспоминал, что именно я или Ася рассказывали Дэну о Гендлере, но как-то ничего не пришло на ум. Даня осторожно сканировал Эдика, пытаясь понять, кто перед ним, но рядом с узлом это было трудно. Эдик синхронизировался с течением силы, отключил все мысли и релаксировал. Дэн был обескуражен, осторожничать не получалось, Эдик не сканировался, несмотря на все приложенные усилия. Тогда Киреева осенила светлая мысль настроиться на вибрации узла, запрыгнуть на одну с Эдиком волну. Гендлер не меняя позы, не дернув ни одним мускулом лица, потянулся за сигаретами. Данька пошел в откат, проверил маскировку, снова затих. Эдик закурил и опять расслабился. Дэн сосредоточился, полез Гендлеру в голову, но натолкнулся на Асин блок, когда-то Сафина усилила Эдькину природную защиту.
– Хватит. Твоя маскировка выше всяких похвал, но я тебя чую. Выходи, побеседуем.
Данька весь сжался. Он совсем не ожидал, что объект его наблюдений окажется магом. Киреев опознавал магов с первого взгляда, особенно если они были слабее его самого.
– Сделай одолжение, перестань прятаться. Не усугубляй и без того неловкое положение.   
Даня вздохнул и медленно пошел по гравию к соседнему с Эькой креслу. Гендлер удивленно нахмурился.
– Что? Ждал кого-то другого?
– Никого я не ждал. Ты высший маг?
– Не совсем.
– Маскировка тянет на вышку. Если это ты ее ставил.
– Я.
– Так… Слушай, там девушка в баре… можешь сделать так, чтобы она обо мне забыла. Пошла уже домой. Тогда мы сможем пообщаться.
Даня сделал, что просили и сел рядом с Эдькой.
– Хочешь пива? Она принесла две бутылки, но свою даже не открыла.
– Хорошо. За что выпьем?
– У меня сегодня днюха. Как-то так.
– Поздравляю.
– Не хочешь представиться? О! Погоди-погоди. Сам скажу. Ты приехал к Альто, подтверждать уровень, так?
– Так.
– Давно?
– Что?
– Давно вы приехали?
– Четвертый день.
– Круто! И чем занята Сафина? Зажигает по клубам?
– Копит силу на обратный телепорт.
– Угу, кадрит все, что движется.
– А… Я догадался, кто ты.
Эдик пожал плечами.
– Скажи мне, почему она взялась тебя учить? Вы не родня, не любовники, значит, она должна тебе.
– Не мне.
– Повернись-ка. Понятно теперь.
– И что тебе понятно?
– И каково тебе работать с той, кто… ты знаешь, что она убила твоего отца?
– Нет… с чего ты взял?
– А с того, что я был с ней в тот день.
– Ты видел, как это случилось?
– Нет, но… я видел ее, их встречу… накануне его смерти. А потом, когда стало известно, что он умер, она отказалась идти на похороны.
– Это ничего не значит. Я тебе не верю.
– Нормально. Верить никому нельзя. Особенно Асе.
– То, что она рассказывала о тебе, совпало с действительностью.
– А она обо мне говорила?
– Ну, скорее упоминала в контексте другой истории.
– Какой?
– Я – сирота. Она уговорила меня стать ее учеником в обмен на то, что расскажет мне о том, каким был мой отец, ведь я его никогда не видел.
– Он был легендой.
– Да, ладно?
– Не ладняй горбатого к стенке. Он был легендой, говорю тебе. Я поступил в институт в тот год, когда он его закончил, но каждая симпатичная девушка старше второго курса знала Пашу Калинина, каждый… бог с тобой, проехали.
– Расскажи.
– О чем?
– О том, что случилось накануне его смерти.
– Боишься, что Ася не посмеет?
– Хочу знать.
– А я думал, что ты хочешь пройти тест Джеймса Альто. Или ты уже разгадал его загадку.
– Отгадка прямо передо мной. И у нас есть еще час, чтобы поговорить.
– Как знаешь. Так что тебя интересует?
– Вы были знакомы?
– Почти нет. Виделись дважды.
– И?
– Обещай мне, что возьмешь меня с собой на встречу с Джеем.
– Без проблем. Давай.
– И еще – что обо мне говорила Ася?
Дэн замолчал, собираясь с мыслями, а потом замурлыкал какой-то мотивчик. Идентифицируя мелодию, Гендлер мрачнел. 
– Довольно. Хватит. Все так… Твой отец был безумно удачлив. Он умел делать деньги. Если кому-то нужно было достать шмотку помоднее, бухло поинтереснее, да что угодно… проще всего было достать все через Калинина.
– Стоп. А не хочешь послушать, что она о тебе думала?
– Не понял?
– Ну… два человека, две темы. То была твоя.
– А ее? Нет. Не хочу. Бред. Я продолжаю. Про Калину. У меня был друг, лучший. Серега. С первого класса за одной партой сидели. На втором курсе инста он завел девушку, повстречался с ней пару лет и бросил. И девушка эта на фоне нервных потрясений стала ведьмой.
– Асе пришлось с ней возиться?
– Умный ты. Да. Пришлось. Она все пропускает через себя. Вот и с Ириной они потихонечку стали близкими подругами. Так что мне пришлось на Иркин день рождения идти в качестве Асиной пары, а я не хотел. Во-первых, я не хотел предавать друга, потому что он на Ирку, точнее на то, что я продолжаю с ней общаться, очень болезненно реагировал. Во-вторых, Ирэна заказала столик в немыслимо пафосном месте, которое мне было не по карману тогда. А в-третьих, хоть Ира и считала нас с Сафиной парой, я в этом совсем не был уверен. Ведь был целый пласт ее жизни, о которой она не говорила мне, держала дистанцию. Но я, скрепя сердце, пошел. И в этом заведении, в холле… я впервые встретил Пашу лицом к лицу. Мы столкнулись в гардеробе. Он был с двумя длинноногими норковыми кисами, но с той секунды, как он заметил Асю, мир перестал для него существовать. Так же, как и для Сафиной. Они продолжали на автомате шутить и общаться с теми, с кем пришли, но это была поверхность. В толпе перед дверью, когда мы хотели пройти в зал, а Паша с подружками – выйти на воздух… я это видел своими глазами… они соединили руки. Еле-еле дотронулись, понимаешь? Такая мелочь… Но она испортила мне вечер в конец. Я срывался, злился, грубил, а когда понял, что веду себя ужасно, извинился перед Ирой и ее гостями и ушел. Но я так чувствовал, понимаешь? И не зря. Аське было пофиг, как я веду себя. А Калинин ждал ее, сидел в машине и ждал. Увидел меня и кивнул на сиденье рядом с собой. Подвез до дома. Молча. Как я узнал потом, он не вернулся к ресторану. Не стал ловить Сафину. Остыл. Или побоялся возвращаться в тумане, в тот вечер был дикий туман, слякоть и… я бы тоже побоялся сесть за руль в такую погоду. Я знаю, что Калинин  не вернулся, потому что Илья Корнилов отчитывался о том, как вел Ирину и Асю по домам.
– И все?
– В тот раз – да. Я просто пытаюсь объяснить, что тогда впервые понял, что есть человек, рядом с которым она становилась безразлична ко всему вокруг, ко мне… и это очень сложное и нехорошее чувство.
– Ты не должен был ничего такого…
– Видеть? Потому что я не маг? Но я видел. Я был на той же волне, что и Паша. Поэтому мог понять, зачем он ждал ее…
– Зачем, по-твоему?
– Затем же, зачем и я сегодня. И я заждался. Поехали?
– Ты обещал рассказать мне, что случилось в последний вечер жизни моего отца.
– В другой раз.
– Нет. Сейчас.
– Настырный. Дивно… Когда Ася была беременна, ее раздуло до невероятных размеров, а еще она ленилась гулять, так что я ее время от времени вытаскивал куда-нибудь. Особенно нам нравилось ездить за город в один тихий такой ресторанчик, там елки, озеро и всякое такое. И вот, это было глубокой осенью, мы с ней поужинали и бродили по набережной, когда она вдруг моментом из плюшки-толстушки превратилась в скелетик с мячиком вместо живота, в бочку на спичках. Я знал уже тогда, что она ведьма, а еще я заметил за ней, что когда она колдует, у нее резко ускоряется обмен веществ. Я все гадал, что же такого могло случиться, из-за чего Сафина, которая с тех пор как узнала, что беременна, совершенно перестала пользоваться магией, боялась не рассчитать силы и повредить ребенку… и тут она вычерпывает себя до предела… И это происходит, опять же, без каких-либо движений на поверхности…
– Не понял?
– Ну, мы беседовали о чем-то, не помню, она подшучивала надо мной… И когда она начала сдуваться, ни единый мускул на лице не дрогнул, ни сосредоточенности, ни недоумения, ни тревоги. Просто раз – и долой десяток кило. Мы договорились с Асей, что гуляем после ужина два круга вдоль озера и это был уже второй заход, до ресторана оставалось метров двести, Сафина попросила принести ей воды без газа. Я пошел к бару, а она присела за один из столиков на террасе. В дверях я столкнулся с женщиной, которая везла перед собой инвалидное кресло, я извинился, пропустил ее, нашел официанта, купил воды. Когда я вернулся на воздух, оказалось, что Сафина мило беседует с этой женщиной, а в кресле сидит Калинин. Женщину я почти не помню. Калинина я бы и не признал, наверное, настолько сильным был контраст между ярким и самоуверенным типом, которого я видел в ночном клубе и… Он был укрыт пледом, но весь трясся, от малейшего ветерка вздрагивал, тонкие руки жили своей жизнью, пальцы перебирали край пледа, лицо… я не мог смотреть… в отличие от Аси. Я извинился еще раз, поздоровался, присел рядом с Сафиной, она разговаривала с Инной о каких-то мелочах, понятных только мамашкам, но смотрела только на Калинина. Меня спас телефонный звонок, я обещался в тот вечер навестить кое-кого из знакомых, мы с Сафиной попрощались и уехали в город. Всю дорогу я пытался узнать у Аси, что произошло с Калининым, но она отвечала коротко, что он болен уже очень давно и, вероятно, это их последняя встреча. Она будто забыла о своем положении, об осторожности, она вела машину так, как обычно, до беременности, она снова игнорировала меня, думая о своем. И я взбесился. Я высказал ей, что пора уже позабыть ее обычные хотелки и сосредоточиться на том, что действительно важно, на ребенке. И она ответила мне цитатой из Еклезиаста: «Всему свой час, и время всякому делу под небесами: время родиться и время умирать, время насаждать и время вырывать насажденья, время убивать и время исцелять, время разрушать и время строить, время плакать и время смеяться, время рыданью и время пляске, время разбрасывать камни и время складывать камни, время обнимать и время избегать объятий, время отыскивать и время дать потеряться, время хранить и время тратить, время рвать и время сшивать, время молчать и время говорить, время любить и время ненавидеть, время войне и время миру». Долго молчала, а потом добавила, что я совершенно прав, но… она без меня решит, что ей делать. Мы рассорились вдребезги, хотя до того вроде все так хорошо и удачно складывалось. Она отвезла меня туда, куда мне нужно было, а сама пропала. Не ловилась ни по телефону, ни на работе, ни дома. А потом я узнал, что на следующий день Инна нашла Пашу мертвым в его квартире… 
– И этого для тебя достаточно? Чтобы обвинить ее в убийстве?
– Когда Грей организовывал похороны, он спросил Асю, пойдет ли она. Беременные не ходят на панихиды, плохая примета. Но Ася не стала прятаться за отмазкой, она сказала, что уже простила все Паше и простилась.
– Все равно, я не верю.
– Я был… Одна моя близкая знакомая… о, черт! У тебя тетка есть, знаешь? Зовут Саша. Она просила меня помочь, так что я был на похоронах. Я его видел… У него было такое умиротворенное лицо, даже казалось, что он улыбается.
– Ася… что? Она помогла ему? Уйти?
– Не безвозмездно, как оказалось. Спустя несколько месяцев выяснилось, что Паша завещал ей все свое имущество.
– Если тебя это утешит, то из этих денег она ни копейки не взяла, все передала мне.
– Если тебе интересно… твоя тетка сказала, что проклянет ее, если она возьмет хоть гвоздь из наследства ее брата. Что? Как там образ твоей ведьмы? Не испачкался? Не потускнел?
– Мечтай-мечтай… А твоя близкая знакомая и моя тетя по совместительству не сказала, чем Калилнин был болен?
– Говорила. Что-то генетическое и неизлечимое. Я познакомился с Александрой случайно, мой друг Серега бросил Ирэну ради Сашки, мы общались сначала как друзья, но позже… знаешь, быть с Асей – испытание. Когда я не получаю то, что мне нужно от своей девушки, то я начинаю искать это на стороне, и я говорю не о сексе, а о душевной близости… и откровенности. Сашка любила брата. И очень переживала за него. Всегда. Она знала, что Аська – постоянный источник боли для Калинина, она видела, как он расстраивается, когда Айс было резка с ним, и… Саша не могла понять, почему Аська так вела себя, почему не хотела проявить хоть немного сочувствия к смертельно больному человеку.
– В семье не утаишь, когда кто-то серьезно болен. Но даже друзья не знали о его недуге.
– Сначала – не спорю – Ася не знала, но потом, когда все выяснилось?
– Ты только что рассказывал … Эти подсмотренные тобой встречи? Разве они не говорят о том, как сильно она ему сочувствовала?
– И все-таки, Саша считала, что недостаточно… И она думала, что Ася не заслуживает наследства после Калинина. И я ее мнение полностью разделяю.
– И Ася разделяет. Она отчаянно искала возможность избавится от Пашиного имущества, она разыскала меня специально, чтобы у нее был хороший повод разрулить всю ситуацию, не нарушить последней воли Калинина, и не обидеть Сашу.
– Я не понимаю… как она так тебя обработала? Что ты готов ее защищать…
– А я не понимаю тебя. Ты нарушил магический баланс этого города, чтобы ее увидеть, и все только для того, чтобы бросить ей в лицо застарелые обвинения? Ты будто ведешь давно законченную войну. Ты видишь чудовищ в комнате, где их давно уже нет…
– Я не хочу с тобой спорить. Я выполнил твою просьбу. Теперь… делай то, что должен. Что?
– Я завидую…
– Чему?
– Тебе, Асе, Джею, Пашке…Рядом с вами я чувствую себя ущербным… потому что не умею так… никогда не чувствовал другого человека через музыку, или запах, или притяжение… не пытался даже угадывать, что стоит за «поверхностью».
– Завидовать, друг мой, нечему. Можно догадаться о том, что происходит в душе у другого человека, только если ты сам… Я хочу сказать, что угаданная тобой эмоция должна быть созвучна твоей, ты должен ее знать каждой клеточкой своего тела. Только так, а не… если бы ты прочел о чем-то подобном в книге, или услышал с чужих слов.
– Ты очень необычный человек, знаешь? Ты не должен быть таким чутким, не должен…
– Довольно. Где они ждут тебя? Когда она так близко, я могу допрыгнуть и сам…
– Ты умеешь телепортироваться? Не верю…
– Давай образ, я докажу.
Дэн настроился… и едва лишь он смог сконцентрироваться на видении, его дернуло в портал. Грубо, резко, нетерпеливо. Он оказался в кабинете Джея Альто, точнее… это был кабинет управляющего в одном из принадлежащих Альто ночных клубов. Джеймс сидел в кресле за столом, Ася стояла у стеклянной перегородки, отделяющей, расположенный на втором этаже в випзоне кабинет от зала. Данька чувствовал себя странно, его подташнивало. Перемещаться Эдик умел, но делал это слишком небрежно.
– Привет, - Дэн вымученно улыбнулся магам. – Я доставил вам причину ваших тревог.
– Кто кого доставил?
Эдик стоял у двери, в тени. Альто привстал, собираясь пожать Гендлеру руку, но Ася его опередила. Она порывисто двинулась к Эдику, обняла его, выдохнула в шею «мое пожелание сбылось», она улыбалась, но Гендлер… Гендлер застыл, не отвечая на ее порыв, и тогда Сафина чуть отстранившись, нашла его руки и тихо, лукаво светясь, спросила: «Ты решил вести себя в своей обычной пассивно-агрессивной манере, или просто смущен тем, что от тебя пахнет сексом?»
– Ты еще в образе?
– Каком?
– Том, который так нравится Джею? Ведешь себя, как инкуб, который не способен на ревность по определению? Ты все еще его девушка? Или уже моя? Потому что моя девушка знает, что измена… это больно…
Ася отодвинула Эдика от двери, толкнула ее и на пороге обернулась к Альто.
– Джей, милый, надеюсь, ты согласишься, что Дэн может претендовать на high level? И… мне неинтересно вникать в подробности, прости. Разбирайтесь сами, мальчики. А я, раз уж твой клуб уже почти опустел, и приглашенная группа свалила со сцены, пойду поиграю, ты ведь не против… Обещаю, что зрителям понравится шоу.
И она зашагала по лестнице вниз, свернула к бару, взяла себе виски со льдом, а потом поднялась на небольшой помост, села за клавиши и тихонько мурлыкая, принялась наигрывать легкое джазовое попурри.
– Что ты так смотришь, Джеймс? – Эдвард отреагировал на напряжение со стороны Альто.
– Я бы хотел знать, что происходит.
– Ты обещал, что она приедет ко мне.
– Так и есть.
– Я вашей извращенной логики не понимаю, Джей. Она приехала, чтобы помочь ублюдку своего мертвого парня, пройти испытания своего парня-инкуба, чтобы доказать своему парню-человеку, что он ведет себя неразумно, играясь с силами, которые ему не по плечу? Я так вижу ситуацию. А ты?
– Я бы послушал Дэна.
– Я ж говорю… хорошо, начинай. Ты – первый, Дэн. Первый в списке Асиных приоритетов.
– Я не знаю… ну, я хорошо замаскировался, Дью подтвердит, что маги меня не засекли.
– Дьюша, ты здесь?
– Конечно. Привет, Эдик.
– Куда уж без тебя? Хоть бы мяукнул что-нибудь… друг называется, млять…
– И я тебя тоже люблю, с днюхой, Гендлер… Джей, Даня был хорош, я свидетель.
– Я не сомневался, но Эдвард его обнаружил? Так?
– Только Эдик, и то, потому что Дэн… - я бросился оправдывать Асиного ученика.
– Можно я продолжу? – Киреев в защите явно не нуждался.
– Извини, Данила.
– Принято.
– Эдвард, воздержись от ремарок, плииииз? – Альто усмотрел в напряженной позе Гендлера желание вклинится в разговор. Эдик кивнул, Данька продолжил.
– Магов в городе, как ты и сказал, восемь. Две женщины… они могут быть потенциально опасны, но только если задеть интересы их близких. Китаец – себе на уме, но в нем нет агрессии. Пятеро русских – не очень сильны и, большей частью, не заинтересованы в магии. Она для них… источник вдохновения… приятная мелочь, вроде способности предсказать погоду, или природного обаяния. Я прав?
– Да.
– Дальше… узел. Узлов я не так уж много видел, мне не с чем особо сравнивать, но вот… Узел в офисе Российской ассоциации – узел целителей, это моя характеристика… Ася…Викторовна не учила меня классификациям узлов.
– Такой не существует, потому что маги чувствуют силу индивидуально…
– На Асином участке в поселке «Тру-ля-ля» узел рабочий, сильный, устойчивый. Он завязан на магов поселка, питает их и питается от них. А этот, в долине… пока не появился Эдвард, мне казалось, что он «никакой», но ваш друг на него настроен. Это странно, но Эдвард является проводником, катализатором силы.
Джей не отрывал задумчивого взгляда от Гендлера. Эдик в ответ на заявление Дани презрительно скривился и пожал плечами. Он давно уже расположился с удобством на маленьком диване, и его больше занимало то, что творит в зале Ася, чем беседа двух магов.
– Как это случилось, я не знаю. Но я видел, к чему приводит их симбиотическая связь, - Даня тоже посмотрел на Гендлера и, не дождавшись никакой реакции, продолжил, - мы с Дью висели неподалеку от узла, когда заметили, что напряжение магического поля начинает возрастать, как будто на узел накладывается чья-то воля. Хаотичное движение силы структурировалось, амплитуда колебаний увеличивалась, нарастала рывками. Мы с Дью решили подлететь ближе, но по дороге нас накрыло выбросом. Я даже не уверен… магия не распространилась, не утекла в эфир, она была использована. Вот им. Сознательно.
– Бред. Я не маг.
– Что ты обнаружил, когда подлетел ближе?
– Эдварда. Он сидел в маленьком садике, прямо рядом с узлом, качался на затихающих волнах, синхронизировался, подчиняясь плавному течению, он ... медитировал? Так? А в помещении рядом в туалете… умывалась девушка… женщина. Я не знаю… она терла лицо, споласкивала его водой, всматривалась в зеркало и плакала.
– Почему?
– Я не понял… сначала. Я думал, что Эдвард обидел ее, и его просьба…
– Какая?
– Отправить ее домой, зачаровать так, чтобы она забыла его… я думал, что он воспользовался… и…
– Хорош стесняться, да, я воспользовался. В день рождения я мог рассчитывать на подарок, и Кайла – такая горячая красотка. Это было волшебно.
– Да, это было волшебно. Ты прав. Когда я стирал ее память, я увидел… огромную старую боль, воспоминание о несчастье.
– Кайла? – Джей вскинул бровь.
– Ну, напарница Эни, помнишь? Темноволосая, шикарная…
– Со шрамом?
– Ага.
– Только шрамов больше нет. И поэтому она плакала. А вовсе не потому, что ты был груб с ней. Она плакала от счастья. И она не понимала, как это случилось.
– А ты понимаешь?
– Возможно. Я предполагаю, что узел этот – тот самый, который искали ведьмы мисс Эйвери. «Фонтан молодости» или как-то так. Вряд ли только красота и молодость входят в список. И для этой силы в нашем мире нужен проводник, маг, который способен сформировать желание. Тот, кто может воспользоваться. Эдик, что ты пожелал для Кайлы?
Гендлер погрузился в раздумья, но Джей с Даней понимали, что он закрывается. Эдик отсутствующим взглядом глядел на сцену и слушал Асю, растворяясь в том, что она пела. С усилием он заставил себя оторваться от окна и, как в трансе, заговорил с магами.
– Я хотел стереть ее шрамы. Мне казалось, что я их стираю… она переживала, что все, что я вижу в ней – уродство, но это не так… я хотел, чтобы она стала такой, как…
– Стоп! – Джей хлопнул в ладоши, Эдик вернулся.
– Что со мной? Альто? Что со мной не так? Ведь это она… Ася… Амельченко сегодня напился и признался мне, что Айс, как только узнала, что я еду сюда… прилагала все силы, чтобы сорвать мой контракт. Она не хотела, чтобы я ехал. И когда у нее не вышло, она связалась с тобой? Сразу?
– Она волновалась. Она заботится о тебе. Она не хотела оставлять тебя одного наедине с тем, что ты забрал… с ее магией сложно совладать, теперь ты видишь? – Джей печально глядел на Эдика.
– И ты опекал меня ради нее? Когда я забрал то, что… когда я вернул, вырвал из нее себя, она сказала, что впервые в жизни свободна, что она не хочет меня, и я не являюсь фоном ко всему, что она может хотеть… она солгала?
– Эдвард, я не знаю. Я не… мы не связаны больше настолько… после того, как ты снял проклятье, нам нет нужды знать мысли друг друга, так что ответить на этот вопрос может только она. Я вижу только, что она беспокоилась о том, как ты будешь адаптироваться.
– В Америке? Она не хотела меня отпускать?
– Ты стал магом из-за нее. А она отвечает за… все, что…
– К черту вашу магию. Я не хочу… Как бы я хотел, чтобы Айс была нормальной…
Эдвард в бешенстве ударил кулаком по спинке дивана. В кабинете было так тихо, что Дане казалось, что он слышит биение собственного сердца. Из зала доносился мерный шум, но не музыка. Дэн устало хлопнулся в кресло. «Рас-с-с-с, рас-рас… Хм-м-м… Пуф…» Аська на сцене настраивала микрофон. Трое мужчин заинтересовано обернулись к прозрачной стене. 
You, you were a friend, you were a friend of mine
I let you spend the night you see how it was my fault
Of course it was mine
I'm too hard at work have you ever heard of anything
So absurd ever in your life, I'm sorry for wasting your time
Who am I to say this situation isn't great?
When it's my job to make the most of it
Of course I didn't know that it would happen to me
Not that easy.
– Итак? – Эдик очнулся, - это вышка, не так ли?
– Я подумаю… возможно… Но, я боюсь, что Лисовские не одобрят задание. Они потребуют подробностей, а подробности эти слишком личные для всех нас. Но официального запроса нет, так что и ответ мой Арсению может быть приватным.
– Джей… - Даня неловко заерзал в кресле, - Эдвард был средством, но не причиной… изменений… ради которых ты нас вызвал.
– Есть идеи?
– Парочка.
– И?
– Настроившись на узел, Эдвард присвоил себе его силу.
– Ничего подобного…
– Ненамеренно, Эдик. Я не обвиняю тебя. Но магия была и раньше? Можешь ты сказать, Джей, пользовался ли ей кто-то?
– Я думал об этом.
– Если Эдик за пару месяцев накопил такой потенциал, то тот, кто мог это делать до него…
– Я владею этим местом много лет, я ничего подобного не подозревал и не замечал. Но ты можешь оказаться прав. Не копить, но пользоваться постоянно… Я не могу даже представить, кто мог делать такое у меня под носом и не попасться. Эдьку-то я вычислил сразу, даже без Асиных предупреждений. А другая идея?
– Эдвард задал вопрос: «Что со мной не так?»
– Он много лет общается с Сафиной, он достаточно восприимчив…
– Да-да-да. Все так, но из-за этого вы не видите очевидного, списывая все на Асю.
– И что, по-твоему, мы все проглядели? Что Гендлер – человек уникальный?
– Ты мне льстишь, мальчик. Приятно слышать, но я – всего лишь человек, с уникальным тавром на сердце от уникальной ведьмы.
– Подумай…
– Да нечего тут думать.
– Ты спрашивал, что мне рассказывала о тебе Сафина? Она однажды показала мне мир твоими глазами. И я тебе скажу так – я, маг с неподтвержденным высшим уровнем, никогда не обладал такой полнотой восприятия… И я завидую…
– Вот не надо мне этого…
– Эдвард, Дэн может быть прав и в этом. Ты не помнишь ничего такого… до Аси, когда…
– Нет, Джеймс, до Аси, кажется, и не было ничего… я помню, что когда увидел ее впервые, я подумал, что я ее знал уже когда-то во сне, или в другой жизни.
– Я имею в виду, до того, как ты понял, что она ведьма.
– Ничем не могу помочь. Мне кажется, что я и это знал всегда.
– Серьезно?
– А ты? Нет? Дэн? Разве можно провести с ней больше часа и не понять, кто она?
– Ну, она шокирует, провоцирует, бесит. Как любая другая стервозная девчонка.
– А еще она заканчивает начатые тобой фразы, так? Догадывается о том, что творится у тебя на душе и дает это понять тебе?
– Нет. Я не чувствую ее. Я говорю, что во мне нет такого.
– А ты? Джей?
– Я инкуб, чувства – моя стихия. И я понял, что она ведьма сразу, ведь мы были представлены друг другу в компании магов. И другого не предполагалось.
– А я еще в самом начале нашего общения знал, что она не просто обычная стервозная девчонка.
– И это говорит о тебе больше, чем о ней. Джеймс?
– Да, Дэн, я понял. Но… Эдвард не опознается, как маг ни на одном из доступных мне слоев…
– Это правда. Но мы ведь можем чего-то не знать?
– Можем, и я поспрашиваю… о магах, которые не маги… Эдик, ты… тебе совсем не интересно?
– А? Я… Джей, можно я тоже пойду, поиграю, а?
– Ты – именинник. Твои желания сегодня должны исполняться.
– Желания? М-м-м…У тебя здесь есть где-нибудь подвал для пыток? Есть желание выбить из Аси эту дурацкую манеру… и вовсе не пассивно. И я бы выбил, да боюсь, ей понравится, – по лицу Гендлера мелькнула гримаса, но он спрятал раздражение и обернулся к Кирееву. – Прощай, Данила. Занятный ты человечек… И мне жаль, по поводу твоего отца, и… прими совет – Асе нельзя доверять.
Даня кивнул, Эдик выскользнул за дверь. Джей задумался крепко, и Дэну ничего не оставалось, как перебраться на насиженное Эдиком место и смотреть на Асю. Сафина как раз запела что-то новое. Текст песни был на английском, а Дэн понимал его чуть лучше, чем средний студент, поэтому он обратился к Джейми за переводом. Альто почти не реагируя синхронил. «Я сентиментальна, потому что гуляю под дождем, я имею некоторые привычки, которые не могу объяснить, я сворачиваю за угол и оказываюсь в Испании, так зачем стараться изменить меня сейчас».
– Я справился?
– Да.
– На самом деле… Дью помог мне капельку.
– Я понял.
– Джеймс?
– А?
– Вы с Эдвардом какие-то странные, не можете сосредоточиться.
– Я очень даже сосредоточен. Эдик… я присматривал за ним последние несколько месяцев, и он рассказал мне об одной женщине, с которой он начал встречаться здесь. Она могла оказаться ведьмой… У нее была татуировка в виде «ленты мебиуса». Так в ковене моей мамы отмечают посвященных випклиенток клиник красоты. Эдвард очень небрежен, когда снимает образ, так что я не выяснил, была ли она одаренной, но в свете того, что одна красотка уже поправила здоровье за счет Гендлера, может случиться так, что его будут использовать и дальше.
– Кайла его использовала?
– Дело не в Кайле, дело в Эдварде. Он очень одинок здесь и не знает местных обычаев ни в отношении магии, ни в отношении общения. Он даже подружку завел, сам не подозревая того.
Джеймс опять переключился, а Даню заинтересовало происходящее на сцене. Эдвард дождался, что Айс доиграла последнюю песню, и вступил сам. Сафина, которая и бровью не повела, когда ее друг появился на помосте, была явно озадачена выбором музычки. Гендлер заиграл вступление из «One» U2, хотя композиция никогда не относилась к списку его любимых песен. Айс выбралась из-за синтезатора, нашла подключенную гитару, со второго квадрата вклинилась сама, и Данька, который любил всегда Боно припомнил слова куплета: «Я разочаровала тебя? Или оставила плохое послевкусие во рту? Ты ведешь себя так, будто никогда не имел любви, и хочешь, чтобы и я жила без нее». Эдик зло зыркнул на Сафину, прервал мелодию и заиграл что-то еще.
Дэн смотрел, как они меняются, перебивают, или дополняют друг друга, и тихо восхищался происходящим.
– Что они делают, не пойму?
– Разговаривают. Общаются, как привыкли. Они не помещаются в слова. Кидаются друг в друга эмоциями.
– Неловко чувствую себя в этой связи. Как думаешь, что будет с ними дальше?
– Ревность – плохое чувство. Что бы ни было между ними – они разберутся сами. Или не разберутся, что более вероятно. Но нас это не касается. Давай-ка, друг мой, ты мне лучше на месте покажешь, что ты разузнал по нашему делу. Слетаем, послушаем узел.
– А Ася?
– Оставь их. Это бесконцовая история.
– Нет такого слова… есть другое - «бесконечная».
– Может и так… полетели?

Аська пропала на два дня и появилась только перед самым отбытием домой. В ее отсутствие Джей с Даней облазили все побережье, были в Сан-Диего, Финиксе, Сан-Франциско, на Лонг Бич. Дане все было дико в этом вояже, и способ передвижения, и скорость, и энергетика городов. “All blend together? - участливо спрашивал Альто и продолжал на чисто русском языке. – Привыкай, вдыхай, пропитывайся… Это один из самых полезных и чувственных наших талантов. В следующий раз мы с тобой прогуляемся по Восточному побережью, там тоже есть на что посмотреть. Айс говорила, что ты хочешь стать архитектором? Я еще отвезу тебя в Майами, это – рай… и Новый Орлеан, сказка…»
Дэн, после этих вояжей приходил домой совершенно опустошенный и падал сразу. Зато с утра, после пробежки по пляжу и купания в океане, после душа, чувствовал себя живее, чем когда-либо раньше. Альто заходил на кухню, вопросительно заглядывал в лицо юного мага, ждал, что тот скажет, а Дэн без слов отвечал ему: «Хочу еще»
– Ты неостановим. Мне нравится твой голод. Хочешь, я научу тебя быть инкубом.
– Нет. Я влюблен. А Сафина говорила, что для таких, как ты, количество важнее качества.
– Да, одной подруги мне мало. Но ты запомни, если что…
– Скажи, ты подтвердишь мне вышку?
– Нет.
Дэн опешил.
– Почему? Я же справился?
– Это правда. Ты справился. Но высшему магу свойственна высшая степень самоконтроля, разве нет?
– И? Думаешь, я не могу…
– Ты одержим, Даня.
– И что?
– Для мага… инстинкт… независимость. А ты… скажи, случались у тебя провалы, когда ты не знал, что ты делаешь?
– Нет.
– Ты просто не помнишь.
– Ну, пару раз было такое… я не мог решить принадлежат ли мои мысли только мне, или тому… но так, чтобы совсем не контролировать себя? Нет, такого не было.
– Пабло с Асей, рядом… это сложно. Он лишен телесности, но он может действовать через тебя.
– В день нашего знакомства с Сафиной она водила меня в его квартиру, я думаю, что там он ко мне и прицепился. Так вот, я был заинтригован ею, но я ее не хотел. А он хотел… она ждала его, ждала, что он возьмет надо мной верх?
– Меня радует, что ты сильнее. Что ты можешь сопротивляться их притяжению. Но однажды…
– О! Моя девушка недавно сказала мне, что видела, как я целовал Асю. Я этого не делал. Осознанно… И я бы не забыл такого, не хотел бы забыть…
– Ох, парень! Вот видишь? Теперь ты понимаешь, почему я не назову тебя магом высшего уровня?
– Но когда я избавлюсь от Калинина?
– Когда? Да ты шутишь? Это невозможно! По крайней мере до тех пор, пока Айс его держит.
– А она держит?
– Она рассказывала тебе о своем проклятье?
– Да. Что ее магия заставляла вас действовать так, как она хотела?
– Мы были привязаны к ней против воли. Но сейчас нас рядом с ней держит только наша воля. Ему что-то надо от нее. Призраки остаются в этом мире только потому, что для них есть кое-что важное здесь.
– Она говорила, что они с Калининым еще не закончили. Она из-за этого и взяла меня в ученики, чтобы узнать, что ему от нее еще нужно.
– Друг мой, если ты хочешь вышку, если ты желаешь освободиться от своего отца, ты должен найти способ спровоцировать их… выяснить отношения. Ты должен разгадать эту загадку. Это под силу только действительно сильному магу. Но…
– Что?
– Она знает его и знает тебя. Она не... чтобы Асе тебе поверила, тебе нужно быть искренним. Тебе надо действовать тоньше и тебе надо дать ему свободу.
– Но как? Как я могу? Я ведь буду вне себя?
– И вот тут… ты обещай мне, что… когда и если это случится… прежде чем уступить ему контроль, ты позовешь меня. Хорошо? Я буду твоей страховкой, ОК?
Дэн нахмурился. Довериться Альто? Слишком быстро.
– Ты сделаешь это ради меня?
– Мальчик, я тоже кое-что понял о тебе. Ты ждешь, что кто-то захочет о тебе позаботиться? Но… тебе нужен собственный стержень, свои корни. Маги не должны уподобляться плющу, обвивающему тех, кто дает им силу. Не стоит также позволять кому-то висеть на шее, как лиана. Я могу лишь пообещать тебе, что приложу все силы, чтобы вы уцелели оба.
– Как я должен позвать тебя?
– Просто подумай. Обо мне. Об этой минуте. О нашем разговоре.
– И все?
– Да. А теперь, у нас есть еще пара часов до телепорта, давай устроим шопинг.
– Я не брал с собой денег, а ты и так был слишком щедр.
– Ничего, есть один магазинчик, у меня там шикарная скидка. А еще… не хочешь сдать анализы?
– Какие еще анализы?
– Не хочешь выяснить, досталась ли тебе болезнь, от которой умер твой…
– А можно?
– Конечно, только сам анализ… это будет быстро, но вот результатов придется подождать. Возможно, даже несколько недель.
– С радостью.
Так вот, в последний день в Америке Дэн неожиданно получил целых два подарка от Джея. Кровь у него брали в одной из клиник, принадлежащих мисс Эйвери. А потом начался шопинг. Ух!!! Альто оказался невероятно придирчив, он заставлял продавцов таскать Дане все новые одежки взамен забракованных, пока не добивался оптимального сочетания. Когда Киреев в десятый раз уже выглянул из примерочной, чтобы Альто мог оценить на свой вкус его обновки, то рядом с Джеймсом обнаружилась Ася. Она была в тех же узких кофейных брюках, что и в их последнюю встречу в клубе, но вместо трикотажной, расшитой паетками майки, на ней красовалась светлая мужская сорочка, а волосы, слипшиеся и нечёсаные, она прятала под бейсом. Они с Джейми сидели, почти соприкасаясь коленями, улыбались друг другу и о чем-то шушукались.
– Выглядишь на миллион баксов, - Ася с удивлением посмотрела на Дэна, - пуговицу верхнюю расстегни… так лучше.
– Ты только что от Гендлера? Надеюсь, хорошо провели время?
– Великолепно. Ругались беспрерывно.
– И мирились?
– А? Нет. Примирение предполагает достижение некого компромисса, а это не про нас. Вы, мальчики, похоже, тоже неплохо повеселились. Наследили по всему западному побережью.
– Как будто тебе есть до этого дело?
– Эй! Это кто сейчас подал голос? Дэн, ты? Или это Пашка? Выйди, Паблито, давай… Let us go then, you and I.

Опускается тень.

Как это часто бывает, после совместно проведенного отпуска, Ася с Дэном друг к другу остыли. Т.е. внешне.
Забегая вперед, скажу, что, когда у Дэна появлялось желание подумать о том этапе своей жизни, а желание такое у него появлялось очень нечасто, поверьте, когда он пытался анализировать все, что случилось, он понимал, что первый шаг к отчуждению сделала именно Ася и еще в ЛА. Она передала его с рук на руки Альто, а сама ушла в параллельное пространство и, кроме «доброе утро» и «cпокойной ночи», он ничего от нее и не слышал. Но тогда… вернувшись из Америки, Ден погрузился в отношения с Ниной и не созванивался с Сафиной, не видел ее на работе, не приходил больше вечерами к ней в гости на совместные с мальчишками уроки. Игнор этот, надо сказать, его очень тяготил. Ему казалось, что Сафина имеет право даже-даже обидеться на него, ведь он мог бы хотя бы сказать ей, что уходит, потому что влюблен и каждую минуту своего времени он хочет посвятить Нине. Но почему-то Дэн не мог перебороть себя и объясниться с Асей. Не мог он и ответить честно сам себе, почему на самом деле избегает Асю. Потому что точно так же и он мог, считал, что имел право обижаться на Сафину за то, какой она была с Джеем, с Гендлером. Но вот только… кто имел право на это – он? Или Калинин? Данила решил, что больно не ему, а другому… точнее он не хотел чувствовать… ничего к Асе, поэтому вычеркнул ее из своей жизни.
В первые несколько дней, прежде чем он нашел возможность поговорить с Нининой семьей о своих намерениях, он встречался со своей крошкой урывками, договариваясь так, чтобы оказаться по дороге с работы в одно и то же время в одном и том же месте. Они шифровались, и эти неслучайные случайности добавляли изюминку в их зарождающиеся чувства. Но потом, после того, как родня девушки одобрила их «дружбу», после того как Нину охотно стали отпускать с ним на свидания, или в кино, или в гости, Данила… Ему доверяли… но вот что могло значить это доверие? Как далеко он мог позволить себе зайти? Нина расцвела от его внимания, от счастья и надежды на брак с тем, кого любит, и Даня гордился собой, но… Для него, как и для Аси… любить и хотеть, и получать то, что он хочет… было естественным, и как он должен был состыковать себя с тем, что ждали от него? Его не удовлетворяло то, что он вынужден держаться на расстоянии от любимой девушки, иногда он срывался… чаще уже перед прощанием… он целовал Нину жадно, долго, и она его не останавливала. Дане казалось, что он угадывал в ней ответный порыв, но он не мог понять… чем она оскорбится больше, тем что он держит дистанцию, или тем, что реализует их желания… «Какое-то средневековье… все тело ноет уже. Я так долго ждал ее. И без надежды… было проще…» так он думал, но тут же где-то в глубине себя Даня слышал едкое хихиканье: «Докажи, давай парень, докажи ей, как сильно ты любишь. Закрепи свое право. Быть у своей девочки первым – это навсегда… разве нет? Особенно если она влюблена, как кошка. И она больше никуда от тебя не денется, хи! Или ты от нее?» Дане становилось страшно, будто он приперт к стенке. Действительно, если он… разочаруется в «них», если что-то пойдет не так, то он, либо окажется обреченным на женитьбу, либо станет причиной Нининого позора. Калинин же, злой на Даню из-за отсутствия Аси в их жизни, периодически подливал масло в огонь: «Посмотри-ка?! Да у твоей подружки усики? И такая попа, что бутылку впору поставить – не упадет. Что ты в ней нашел?» И Пашка запускал слайдшоу из своих воспоминаний о Сафиной, приправляя их щедро своим ненасытным голодом. И Даня дрогнул. День шел за днем, и он все больше разочаровывался в Нине, и все благосклоннее слушал Пашу. «Тебе нужно было принять предложение американца… ты зациклился на своей Нине, потому что только она и была мила с тобой. Но ты изменился. Ты сильный, ты перспективный, ты хорошо сложен и поверь, многие находят тебя интересным. Позволь себе. Поверь в себя, посмотри вокруг. Не связывай себя смолоду. Позволь мне сыграть за тебя… отпусти контроль…» Тут в Дэне срабатывал предохранитель, он выкидывал Пашу на глубину, но избавится от мыслей о том, что Калинин говорит не вовсе уж полную ересь, не мог. Он твердил, как мантру «я люблю Нину», но думал вовсе не о ней, а о том, что сказал Джеймс, что он может стать инкубом, если захочет.
Никогда в своей жизни, ни до, ни после Дэн не позволял себе настолько погрузиться в свои душевные метания, и никогда они не были настолько яростными. Бедный мой мальчик потерялся вконец, не мог ни о чем думать, работал на автопилоте и приходил в себя только в то время, когда видел Нину. Вблизи от своей девочки он становился мягким, смешливым, улыбчивым, довольным. Но стоило девушке оставить его, как Дэн снова ловил клин, точнее поддавался Паше. А между тем ему давно пора было задуматься о делах насущных – осень катила полным ходом. Ночи становились длиннее, холоднее, периодически шли дожди. Под чутким руководством Ильи, Киреев возвел коробку, остов своего нового дома, настелил и покрыл крышу, затянул временными рамами окна и двери. Однако, и Дэн это осознавал заранее, оставаться на зиму в этом доме никак не представлялось возможным, точно так же, как и заниматься дальнейшими строительными работами. Из всего этого вытекало следующее – Дэну предстояло искать временное пристанище. А он все тянул и тянул с поисками, уговаривая себя тем, что осень выдалась теплой и он еще успеет. Он мог бы попроситься на постой к матери, но за всеми переменами последними он совсем забил на свою семью, созванивался иногда с отчимом, с братом, но за целое лето даже в гости к ним не зашел ни разу. Поэтому, честно говоря, он не рассчитывал на понимание родни в этом вопросе. Да и сам не хотел ничего такого. Можно было бы поискать среди знакомых или по объявлениям съемное жилье, но Даня еще не очень освоился с новыми доходами, поэтому очень трепетно относился к деньгам, и при мысли о том, что значительная часть его заработка ухнет в карман чужой тете, в нем просыпался скряга. В другое время он попросился бы к Сафиной, но ревность Нины и охлаждение отношений с его учительницей… короче, эта тема для мыслей Дэна напрягала.
Однажды утром, это было в первой декаде октября, Данила вышел из дому еще затемно, точнее, в сумерках. Под ногами похрустывал иней, небо было таким прозрачным, каким оно бывает только после заморозков, медленно, будто сомневаясь, отрывались от веток и падали сероватые, блеклые, обесцвеченные листья. Илья подарил Дане с неделю назад стильную термокружку, Киреев попивал из нее кофе мелкими глотками, просыпался на ходу, и думал, что его шеф заметил перемену между ним и Асей, и к удивлению Данилы, воспринял ее позитивно. И Даня был прав. Илья, да и не только он, другие его коллеги, почти не скрывали своей радости. Даньку жалели, особенно тетки из бухгалтерии, с ним разговаривали с большей душевностью, его стали приглашать на всякие мероприятия, вроде пятничного похода в клуб, или на пикник на природе, ребята из бригады звали его побегать на площадке с мячиком, а Татьяна, Асина помощница, смущаясь и рдея, неловко намекнула на совместный обед в кафе в один из ближайших перерывов. Это все Дэн воспринимал поначалу скорее позитивно, пока до него не дошло, что весь офис гудит от слухов… вроде того, что Айс наигралась с новой игрушкой.
– Да, они злословят. Мне жаль. И я приношу тебе свои искренние извинения.
Даня почти не удивился, увидев рядом Асю. Она материализовалась за еще не облетевшим кустом бузины и теперь шла слева от Киреева, мерно цокая каблуками кокетливых полусапожек.
– Ничего страшного. Я знал, на что иду.
– Вряд ли знал… Есть разговор.
– О чем?
– Мы тут вчера совещание устроили. Генералитетом. Ну… Лиза, Лю, шеф, Звягинцев. У нас есть шестнадцать готовых домов под отделку. Со следующего месяца Корнилов переводит половину строителей на внутренние работы, а других распускает по отпускам…
– Я знаю, он спрашивал ребят, кто хочет отдохнуть. Составляли график. Но я вроде свое право на отдых только что реализовал, так что…
– Нет. Я тут не лезу. Это Илюхина вотчина… Эти коттеджи… они, на минимуме, отапливаются зимой и там подведены все коммуникации. Ты можешь занять один из них, там, правда, только голые стены…
– Ты не шутишь?
– Нет.
– Спасибо.
– Даня, я серьезно, там нет ни душа, ни раковины. Голо, пусто, холодно. Не так, как на улице, но очень неуютно. Просто, я знаю, что ты… если я приглашу тебя пожить у меня в гостевой спальне… боюсь, ты не пойдешь на такое. И опять же – слухи…
– Айс, ты – прелесть.
Сафина хмыкнула.
– Пришел результат анализа от Джея. Хочешь посмотреть?
– Ты видела.
– Нет, не совсем. Альто сказал, что ты здоров, ты даже не носитель. Держи.
– Ничего не понимаю. Что это?
– Тест на отцовство. Согласно его результатам, ты – биологически доказано – сын Калинина.
– Я не просил такого.
– Я знаю, но может оказаться полезным. Есть еще кое-какая собственность, на которую ты мог бы претендовать.
– Мне ничего от него не надо.
– Кроме советов. Как ты мог довести себя до такого раздрая, Даня? Ты, высший маг? Иногда я была близка к тому, чтобы рвануть к тебе и выбить из него всю эту дурь. Теперь ты веришь мне, что он может быть редким гадом?
– Но он ведь говорил правду? Нина действительно была единственной, кто относился ко мне хорошо до сих пор, до того, как я…
– И что с того, что он говорил правду? Если она любила тебя, а ты - ее… это что? Шутка? Мелочь? Или ты увидел перспективу и остыл к ней?
– Я изменился.
– Да.
– Расскажи мне, каково это? Быть инкубом?
– Идиот.
– Что?
– Я не инкуб в буквальном смысле этого слова. Но поверь мне – сколько бы ты не получил энергии от случайного, даже очень… горячего секса с идеальной кисой… ничего не может сравниться с тем, что может быть с любимым человеком. Я их не помню… никого… но я помню Джея. И он… думаешь он бы хотел отказаться от магии, если бы хоть раз потом нашел что-то большее, чем было у нас с ним?!
– Но… если я сейчас сойдусь с Ниной, я лишу себя возможности попробовать что-то еще? Ведь так?
– Говоря откровенно… опыт… конечно, штука хорошая, но я бы… сложно признаться, вполне обошлась бы без кое-каких моментов. Скажи мне, ты видишь, реально видишь кого-то, кто мог бы тебя заинтересовать?
– Нет, но я и не ищу.
– А ты помнишь, как чувствовал себя, когда ты искал?
– Неуютно. Одиноко. Но я был другим? Чем я мог привлечь понравившуюся девушку?
– Ты мало себя ценишь, Даня. Пара модных тряпок и деньги на счету… вот и все, что изменилось.
– Нет. И ты знаешь это.
– Изменения произошли внутри. Немножко больше уверенности в себе, вот и все.
– Но Паша прав: Нина – предел мечтаний для прежнего меня. Сейчас я мог бы претендовать на кого-то получше.
– Даня, Пашка любит… любил говорить гадости. Любил манипулировать людьми, обижать, унижать, и он говорил правду, да… злую, голую, откровенную правду, и единственная цель, которую он преследовал… ему нравилось причинять людям боль.
– Ты говоришь так, будто…
– Когда мы с ним разошлись окончательно, когда он объяснил мне, что не стоит мечтать о совместной жизни… я приняла решение двигаться дальше. Я окунулась в работу, в магию, в кое-какие отношения… Мы виделись с Пашей редко, не чаще раза в год, и всякий раз он являлся ко мне сам и с новостями, которые меня касались, но… это были дурные вести. Павел Александрович имел огромные связи, вращался среди полезных людей, вел публичный образ жизни, так что не удивительно, что через него проходила масса слухов и он… когда эти новости касались меня, считал своим долгом предупредить… милая вариация на тему «я о тебе забочусь». Но… прежде чем заработал проект «Поселок Тру-ля-ля», я трудилась в одной фирме… пришла туда еще студенткой. Меня взяли потому, что их главный и единственный юрист… находился уже в преклонном возрасте и не очень-то дружил с современной техникой, первое время я исполняла обязанности секретаря при нем, потом он стал доверять мне всякую мелочь, потом больше. Короче – в последние годы работы на эту контору я ждала, я даже не допускала другого, что когда мой шеф отправится на заслуженный отдых, я займу его место, но… У моих работодателей оказались другие планы. Им надо было пристроить по блату кого-то на теплое место.
– И ты, ведьма, не могла такого предвидеть?
– Я для себя не колдую. И мне казалось очевидным, что я достойна должности, ведь я тащила на себе всю работу и не один год… Паша пришел ко мне в тот день, когда мой шеф подал в отставку, а я подписала приказ о назначении меня временным И.О. Я ликовала, и тут приперся Калинин со своей горькой правдой. Честно, я была ему благодарна, я предпочла бы знать, в любом случае… но мне было обидно. А Паша… получил шанс посмотреть на меня… не раздавленную, но огорченную.
– И что ты сделала?
– Уволилась. Сказала своим боссам, чтобы искали другую дурочку… Фирма потом упустила несколько крупных контрактов по вине их нового юриста, а еще за мной ушли в «Поселок» несколько толковых профессионалов.
– Значит, Паша заботился о тебе?
– В своей манере. Еще один пример… если позволишь… недолго очень я была замужем за своим старинным приятелем Максом. Мы одно время много общались, когда я пыталась привлечь магов к участию в строительстве поселка. Макс соблазнил меня пожить вместе, потом сделал предложение. Мы хорошо ладили, я знала, что он человек ветреный и любвеобильный, но меня это не смущало. Мы строили дом, тусили, работали, все было хорошо, и только одно всегда вставало между нами – отсутствие детей. Я не предполагала, что для такого непостоянного человека, как Макс, это важно. Иногда мы заговаривали на эту тему, но никогда не доводили до конца. Так вот, однажды, Пашка зацепил меня случайно в городе, мы зашли куда-то пообедать, и он так… невзначай… пошутил, что любимая парикмахерша моего мужа… немножко поправилась… Дальше… все было просто… кто я такая, чтобы из-за меня… Я подала на развод, а через три месяца Макс женился. Сейчас ... Сумасшедший папашка.
– А ты?
– Напилась в день развода прилично, рыдала на плече у Калинина. Потом протрезвела и сказала, чтобы больше меня не тревожил… что я не хочу видеть его… не хочу общаться с тем, кто получает удовольствие при виде моих ошибок…
– Он, вероятно, обиделся.
– Вероятно. Довольно дурацких воспоминаний. Я пришла к тебе с предложением. Что делаешь в субботу?
– У матери день рождения. Хотел сходить с Ниной.
– Чудно. Когда?
– К обеду приглашали.
– Тогда утром ничего не планируй. Прокатимся.
Ася заехала за Данилой в начале девятого, и сначала они забросили Киру на дачу к Лисовским, где Дэн познакомился с Артемом. Распрощавшись с родственниками, свернув с шоссе на безлюдную трассу, Ася углубилась в хвойный лес, который с каждой минутой становился все гуще.
– Где мы?
– Все еще Подмосковье.
– Куда едем?
– В Можайск, чуть дальше.
– И что там?
– Человек, который расскажет тебе о последних годах жизни твоего отца.
– А сама?
– Я не была с ним. Я говорила уже.
– Послушай, я не знаю, что мы тут забыли, в глуши, посреди леса?
– Мы собираемся посетить Спасо-Бородинский монастырь. Знаешь легенду о Маргарите Тучковой?
– О том, что ее муж погиб при Бородино, а она на месте его гибели построила храм на свои деньги? Читал.
– Потом она постриглась в монашки, стала игуменьей, основала обитель, - Сафина припарковала машину и выпрыгнула на воздух. – Хорошо как! Какой воздух! Что сидишь? Поторопись, скоро дождь начнется.
– А нам можно в храм?
– Отчего ж нет?
Ася медленно накинула на голову платок и пошла к низкой калитке в массивных красных монастырских стенах. На территории оказалось очень красиво – посреди двора находился небольшой прямоугольный пруд с искусственной насыпью вокруг него, несколько приземистых основательных кирпичных строений обрамляли периметр, вдоль дорожек шли ухоженные клумбы, главный храм, как, полагается, являлся доминантой, а перед входом в него находился маленький очень скромный деревянный домик. Туда-то Ася и направилась. Служительница в сенях попыталась спросить у них билеты, но Сафина только махнула рукой, и старушка затихла. Комнаты в домике шли одна за другой по квадрату, так чтобы в каждую выходила часть облицованной белым кафелем печи.
– Это личные апартаменты игуменьи Марии. Интересная была женщина. Красавица, светская дама из рода Нарышкиных… все бросила ради мужа, жила ради него, ездила с ним в военные походы. От кампании 12года ее удержало только слабое здоровье единственного ребенка. Когда она узнала о смерти мужа, ее жизнь кончилась. Сын тоже вскорости умер. «Скучно жить, страшно умереть. Милосердие Господне, Его любовь — вот моё упование, тем и кончу!» - Ася тихонечко шептала Дане в шею. Поторопись, нам надо догнать экскурсию.
Свернув за угол, они врезались в хвост процессии из десятка иностранцев. Просочившись за их спинами, Даня с Асей замерли у окна. Аська разглядывала, выставленные за витриной личные вещи Тучковой, а Данила смотрел на экскурсовода. Это была высокая крупная женщина в черном монашеском одеянии. Ее лицо, с правильными, выразительными чертами напоминало портрет игуменьи Марии, висевший тут же. К Данькиному удивлению, монашка говорила по-французски очень свободно и легко, не утруждая себя подбором слов, также запросто она отвечала на вопросы любознательных иностранцев. Голову она держала низко, но говорила проникновенно и даже с чувством. В какой-то момент Дэн поймал ее взгляд. Монашка моргнула, пошатнулась, схватилась за простое деревянное распятие, висящее поверх рясы. Даня схватил Асю в охапку и потащил ее к выходу.
– Что ты устроила?
– Отпусти меня.
– Это ведь… тетя Инна?
– Точно.
– Подруга моей матери?
– Подруга твоего отца.
– Пошли отсюда.
– Зачем же?
– Ты такая же, как он. Твоя правда… не лучше. Я думал, что она – мой друг.
– Что сейчас тебе мешает так думать?
– Она всегда помогала нам с мамой, билеты брала в театр, одежду мне дарила, игрушки. Я думал, что это ради мамы…
– Послушай, Дэн, не все ли равно, почему?
– Пошли…
– Дождись ее. Она, правда, знает больше меня.
– Не хочу. Почему она здесь? Давно? Мы не виделись год, или два…
– Три. Она здесь уже три года. И я постоянно к ней в это время езжу. Ты ее напугал. Так что, либо чисти ей память, либо придется дождаться.
– Идем. И рассказывай.
– Я верю, что чувства заводятся не на пустом месте.
– Не ты одна.
– Помнишь, я рассказывала, как, вернувшись с моря от тетки, ждала Калинина у него в подъезде в надежде что-то прояснить в наших отношениях и увидела его рядом с Инной… я впервые в жизни испытала чувство ревности, это было не просто так. В те несколько часов, когда я сходила с ума, пытаясь совладать с ревнивой ведьмой в себе… я поняла, что кое-что в Пашиной жизни не обо мне, что я вполне могу быть лишь краешком общего плана, а вовсе не центром композиции. История о том, как Паше поставили диагноз, началась с Инны. Они с Паблито были знакомы с младенчества, как и их матери до того. Они дружили семьями, жили в одном подъезде, общались постоянно. Инна знала Пашку до… его болезни. Они были близки, как любящие друг друга брат с сестрой, только что они не были братом и сестрой. Их не в чем было упрекнуть, т.е. их никто и никогда не подозревал в романтических чувствах друг к другу, но тем не менее между ними сложился тот редкий сорт близости, для которого нужно много лет существовать бок о бок и… любить… Их чувство родилось в детстве, оно было вне пола, вне злобы, и оно долго застило им разум, оно застыло на платонической стадии, и для Пашки стало критерием, идеалом, призмой, через которую он оценивал всех своих подруг. А для Инны… ты же не захотел с ней беседовать, так что доподлинно мы не узнаем. Факт же в том… упрямый факт… что, когда Паши не стало, она ушла в монастырь, потому что без него для нее нет смысла в жизни. Но… вернемся… Когда Инне исполнилось восемнадцать лет, она влюбилась, потеряла голову и забеременела. Ее парень был рад жениться, родители тоже не возражали против этого брака. И единственный кто воспротивился, был Пабло. Он видел, что Ининым мужем движет не любовь, а расчет – парень имел нешуточные амбиции, а отец Инны являлся директором какого-то комбината. Пашкины истерики и до того тревожили его близких, но их списывали на гормоны и взросление, а в тот раз с ним приключился эпиксрыв, вплоть до судорог, и его отвезли к моему папе. Папашка мой синтуичил, подключил бабулю, и Калинину поставили его диагноз. Разумеется, Инна о нем узнала одной из первых, но она… обладает редким даром… она не переменилась, не разочаровалась в Паше… Они не так уж часто виделись в первые годы ее брака, с разницей в год она родила мальчика и девочку, кроме того не бросила учебу, а еще обустраивала быт в своей новой квартире. Скандал, связанный с твоим появлением на свет она пропустила, но единственная поддержала твою маму, и не потому, что была на ее стороне, а потому что понимала, как тяжело заводить ребенка без помощи, в одни руки. Она отдавала твоей маме детские вещи, вытаскивала вас гулять, но делала это не потому, что хорошо относилась к Татьяне, или к Паше, и не потому, что хотела компенсировать тебе отсутствие отца. Ты ей нравился. Она считала, что независимо от того, как сложились обстоятельства, ты – близкий ей человек, ты – сын ее друзей.
Я не помню, чтобы Пашка упоминал о ней в наших личных беседах, но иногда Инной интересовались его приятели – Грей, Марио, Липтон. И тогда Паблито, осторожно подбирая слова, делился с ними подробностями ее жизни. Он поддерживал с ней отношения потому, что Инна часто приходила с детьми к своим родителям, которые жили рядом с Пашей, иногда, по старой памяти Инна заглядывала и к старинному другу. Ей понадобилось несколько лет, чтобы понять то, что Калинин понял с первого взгляда – муж не любил ее. Он пользовался связями ее семьи, благами, которые обеспечили ее родные своей единственной дочери и внукам. Дети ее подросли, и Инна занялась собственной карьерой, а когда Паша вернулся из Калининграда и основал собственный бизнес, она присоединилась к нему сначала в качестве бухгалтера, но со временем стала его партнером. Они неплохо ладили, страховали друг друга. Вообще… Паша… не был с ней гадом. С Инной и со своей сестрой Сашей. И опять же, я повторюсь, никому и никогда не приходило в голову заподозрить между ними роман.
– Кроме тебя.
– Вероятно, дело было в том, что… в ревности… Понимаешь, между нами с Пашей всегда все было очень… остро, мощно, зло… видимо я просто на другое не способна, но не он… он оказался способен на отношения в которых не было боли, жестокости, насилия. Рядом с ней он напоминал тебя, когда ты думаешь о своей крошке.
– И когда они на самом деле сошлись?
В определенном смысле они так и не сошлись. Т.е. они никогда не жили вместе. Нина не нашла в себе сил оставить семью, даже не смотря на то, что между ней и ее мужем не было близости, а дети воспринимали ее как прислугу, или, в лучшем случае, как кошелек на ножках. Пашка был ее душой, ее опорой… но он не любил заботы, не принимал ее… им обоим нравилось, что у каждого есть своя территория, что они вместе лишь тогда, когда нужны друг другу.
– Так, когда это случилось?
– Помнишь, я рассказывала тебе, что после того, как Паша отказался предстать перед моей семьей, примерно через год… я поняла, что у него есть женщина. Я оставила его только потому, что хотела дать им с Ниной шанс… рядом с ней он был очень счастлив...
Последние годы своей жизни Калинин провел в путешествиях. Однажды он понял, что физически не может больше водить машину. Он продал автомобиль, и потратил все деньги на полугодовую «медитацию» на Гоа. У меня там друг живет, так что я знаю о масштабах этого отрыва. Вернувшись домой, Паша решил произвести расследование: он хотел знать, откуда в его крови эта болезнь, кто из предков наградил…
– И кто? 
– Честно? Не знаю. Он оставил мне все свои записи, весь архив, если хочешь, я отдам его тебе.
– Конечно. Но… что он нашел?
– О! Он составил свое генеалогическое древо, очень подробное… характером боги твою семейку не обделили… Но ни у кого Паша не нашел явных признаков болезни. Психи, срывы – такое было почти с каждым вторым. Случались и нелепые ранние смерти. Никто из живых родственников не захотел проходить медицинское освидетельствование, так что реальных данных Паша не получил. Но он нашел кое-какие личные вещи своей прабабки, Ирины Димитриади. О ней он знал только то, что Ира еще девочкой осталась сиротой во время революции. Он где-то читал, что случаи болезни чаще встречаются у выходцев из стран средиземноморского бассейна, так что предположил, что именно она наградила его геном-мутантом.
– А это правда?
– Нет. Насколько я помню генетику, чтобы родился больной ребенок, оба родителя должны быть носителями… так что Паша не угадал. А про Ирину – отцом ее, как я выяснила, разбирая собственный семейный архив, был Феликс Лисовской. А Лисовские генетическими болезнями не страдают. Не считая склонности к магии.
Ася запрыгнула на водительское сиденье, пристегнулась, скинула с головы платок.
– Ну? Поедем подарок твоей маме выбирать? У нас еще три часа в запасе…
– Поехали. Только… не думаешь, что пора бы уже… отпустить Пашу.
– Ты полагаешь, что это я решаю?
– Расскажи мне все. До конца. И я обещаю, что оставлю вас наедине.
– Заманчиво.
– Думай. Если надо.
– Не надо. Я и так собиралась заканчивать. Просто я не знаю, как рассказывать… Ну, что же… Дело было осенью. Почти пять лет назад. За год до того я получила свой «вне категорий» статус и, где-то в процессе, познакомилась со своим вторым мужем, вылечила Арсения Александровича от рака, призналась Эдику, что являюсь ведьмой и… забеременела. Я детей не хотела и не планировала. С того самого первого раза с Пашей… я не могла завести ребенка ни специально, ни случайно. Я даже перестала предохраняться, мне казалось, что что-то во мне сломалось, испортилось… И тут – бинго! Но, дело было в том, что Тема был случайностью, наваждением. Я не собиралась поддерживать связь с ним. И уж тем более не собиралась замуж. И еще… был Эдик. Очень неспешно и осторожно мы сблизились после полного неприятия и отторжения, после всех срывов… И беременность только все запутала. Потому что Гендлер постоянно крутился рядом, но не имел отношения к моему ребенку. Хотя, кажется, ему было пофиг. Мы знали правду о себе, но мы жили не в вакууме. Как он это выдержал? Не знаю.
Так вот, дело было осенью, мне оставалась пара месяцев до родов. Вечерами Эдвард приезжал ко мне и заставлял двигаться, его пугало то, что я сильно поправилась. Причина моей полноты крылась в том, что я перестала колдовать. Я боялась, что увлекусь, переоценю свои силы, чем-нибудь наврежу ребенку. Хотя… я и не хотела никакой магии тогда… я себя чувствовала невероятно счастливой… благостной… довольной, завершенной. Это мое состояние иногда передавалось Эдичке, но он сохранял способность мыслить здраво. Он настаивал на том, чтобы поставить Тему в известность о появлении наследника. Гендлер прожужжал мне этим все уши… И вот… мы гуляем вдоль озера, только что поужинали в ресторане, воздух, птички, золотистые листья под ногами… Красота… мне кажется, что все наконец-то так, как должно быть. И тут… будто переключили канал… я вижу себя такой, какая я есть, в коротком рыжем пальто, с огромным мячиком-животом, с растекшимся, опухшим лицом, вижу, что мне тяжело двигаться, но я почему-то смеюсь, я счастлива. Вижу падлу-Эдьку рядом с собой, и он тоже светится, но посреди его лба залегла глубокая складка. Он так мил и предупредителен со мной, мнет  в пальцах сигарету, хочет курить, но не делает этого, оберегая мое здоровье… Дурное зеркало, правдивое зеркало… я смотрю на себя чужими глазами, я запрыгнула на чужую волну. «Что бы ты исправил?” - спрашиваю я. «Только это» И я чувствую, как начинаю меняться… Становлюсь легче, подтянутей, живее. Это делаю я? Можно и так сказать. Но я знаю, в чьих глазах отразилась. Поверишь, я не думала тогда о Пашке. Совсем. Напряженный был период, и я его давно отпустила. Ни единого укола совести. Ничего. И вот – он рядом. Все сливается, уходит на другой план. «Хочу тебя видеть» Кто из нас подумал? Какая, к чертям, разница?
Мы с Эдиком идем к ресторану, я остаюсь на воздухе, Эдик проталкивается к бару, покупает мне воды. Я неотрывно гляжу на инвалидное кресло, которое катит в мою сторону Инна. Паша не похож на себя. Худой, слабый, руки ходят ходуном. Глубокие тени под глазами. «Что бы ты исправила? – О, Боже…» Я задыхаюсь… Появляется Эдик, Инна здоровается со мной, лезет с поздравлениями, вспоминает о своих беременностях. Но я думаю только о том, чтобы заставить себя дышать…
Ася ведет машину очень уверенно, даже не смотря на легкий дождик. Данила накрывает ее руку на руле своей.
– Ничего… Все в порядке. Я в порядке. В тот же вечер, избавившись от Гендлера, я была у Пашки. Я не стала деликатничать и материализовалась прямо в его комнате. Паша дремал. Первым делом я просканировала его организм, начала чистку, но тут он проснулся и запретил мне. Он сказал, что рад за меня, что я нашла человека, который меня любит, что я жду ребенка. Сказал, что следил за моими успехами в бизнесе. Он сказал, что не хочет моей помощи, что знал, что когда-то этот день придет. И единственное, что я могу сделать…
– Помочь ему уйти…
– Так и было. Но прежде… я хотела переубедить его. Я рассказала, что с Эдиком мы только друзья, ребенок - случайность, что я не замужем. Но Паша только посмеялся. Я стояла на коленях, уговаривая его принять мою помощь, я говорила, что он устал, что он измучен болезнью и не может думать непредвзято. Не сработало.
Беда была в том, что… чтобы сделать то, что он просил, я должна была разозлиться. А я не могла. Как бы мы не поступали друг с другом раньше… ничего такого больше не было. И тогда он сказал, что я опять топчусь и переминаюсь с ноги на ногу, что там, где не сработала ненависть, может помочь любовь.
– Что это значит?
– Объект прошел горизонт событий. И исчез из внешней реальности.
– Остался внутри тебя?
– Не могу сказать. Не знаю. Предполагаю, что он прошел через червоточину. Но вот куда? Я боюсь даже загадать, а он не говорит. Вот. Этой зимой я разрушила проклятие, освободила всех, кого магия анти делала подвластными, и он вернулся. Призраком.  Это – все, что я знаю.
– Нет. Не все. Ты не вспомнила что-то важное. Иначе он бы ушел.
– Даня… прости, но это так.
– Почему он завещал тебе свою квартиру?
– Не знаю. Хотел насолить сестре? Или думал, что я найду тебя когда-нибудь? И захочу восстановить справедливость?
– Он не был гадом с двумя только людьми в своей жизни – с сестрой и Инной. Так зачем бы ему огорчать Сашу? А?
– Хочешь сказать, что у него был какой-то план, и что Саша специально препятствовала продаже этой площади, чтобы квартира как можно дольше оставалась у меня.
– Это логично.
– Но почему она согласилась продать ее теперь?
– Я слышал, что квартиру купил твой парень. И это случайность?
– Боюсь, что нет.
– Скажи, зачем ты привела меня туда?
– Я чувствовала там Пашино присутствие. Я предположила, что он привязан к месту. Так бывает, что духи не могут покинуть свой дом… Мне хотелось верить, что он сможет…
– Вселиться в меня?
– Прости. Я не знала, что новым хозяином будет Эдвард, я не хотела терять… 
– Так что будем делать?
– Теперь Пашин ход.
– Пока… все его действия направлены на то, чтобы поссорить меня с моей невестой. Может быть, дать ему то, что он хочет?
– И что это?
– Я. Нет? Он хочет меня. Хочет, чтобы я уступил ему контроль над своим телом.
– Вышка? Пока ты одержим…
– Да, я хочу стать высшим магом… но больше всего я хочу покончить с вами обоими, избавится от одержимости, разве это плохо?
– Нет. Скажи, когда будешь готов. Надо продумать страховку.
– Уже. Джей обещал помочь.
– Милый Джей. У него, вероятно, есть какая-то своя идея?
– Спроси сама, Айс.
– О-па! Да ты злишься?
– Да, я злюсь. Я очень зол на вас обоих. Вы меня используете. И если я потеряю Нину из-за ваших дурацких разборок, я вам это не прощу.
****

Две недели после своего дня рождения Гендлер работал не разгибаясь, потому что шефы передвинули сроки сдачи проекта. Эти дни оказались насыщенными еще и потому, что Эдик постоянно переговаривался с семьей – у него родилась племянница, Аня потеряла много крови, и все еще чувствовала себя очень плохо. Как бы Гендлер не относился к сестре, сердце за нее у него болело. Беседовал, впрочем, Эдька не только с родными, частенько он тормошил и Корнилова. Дело было в том, что до окончания срока его американской ссылки оставалось еще полгода, и Эдик хотел, чтобы в его квартире пока пожила сестрица с мужем и ребенком. Эдька думал, что предоставляет сестре и ее мужу шанс стать самостоятельными, чтобы они привыкли решать свои проблемы без патронажа заботливых родственников. Так что он изо всех сил тормошил Илью, торопя сроки окончания ремонта. Иногда он звонил Асе. Чаще писал, конечно. На него вдруг навалилось осознание того, что… ему начинает в Америке нравиться. Нравилась работа, соседи, калифорнийский климат, близость к морю, качество жизни… единственное, что еще тянуло его на родину, т.е. не единственное, но самое важное – Ася. Их последняя встреча… Эдька давно так не расслаблялся.
– Мы двое суток не выползали из кровати, представь, Эни!
– Ты крут, парень! – бармен язвительно приподнял бровь.
– Я не лгу.
– Верю. – Эни вернулся из отпуска помолодевшим лет на десять. – Я верю, потому что тоже имел сексмарафон со своей девушкой.
– У тебя есть девушка? Когда ты успел?
– Смотри. – Эни обернулся к пробковому стенду с фотографиями своих завсегдатаев позади барной стойки. -  Мистер Понедельник – это ты. Мистер Вторник, Четверг, Пятница, Суббота… нет, мистер Суббота меня покинул, мистер Воскресенье. А еще есть мисс Среда. Но ее карточки ты не увидишь на стене. Она в моем…
– Сердце?
– В бумажнике. Слушай, ты знаешь, что Кайла уволилась?
– Правда?
– Я вернулся, а мне говорят – Кайла уехала. Что-то случилось между вами? Она была на твоей вечеринке, а потом пропала.
– Думаешь, я мог ее обидеть?
– Я расстроен. Такая хорошая девушка.
– Ты перевел тему.
– Ауч! У меня по средам выходной. Я хожу на свидания. Каждый год у меня новая мисс Среда. И каждый год я вожу свою девушку в круиз. А потом – бай-бай!
– Ты отвратителен, Эни.
– Я знаю, - Эни сверкнул глазами и ехидно, плотоядно улыбнулся. – А ты называл свою девушку стервой и ведьмой.
– Я могу повторить. Стерва и ведьма.
Он мог, потому что в эту их с Асей встречу Сафина, как никогда раньше, подходила под эти определения. Эдьке казалось, что она никогда еще не была такой чуткой и прозорливой в части магии, и такой бесцеремонной и циничной в личном плане. За исключением того времени, которое они проводили в постели.
– Ты знаешь, что твои предки собираются въехать в твою квартиру? – Жужжала Аська бегая в одном белье по Гендлеровскому бунгало.
– Догадываюсь, и что?
– Но ведь ты хотел, чтобы Аня научилась самостоятельности?
– И сейчас хочу.
– Эдик, солнце, они тебя используют, разве ты не видишь?
– Меня там нет, и не будет еще полгода. И если моя семья поживет немного в приличных условиях – я только рад. Может быть они, наконец, созреют для того, чтобы привести в порядок собственное жилье?
– Нет. Они угнездятся на твоей территории, и ты их потом не выгонишь, понимаешь? Была у зайки избушка лубяная, а у лисы – ледяная…
– Помолчи, крошка.
– Сам ты… крошка. Нет… прости, совсем не крошка, – Аська хитро и оценивающе оглядела Гендлера, - длинный, узкий, как рапира... м-м-м, не уверена, но пару раз… было ощущение, что я – бабочка, которую пришпилили к кровати…
– Сафина, ты – пошлячка…Иди сюда. Падай! Верни свое тело в горизонтальное положение немедленно, бабочка!
Ася падала и становилась ласковой, мягкой, сонной, теплой… у Гендлера в бунгало не было климатконтроля, только старенькая лампа-вентилятор, они валялись под влажной простыней, спутавшись конечностями и беседовали. Эдик рассказывал о своей жизни в долине. Рассказывал об Эль, об Эни, о «клубе любителей традиционной южной выпечки», о поездке в Сан-Франциско с Гризликом и Лешей. Аське надоедало бездельничать, она подскакивала, шла шариться в холодильнике, заказывала китайскую еду, а в процессе интересовалась, не научили ли Эдика голливудские кисы какой-нибудь экзотике
– Ты ревнуешь?
– Стебусь.
– Айс, вот только не говори мне, что ты все это время хранила мне верность?
– Не знаю такого слова. Тем более… применительно к тебе. Пару-тройку раз была близка к тому, чтобы станцевать кое с кем танец в горизонтали.
– С кем-то одним? С кем-то конкретным?
– Это допрос? Хочешь знать, у кого в глазах искать мои отражения?
– Хочешь, поиграем в угадалки?
– Ну, давай.
– Альто?
– Нет.
– Ни разу?
– Нет. Я ему и так должна по гроб жизни… Следующая попытка?
– Данила? Он так похож на Калинина…
– А ты знаком с Пашей?
– Виделись. Ну, ты должна помнить…
– Честное слово, вылетело из головы… Хотя… тогда, на озере? Но ведь он… от него уже ничего и не осталось, одни кости…
– И тогда, и раньше, да еще мне Илья кое-что рассказывал…
– Я думала, что ревность не заразна. Я не рассматривала Даню в качестве партнера. Мальчик влюблен. Очень искренне, а я не собираюсь портить… Дальше?
– Ну, не могу себе представить даже…
– Хочешь, я научу. Вот я, к примеру, вижу, что девушек у тебя было две. Одна из них, последняя – чистая случайность, хотя ты был хорош…
– Это комплимент?
– Как угодно, она – в полном восторге, и ты ей нравился уже какое-то время, вы общались.
– Ты меня пугаешь. Как ты догадалась?
– Смотри… моими глазами, Эдвард.
– Не называй меня так, ты очень легко перенимаешь привычки Альто…
– Дай руку… Ты помнишь, как касался ее шеи? Ее зовут… Ка…
– Кайла… Кажется, я понял… ток… импульс… напряжение… пахнет соусом барбекю… и грилем, и пивом, и солнцем. Так красиво, Айс.
– Хочешь попробовать? Со мной?
– Почитать тебя?
– Да.
Эдик закрывает глаза.
– Лето. Начало лета. Пыль на траве…тоже пахнет шашлыком… Ты расстроена.
– Разочарована.
– Да, так вернее. Ты у Стельмахов. Вокруг так много лиц. Семья, приятели Светы и Степашки, дети бегают… Света прячется. Стельмах… бэ-э-э!
– Вот именно… нашел способ выразить чисто мужские свои чувства…
– А ты, Аська – пьянь. Горе мое… напилась, заигрывала с… Тимохой? Да ты шутишь?!!   
– И теперь скажи, ты все еще способен на ревность?
– Нет. Т.е. когда понимаешь, как ты ощущала себя… А зачем ты звонила Амельченко?
– Я хотела, чтобы он помог тебе отвлечься…
– Знаешь, я… даже не могу сказать, что ты лезешь мне в голову… как у тебя это получается?
– Гораздо интереснее… как у тебя это получается…
– Твой друг Данька тоже впечатлился.
– Я никогда не замечала и не думала… Иногда… в самом начале нашего знакомства… мне казалось, что ты мысленно обращаешься ко мне так, будто знаешь, что я тебя услышу. «Обернись, почувствуй, ты же можешь…»
– Ась, я просто… знал тебя… а ты всегда городила заборчики. Теперь я знаю причину. Но…
– Кажется, наша еда приехала. Заберешь?
Позже, спустя несколько часов всевозможных экспериментов, они устало спят в темной спальне. Вдруг Сафина подскакивает, садится в кровати, Эдик тянется к ней, пытается обнять ее, успокоить, но Ася скидывает простынь, подходит к комоду, достает Гендлеровский паспорт, листает его в рассеянном свете, падающем из окна, внимательно просматривает документы, подтверждающие медицинскую страховку Эдика, а потом спокойно возвращается в постель. Эдик наоборот подскакивает.
– Что это было?
– Ничего.
– Айс?
– Ответь на звонок.
– Какого дьявола? Какой еще звонок?
– У тебя телефон отключен уже второй день.
– О! Точно…
Эдик лезет в карман джинсов, включает аппарат… Туча пропущенных входящих. Он проглядывает сообщения, потом открывает окно, садится на подоконник, закуривает.
– Поздравляю с рождением племянницы.
– И давно ты знаешь?
Аська пожимает плечами.
– Могла бы и сказать.
Телефон прыгает по подоконнику, идет звонок. Эдик отвечает. Разговор длится долго и Эдька большей частью молчит. Мрачнеет, нервно тушит сигарету и тут же закуривает снова.
– Ты можешь… докинуть меня домой?
– Зачем?
– Нужно сдать кровь.
– Нет.
– Что «нет»?
– Не нужно. У вас резус фактор разный. Твоя кровь Ане не поможет. Я уже связалась с Корниловым, он наших доноров организует. Все будет хорошо.
– И все-таки, я бы хотел…
– Эдька, солнце, я… никто не поверит, что ты мог добраться в Россию за полчаса. Не сходи с ума.
– Но я хочу их видеть, хочу помочь своим.
– И ты их увидишь, но не сегодня.
– А твоя кровь сгодится? Ты ведь возвращаешься?
– Нет.
– Из-за магии?
– Из-за гепатита. Я болела в младших классах желтухой. Когда… в институте я пыталась… и мне объяснили, что моя кровь для донорства не подходит. Прости.
– За что?
– У меня никогда не было возможности сказать тебе, как сильно я сожалею… из-за того, во что тебе приходится из-за меня влипать.
– Ух, ты! Неужели я это услышал?! Неладно что-то с тобой, Сафина. Ай, помирать собралась?
– Не угадал. Просто я осознала, что слишком часто вела себя эгоистично.
– Хочешь сказать, что изменилась?
– Хочу сказать, что если б я могла… я бы с удовольствием… изменилась для тебя.
– Но ты не можешь.
– Я работаю в этом направлении. Но… Гендлер… ты бы хотел меня, если б я не была ведьмой?
Эдик вернулся в кровать, заложил руку за голову и уставился в потолок.
– Ась… когда я сюда переехал… это было месяца через два после того, как я оказался в долине… это был стресс, реально.
– Я знаю…
– Я не мог спать в городской квартире. Я искал место, где раздражители внешние сведутся к минимуму. Так вот, когда я переехал сюда, то не сразу узнал, что у моих соседей… у них есть кот… Эта зараза выходит гулять по ночам. Кот выскальзывает на задний двор сквозь специальный лаз, над дверью загорается лампа, которая светит прямо мне в лицо, и я просыпаюсь…
– Я заметила. Я тоже из-за этого проснулась.
– Я злился, просил соседей выкрутить лампу, охотился на того кабысдоха… А потом понял, что достаточно всего лишь закрыть шторы…
– Но ты их не закрыл, не так ли?
– Нет.
– Почему?
– Я не люблю спать в полной темноте.
– Не поняла аналогии…
– Я бы не хотел, чтобы тебе пришлось отказаться от магии… Закрыть шторы… ради меня.
– Т.е., чисто теоретически, если бы это случилось безотносительно именно к вам, Эдуард Николаевич, ты бы был счастлив?
Эдик хмыкнул.
– Даже не думай. Ты ведь должна быть рада, что я больше не являюсь фоном ко всему вокруг?
– Эдька, наверное, у меня тоже было время, чтобы привыкнуть жить свободно, и… я поняла, что такое «гулять в твоих ботинках».
– И?
– Странноватенько. Тебя как бы и нет. Но… ты есть. Во всем… Не могу сказать, что это твоя воля, или моя… я не чувствую давления… Но ты есть. И даже если я не знаю, где ты, я – с тобой. И это – одновременно и страх что-то сделать не так, и разочарование, и масса прочей шелухи. Я не боюсь того, что тебя нет рядом, и это не так уж важно. Я просто знаю… что у нас есть вот эта минута… и другие, которые уже были, или только случатся, или не случатся… это не важно…
– А что важно?
– Почему ты меня оттолкнул в кабинете у Альто? Почему я сделала вид, будто это меня не задело, почему ты не предчувствовал нашу встречу, почему, если ты ее угадал, а ты угадал… почему ты спал с Кайлой? Почему мы такие?
– Очень хорошие «почему»? Так что же ты думаешь?
– Я бы не спрашивала, если б знала.
– Пока ты была проклята, у тебя была причина удерживать меня на расстоянии. Я это понимал. Но неужели мы настолько вжились в привычку делать друг другу больно?
– Я больше не хочу.
– И я.
– Эдька, ты не понимаешь, Я ЭТОГО НЕ ХОЧУ.
– Так что же происходит?
– Может быть, дело не во мне?
– Ты обвиняешь меня? Я не маг.
– В тебе всегда было что-то, что сбивало меня с толку. Знаешь, что являлось для меня показателем влюбленности? Невозможность проникнуть в мысли объекта. Я никогда не могла прочесть мысли Калинина или Альто. Только через преодоление себя. А с тобой – наоборот. Я могла, но запрещала себе. Кроме того, когда я узнала о проклятье, когда решила, что никому не стану портить жизнь, а ради поддержания тонуса организма иногда буду включать в себе суккуба… так вот на тебя… эта часть меня всегда очень странно реагировала.
– Как?
– Ее вырубает. Она не способна оценить целесообразность или энергоотдачу от «нас», доступно?
– Как-то это по-ботански. Целесообразность? Т.е. ТТ – целесообразен, полезен и выгоден, а я – нет.
– В этом смысле кто угодно может быть лучше… Но… ты опять злишься.
– Прости.
– Дальше… никто не может читать меня, когда я закрыта. НИКТО. А ты смог.
– Млять, Сафина, я думал, что ты мне помогаешь, ты меня учишь, а ты опять проводила эксперимент?
– Одно другому не мешает. Ты злишься… снова.
– Снова… прости меня.
– Вот. Вот оно. Конкретно сейчас я держу себя в руках. Но… ты распространяешь свои эмоции вокруг, как излучение, и я хочу поддаться… я пропитываюсь ими… я говорила уже, что ты одарен ярким чувственным восприятием…
– Поддайся.
– Идиот. Как я могу? Ты сам-то знаешь, кто ты? Даня впечатлен, Джеймс заинтригован, а я – в ужасе. Я всегда думала, что твоя способность к магии – моя вина. Но, похоже, я ошиблась.
– Но… вспомни, этой зимой, когда ты убрала из меня одержимость, я не мог ничего, не мог телепортироваться, не пытался даже…
– Ха-ха-ха. Эдик… ты смог увидеть обмен между мной и Ветошниковым. Разве нет? Ты просто потерял на время свой главный приоритет. То, что включает твою волю…
– Но никто не опознает меня, как колдуна.
– Меня тоже.
– Но даже ты, анти, не видишь во мне ничего!
– И это меня пугает.
– Ты сталкивалась с таким когда-нибудь?
– Нет.
– И что дальше?
– Ты знаешь, как я люблю загадки? А пока, прошу тебя, всеми богами заклинаю, веди себя осторожно. Этот узел… Джеймс опасается, что ты перешел кому-то здесь дорожку, когда настроился на него.
– Ценю твою заботу, но разве твои щиты меня не страхуют?
– Эдька, Джеймс двадцать лет, если не больше, владеет этим узлом, и все это время он не догадывался, насколько мощным может быть поток силы. Ты это понимаешь?
– Я не чувствую силы. Только возможность. Маленький лаз куда-то дальше.
– Серьезно? Я должна взглянуть сама.
– Так пошли.
– Не сегодня. Мне пора возвращаться.
– Конец? И когда мы увидимся снова?
– Я попробую организовать порт на рождество. Я буду держать его на выходе, так что тебе останется только подумать обо мне. Хорошо?
– А раньше никак? Шучу, Айс. Сколько у нас еще времени?

******
– Я счастлив по-настоящему не тогда, когда добиваюсь исполнения своих сокровенных желаний, а ровно за мгновенье до этого. В последний миг неопределенности, когда я все еще могу отступить. Сама победа, возможно, питает мое самолюбие, но к счастью не имеет никакого отношения. Взять, получить, добиться… это круто, но я научился отдавать. С Аськой я научился чувствовать равновесие… научился доверять свой выбор… ветру… судьбе… силе…
– Эдвард, я лишь прошу тебя объяснить, как ты настроился на узел, мне ни к чему подробности ваших с Сафиной отношений.
– Но в этом все дело, Джей! Я не настраивался, у меня не было такого намерения, я просто принял это место… Мне здесь хорошо. Я счастлив…
– Еще раз… Ты хочешь сказать, что не управляешь силой узла? Понятия не имеешь, что и как будешь колдовать?
– Я не маг, черт побери!!! Никакой концентрации, нацеленности, воли… ничего такого.
– Боже!
– Сафина тоже сказала, что я ее напугал.
– Эдвард, могу я просить тебя держаться от узла подальше.
– Просить? Разумеется. Но у меня здесь есть друг, и я привык уже ужинать в баре по понедельникам. Но я обещаю, что если что случится магическое – я сразу тебе сообщу.
– Будь добр. Хочешь, прокатимся?
– Ты собираешься, по мере сил меня отвлекать?
– Хочу предложить тебе одну штуку – мне интересно, как на тебя будут реагировать мои знакомые маги, я не стану сообщать им, кто ты. Ты можешь делать, что угодно, можешь даже колдовать, мне все равно. Только не говори сам о магии.
– И что это мне дает?
– Знакомство с ночной жизнью ЛА.

Эдька согласился. И не пожалел ни разу. Он ехал в Америку работать, но иногда можно же и расслабляться, тем более, что лучшего компаньона для отдыха, чем Альто сложно было и представить. Джей не давлел над Гендлером, не опекал его, не читал нотаций. Рядом с Джеймсом всегда крутились красотки, и иногда Эдик пользовался их благосклонностью тоже. На вечеринках, на приемах, на показах ли, в клубах или во время прогулок по Голливуд бульвару – Джеймс был готов всегда. Эдик откровенно восхищался Альто – тот реагировал молниеносно и на призывный взгляд горячей крошки, и на магическое сканирование, и на грубую подначку подвыпившего задиры. Однако Эдик чувствовал, что Альто очень сдержан в магии, что он берет ровно столько силы, сколько ему нужно, а еще он никогда не проявлял агрессии. Находясь рядом с Джеем, Эдик часто наблюдал его в те моменты, когда тот включал в себе инкуба. Пару раз Гендлеру казалось, будто он понял, как это работает, Эдик пробовал сам, но ему не нравилось… все становилось слишком просто, он заранее знал, что сказать, что сделать, как посмотреть, и где включить эмоции, а где придержать.
Как-то Эдька сидел в четвертом за вечер уже баре. Альто ушел в випзону с каким-то странным типом. Эдичка устал, устал трепаться, танцевать, двигаться, он пил уже третий стакан виски и расслабленно наблюдал за посетителями заведения, сравнивая то, как они выглядели… с тем, что подсказывала ему о них магия. Прямой связи между внешностью и структурой ауры Эдька не видел, но он заметил, что ему чаще кажутся интересными персонажи, в которых он угадывал напряженную внутреннюю жизнь, борьбу с собственными склонностями или слабостями.
– И так было всегда – раздался над его ухом тихий голос Альто. – Ты, похоже, ищешь в людях то же, что живет в тебе – противоречия.
– Наверное, я никогда не задумывался, что настолько предсказуем. В тебе же, Джейми, никаких противоречий нет, ты следуешь своей природе.
– Почти всегда. Но я вынужден. А ты… молодец. Красиво работаешь. Я имею в виду… читаешь людей. Незаметно.
– Как Сафина?
– Аська не любит этого делать. Деликатничает. Пытается ставить себя на одну доску с людьми. Если они лишены такой способности, то она тоже не станет… А ты… Ты хорош. Мой приятель – сильный маг. Высший. Самый сильный из тех, кому я тебя мог бы показать. Ты сидел перед самым его носом, а он и не понял, что ты колдуешь.
– Но ты видишь это.
– Потому что знаю, что ты это делаешь. Не вижу. Угадываю. По особому взгляду, повороту головы. Может проведем эксперимент. Посмотри за мной. За тем, как я охочусь. А потом расскажешь, что понял.
– Заманчиво. Только… иди куда-нибудь подальше, в соседний зал, или на террасу. И не смотри на меня. ОК?
– И-я-п. Принято.
Джей ушел, переместился и Эдик. На другой, дальний конец барной стойки. Эдик не хотел, чтобы его беспокоили, ведь по его ощущениям…. к нему кто-то давно уже присматривался, кто-то изучал его самого, пока он разглядывал других. И Гендлер не ошибся. Едва лишь он зафиксировал местоположение Альто, как рядом, на соседнее кресло аккуратно приземлилась Эль. За прошедшие несколько недель она заметно осунулась, будто выцвела, но ее прическа, мейкап и одежда, как всегда, выглядели безупречно.
– Привет, Эдвард. Как ты?
– Привет, пропажа. Где была?
– Ездила по семейным делам в Европу. Да и сейчас… улажу кое-что, и снова обратно.
– Ты пропустила мой день рождения, знаешь?
– Правда? Прости. И прими мои поздравления.
– Ничего… просто… я остался в день рождения без девушки и натворил глупостей.
– Эдвард, ты же сам говорил, что мы… ненадолго.
– Я знаю. Ты исчезла без предупреждения. Не сказала, что мы закончили, т.е. я все еще считал, что мы вместе.
– Но ты скоро забыл об этом.
– И ты забудь, милая. Я вижу, что ты действительно была занята. Что-то случилось? Я могу помочь? В моем мире принято считать, что парень, который спит с тобой… относится к тебе достаточно хорошо, чтобы…
– Нет. Ты не можешь. Но спасибо за предложение. Я не ждала такого.
– И зря. Может быть, тебе полегчает, если ты просто поговоришь о том, что…
– Довольно, Эдвард. Мне неловко. Лучше скажи мне, как ты оказался в ЛА?
– Меня привез приятель. Завтра у меня выходной. Так что…
– Но ты не… непохоже, чтобы ты клеил кого-то…
– Не хочется. И у меня, вроде, есть девушка.
– Я же говорила, что не жду и не ждала…
– Ну… это не о тебе, милая.
– Оу!
Эдик пожал плечами и уставился через большое окно на веранду, где Джейми обольщал уже вторую, за последние пятнадцать минут, красотку. Эль молчала. Эдик избегал смотреть на нее, ему очень хотелось узнать, о чем она думает, но он сдержался. Отхлебнув в очередной раз из бокала, он, больше для самоуспокоения, решил объясниться.
– У меня есть девушка в России. Когда на меня свалился контракт, мы были в ссоре, но накануне моего отъезда, все прояснилось. Отношения на расстоянии не работают, мы не дураки, мы это знали. Но она приехала. Сделала мне подарок. Я очень… я мечтал увидеть ее…
– Эдвард, - Эль похоже совсем не слушала Гендлера, - Твой приятель, который тебя пригласил сюда… Это он?
Эль показала в сторону Альто.
– Да.
– Он великолепен.
Эдик хмыкнул.
– Хочешь, я вас познакомлю?
– О, нет. Он – бабник.
– Он – мастер соблазнения.
– Неважно. У него – дар. Опасный дар. Посмотри, как он говорит с этой девушкой. Он дает ей почувствовать ее уникальность, исключительность. Обнимает словами. Он умеет слушать, настраивается, чутко реагирует. Ни грамма фальши. В такого сложно поверить, как в чудо. А если поверишь – пропала. Так что… нет. Не надо нас знакомить. Хотя… это было бы потрясающе.
– Боишься? Что ты теряешь?
– Эдвард…
– Нет, я понимаю, у тебя, похоже, большие проблемы, но может быть, тебе стоит расслабиться?
– С ним? Нет. Он такой несчастный.
– Бред…
– Кто-то разбил ему сердце. Он слишком спокоен, сдержан. Ему больно от того, что он делает с этими девушками, он знает…
– Что знает?
– Что нельзя позволить им залипнуть всерьез. Как он застрял в ком-то. Это отравляет душу.
– Я всегда думал, что очищает…
Гендлера терзало смутное беспокойство из-за Эль. Он никак не мог ухватить какую-то мысль, вероятно потому, что не настолько хорошо понимал, что она говорит, чтобы почувствовать, к чему она клонит. Толи на Эдика повлияло сказанное Джеем про Асю, про то, что она деликатничает и не любит копаться в чужих мыслях, толи Эль была совершенно непригодным для Эдика объектом изучения, толи они оба уже слишком устали и напились, но разговор их никак не клеился. Гендлер поймал официанта, заказал им с подругой еще выпить.
– Я полагаю, мы уже не увидимся, не так ли?
– Кто знает. Я не планирую возвращаться в ближайшие пару месяцев, но потом…
– Я хотел спросить… - Эдик пошел ва-банк, - что значит твоя тату на лопатке. Лента Мебиуса.
– Это… бесконечность. Я сделала ее, когда второй раз разводилась с мужем.
– С одним человеком дважды?
– Трижды, если точно…
– Господи, а я-то думал, что видел достаточно… Что случилось с тобой?
– Оуч! В первый раз… мы были молоды, глупы и любили друг друга. Но скоро он решил, что наш маленький уютный мир ему тесен и поехал искать счастья. Через какое-то время я поняла, что тоскую и отправилась его искать. Пока искала, стала совсем другим человеком. Как и он. Мы снова встретились, сошлись, много путешествовали, захотели завести ребенка. Снова поженились. И снова развелись, когда потеряли нашу девочку.
– А в третий раз?
– М-м-м… Он заболел. Мы думали, что он умирает. И он хотел, чтобы с ним был кто-то, кто его знает, кому он может доверять.
– А потом он поправился? И снова устал от тебя?
– Так и было. Я его вылечила. Потратила все, что имела сама, но он жив. И живет вполне счастливо. Спрашивай дальше. Все, что угодно.
– Я видел на некоторых твоих вещах монограмму «L». Как тебя зовут на самом деле?
– Лив, - Эль заметила, что Эдвард удивлен и пустилась в объяснения, - есть имена, пришедшие из разных иностранных языков. Они имеют прямое толкование, но ты не вникаешь в то, что имя Виктор означает победитель, а Клавдия – хромоножка. Меня зовут Лив, жизнь. Но мне не нравится, как звучит. Я давно привыкла к сокращению.
– Странное ты создание. Тебе не нравится собственное имя, ты застряла в безнадежных отношениях, даже расписалась в собственном бессилии на собственной лопатке, сделав соответствующее тату. Ты вечно сидишь на диетах, но учишься готовить американские лимонные пироги. Ты очень богата, можешь позволить себе жить на два континента, но твоя жизнь скучна и пуста… нет цели.
– Ты ошибаешься, друг мой. На счет того, что у меня нет цели. Цель есть. И именно поэтому я и еду. Ну? Все узнал?
– Возможно.
– Твой друг возвращается. До свидания, Эдвард. Удачи тебе.
– И тебе.
– А если моя удача обернется несчастьем для тебя?
– Не понял.
– Что, если у меня все получится? Но ты не будешь этому рад?
– Ты напилась, милая. Иди домой.
– И правда.
Эль поднялась и, не взглянув больше на Гендлера, вышла из клуба. Эдик расстроился. «Ничего не понимаю. Что это было? Я опять пьян. Пора мне баиньки. Альто!!! Подбрось меня до дома!»
– Не вопи. И зачем ты так напился, Эдвард?
– Не знаю.
– Идти-то сможешь?
– Обижаешь! Чтоб меня ноги не держали… черт…
– Ндя. Ты хоть попробовал сделать то, о чем я тебя просил?
– Чего? А! Поп-попробовал, конечно. Ты очень несчастен, Альто. Ася разбила тебе сердце… только я не понял… когда это случилось… когда ты решил ей поверить? И теперь, всякий раз, когда ты разогреваешь этих женщин, ты не можешь расслабиться, ты не можешь на полную катушку оторваться, потому что если ты в полную силу… от них ничего не останется… Вы ж с Асей одинаковые… и в этом тоже… И больше всего тебе охота попробовать снова с ней… ты надеешься… вы оба верите, что сможете уцелеть, но побаиваетесь, так? Поэтому между вами ничего не было, а вовсе не потому, что она решила хранить мне верность… ха!
– Я просил не об этом, Эдвард.
– Бескорыстна любовь инкуба, скажешь тоже…
– В итоге… да.
– Я не компромисс, слышишь! Не замена тебе. Она не потому со мной, что ты для нее недоступен!
– Стоп! Я несчастен? Да, я несчастен. Но не из-за Аси. Это я! Я решил, что она нужна мне. Я уговорил ее попробовать мой образ жизни, и то, как она все приняла – завораживает. Я уговорил ее на этот эксперимент. И это я виноват, что не пытался двигаться дальше, что не искал никого… И ты допускаешь ту же ошибку. Слушай, я не ревную. Я хочу помочь тебе, Эдвард. Я очень сожалею, что мне никто не помог, никто не подсказал… мне пришлось все понять самому. Но… дело в том, что ты теряешь время, твое время, которое ты мог бы употребить на что-то другое, что-то важное. Ты мог бы создать семью, найти кого-то, сделать карьеру, и ты этого хочешь, как всякий нормальный человек.
– Так ты жалеешь, что у тебя нет детей?
– Да.
– Всего-то?
– Я наследник двух сильных магических родов с уникальной подготовкой, я многое мог бы дать своим детям.
– Ты тщеславен, Альто.
– Возможно. Я старею. Я очень богат. Я силен. И я… потратил двадцать лет своей жизни на бесполезную мечту. Это все. Эдвард, я хотел сказать тебе… что в данной вашей ситуации… именно ты держишь ее. Ты поступаешь нечестно. Когда вы сняли проклятие, она тебя отпустила. Она выключила программу, которая толкала тебя к ней. Ты же, когда освободил ее от себя, не дал ей даже очухаться… Подарил ей машину, купил принадлежащую ей квартиру, нанял ее фирму для ремонта. Твои предки чуть не каждую неделю осаждают Корнилова, и за разрешением конфликтов обращаются к Асе, но главное – ты хочешь ее видеть, а она это чувствует. Она не может остаться в пустоте, разобраться в себе, понять, что для нее правильно.
– Т.е. она не может из-за меня понять, что ты… лучше?
– Ты слушаешь вообще, что я тебе говорю? Я тут не при чем. Я не собираюсь менять свою жизнь из-за Аси, а она не откажется от своих проектов ради меня. Я говорю, что ты… своими хотениями, которые, как оказалось, настолько сильны, что меняют магический баланс на небольшой территории, притягиваешь ее даже через океан.
– А… что ты там говорил про квартиру? Что она принадлежала Асе?
– Ты не знаешь?
– Что?
– Это квартира, в которой жил когда-то Павел Калинин. Как ты вообще ухитрился ее купить?
– Это не я. Т.е. я, но выбирали ее мои предки и сестра. Мне некогда было. Я подъехал на один день, подписал доверенность. А риэлтора мне присоветовала Саша Калинина. О, черт! Сашка! Засранка! Да и я хорош! Джей, фу-у-у-у… почему… я протрезвел даже… вот вы с Асей до фига всякого знаете, но не делитесь…
– Ася тоже не знала, что продает квартиру тебе. Все переговоры она тоже вела через риелтора. Узнала, когда уже получила задаток.
– Меня мутит…
– Держись, Эдвард. Да. Слишком много тревожных совпадений. Меня тоже потряхивает.
– Научи меня… как сделать, чтобы она разобралась.
– Не сегодня. Сегодня… пойдем домой.
В ту ночь Эдик спал плохо. Поминутно подкатывала дурнота, ноги-руки отекли, пальцы распухли, как сосиски, в голове играл сводный оркестр барабанщиков. Когда Гендлеру становилось невмоготу, он просыпался, шел в ванну, засовывал голову под холодный душ, пил воду, снова возвращался в постель, визуализировал свою боль, собирал ее в кучку, выдирал из головы и выкидывал прочь. Успокаивался, думал: «Что ж я так нализался-то?» и снова вырубался. Он метался по кровати, сбивая в ком простыни, стонал, скрипел зубами. Он проспал не больше трех часов, когда что-то окончательно выдернуло его из попыток расслабиться. Открыв глаза, Эдик понял, что его опять разбудила автоматическая лампа над черным ходом соседского дома.
Гендлер потянулся за сброшенной на пол подушкой и ойкнул. В груди закололо. Он взбил подушку, рухнул на нее – боль, на сей раз более заметная, ударила в левое подреберье. «Все, допрыгался. Сердечко шалит. Должно было случиться, наверное, раньше или позже. И что делать? Звонить 911? А вдруг… обойдется? Позвонить Альто, или Димочке? Уф-ф-ф. Больно… Дыши. Работай, глупое сердце. Нет, правда?! Дома бы уже разбудил бы кого-то, а тут, млять, сдохну… А…черт, если я тут помираю, Аська учует? Зачем… как больно! Зачем я… надеюсь? Неужели Альто прав? Неужели я Аську настолько ограничиваю? Но как я буду без… даже без мечты… без нее-то я привык. И… она говорила, что всегда знает, когда мне плохо. Так было раньше. Но… она может… я знаю. И ей тогда тоже… больно-больно-больно! Не хочу… Это я, идиот, напился. И поделом мне. Она тут ни… при… чем… Я НЕ ХОЧУ для нее такого. Айс… ты… свободна. Все…»
Боль вдруг сделалось такой, что Гендлер задохнулся, выгнулся, упершись в матрас пятками и затылком, а потом… все ушло. Как не было. Осторожно, боясь повторения, Эдька сделал короткий вдох… еще один, и еще… поглубже. Все кончилось. Эдик полежал немного, восстанавливая дыхание, а потом пошел в душ. «Обошлось. Нет, черт побери, бросаю пить… Страшноватенько. И надо пустить к себе жить кого-то что ли? Загнусь же, не заметит никто. Как хорошо… Вода теплая по коже… смыть страх…» Эдик долго стоял, меняя контрастность и напор струй, игрался, как в детстве. «Нет. Не буду я никого звать к себе, славно ходить голышом по дому. Чего бы мне сожрать? Есть хочу». Эдька нашел в морозилке стейк, обнаружились и кое-какие овощи, даже сок. Правда, ненадолго Эдьке пришлось прерваться – он замерз. Гендлер нацепил старые чистые джинсы и кенгур, уселся за кухонный стол, с наслаждением поел, а потом сделал себе кофе, взял сигареты и пошел на воздух. К огромному своему удивлению Эдька обнаружил, что под навесом, куда он в ожидании дождей спрятал всю мобильную садовую мебель, развалившись в кресле, сидит Альто.
– Джейми, что ты тут делаешь?
– Даже не знаю. Ты хорошо себя чувствуешь?
– Уже хорошо. Но было… сердце прихватило. Я думал о тебе, хотел звонить. Правда, казалось, что уже отпрыгался.
– Я тревожился за тебя. Наверное, смог почувствовать, что тебе больно.
– Я тронут. Кофе будешь?
– Нет.
– Джей, с ТОБОЙ все хорошо?
– Не знаю. Я пошел спать. Мне даже снилось что-то. А потом я проснулся с ощущением жуткой паники. Только не своей. Я кого-то уловил. 
– Кого?
– Тебя… надеюсь.
– Кого-то еще?
– Мне снился Данила, Аськин кадавр. И когда я проснулся, моя первая мысль была о нем. А мы с ним заключили одну сделку. Я обещал подстраховать его, когда он решится… кое-что провернуть. Но я не предполагал, что это случится так скоро. И теперь я не могу до него достучаться, не могу установить связь. Толи он действительно решился на эксперимент, толи… пребывает без сознания или спит. Но это еще не самое странное. Не могу я связаться и с Асей, и никто из наших общих друзей ее сегодня не видел. Я говорил уже с Греем, с Лизой, с Сильвером. Звонил даже Маргоше в Лондон. Ничего.
Эдик вытащил телефон и набрал Корнилова. Илюха оказался в городе, ехал на объект, Аси он не видел, но, по мнению Илюхи, в том не было ничего страшного – Сафина с утра была в суде, отзвонилась, когда заседание закончилось, а на вторую половину дня запланировала деловую встречу. Эдик пересказал свой разговор с Ильей Альто.
– Найдется. Ничего страшного.
– Хорошо бы. А что, все-таки, с тобой было.
– Я тоже плохо спал, все болело. От боли же и проснулся. Подумал, что допился… такого страшного отходняка у меня еще не было. А потом… Аська как-то говорила, что всегда знает, когда мне больно, потому что и ей плохо тоже… ну, и я решил, что она этого не заслуживает, она не должна страдать, потому что я так скотски нажрался. И я отключил связь.
– И тебе полегчало.
– Угу.
Альто замолчал. Эдик отхлебнул из кружки, скинул с кресла плед и присел рядом с магом. Небо серело, в светлеющем воздухе на лице Джея, казалось, проступили все морщинки, все тени, все печали, которые обычно он так усердно скрывал.
– Джейми? Она найдется.
– Эдвард, ты не думал, что на сей раз, все было наоборот. Ты чувствовал фантомные боли.
– Ни фига себе… фантомные! Так хреново мне еще в жизни не было.
– Мне тоже.
– Что?!
– Я держу ее, но я выдыхаюсь…
– Эй, приятель, ты что?
– Тебе стало легче ровно тогда, когда ты отпустил Асю…
– Ну… да. Может быть…
Эдик закрыл глаза. «Айс… где ты?» Нет ответа. Гендлер подключился к разуму Джея, потянулся за его мыслями об Асе. Проследить нить связи между магами оказалось несложно, только нить эта оказалась натянута до предела, и на том конце, где должна была оказаться Ася… крутился вихрь. Эдька притормозил. «Знакомое чувство. Ни проглотить, ни выплюнуть. Как обычно. Но… я теперь посильнее чем раньше, у меня в резерве некий, удачно расположенный узел, ведь так? Я удержусь». Эдька сосредоточился. Сила, казалось, ждала его, притаилась за плечом, послушно заполнила каждую клеточку тела. Гендлер ринулся в воронку. Но случилось странное, он потерял ощущение пространства. Эдька готов был поклясться, что движется вперед, но каким-то образом оказался на заднем дворе своего любимого бара, за самым близким к узлу столиком. «Альто, я пытался достать ее, я не сдаюсь, помоги… - Давай, Эдик, соберись…»
Гендлер снова попытался нырнуть в воронку, но и со временем что-то случилось. Эдвард будто вернулся в тот момент, который провел с Кайлой, по крайней мере, ему снова пришло видение, что он где-то в глубине огромного янтарного океана, его влечет течением, он угадывал очертания колоссального хрустального сооружения, похожего на храм, но молитвы на ум ему не шли… он завороженно оглядывался по сторонам, пытаясь понять что происходит – воздух в его видении больше напоминал воду, плотный и густой, цвета меда, а громадина вдали… менялась на глазах… Возникали и рушились башни, в куполе исчезали провалы, заметнее стали украшения на фасаде, на ажурных шпилях реяли флаги, проявлялись цвета… Эдику захотелось рассмотреть Храм вблизи, и едва лишь он подумал об этом… пространство словно схлопнулось. Он стоял на собранном из разноцветной мозаики полу посреди такой красоты, какой он не видел никогда в своей жизни, он тонул в золотистом свете. «Если есть на свете бог, то я, наверное, еще никогда так близко к нему не был…» Эдька даже забыл, зачем… забыл об Асе, об Альто, о себе… «Если б можно было остаться?..» - шепнул Гендлер. Под потолок улетело эхо: «Можно-можно-можно…» Эдик лег прямо на пол, уставился в необозримую даль под куполом. Он чувствовал себя легким, светлым, довольным. «Чего же можно хотеть еще в таком месте?» Вопрос его встревожил. На смену блаженству пришла печаль, такая же бесконечная и всепоглощающая… «Я хочу проснуться, ведь это сон? Или нет? Мне все снится… Я выпил… а все остальное – бред, кошмар… Альто и Айс, боль в сердце, стейк среди ночи и душ… упругие капли… Айс? Разве она могла исчезнуть? Я проснусь, и все будет хорошо». Эдик закрыл глаза. Открыл. Ничего не изменилось. «Хочу домой». Но сон не кончался. «Где Ася? Покажите мне Асю?» Гендлер не знал к кому он обращается, но его услышали. Он увидел торнадо, двигающееся сквозь странный, пустынный мир, только это было торнадо наоборот. Оно несло не разрушение, а жизнь и красоту Эдик снова видел храм с далекого расстояния, немного не с той точки, откуда разглядывал его в первый раз. «Бог мой, Ася, ты здесь! Мы должны вернуться. Мы возвращаемся!»
– Эй! Гендлер! Проснись!
– Что? – Эдик открыл глаза. Над ним склонился Альто.
– У тебя телефон трезвонит, а ты не реагируешь. Ты нашел ее?
– Не знаю. Не помню ничего.
– Должно быть так. Потому что у меня уже какое-то время ничего не болит. Я все ждал, когда же ты очнешься. Как все прошло?
– Джей, я… как чистый лист. Ничего.
Эдик потянулся за телефоном. Звонил Илья Корнилов. Альто попросил включить громкую связь.
– Илья? Что-то случилось?
– Случилось. Хорошо бы, если б ты нашел Джея…
– Он рядом.
– Привет, Лю.
– Ребят, я вам портал на выходе подержу, ныряйте к нам.
Эдька едва успел всунуть ноги в тапочки.
– Вы обалдели? Холодно же… Привет, Люша! Давно не виделись!
– Не сейчас. У нас ЧП. Да, кстати, Эдька, тебе нравится окружающая атмосфера?
– Вполне, а что?
– Это твоя новая хата.
– Опа. Нормуль. А что мы здесь делаем?
– Джей мне бошку пробил, что Сафина потерялась, я блин, разнервничался, стал названивать всем подряд. Так вот… мои ребятки, которые тут трудятся, сказали, что несколько часов назад впустили Асю с Киреевым, оставили Дэну ключи и ушли по просьбе Аси с работы пораньше. В свете слухов, которые гуляют вокруг этих двоих с начала лета, вопросов мои коллеги задавать не стали. Вот… Я приехал. И нашел вот такую картину.
Илья открыл дверь в самую дальнюю и маленькую спальню. На полу почти у них под ногами лежал без сознания Киреев, раскидав руки-ноги так, будто он летел через всю комнату и, врезавшись в стену, сполз по ней. В противоположном углу, завалившись на бок, валялась Сафина, в таком же состоянии, что и ее ученик. Альто с Эдькой рванули к Асе.
– Дышит. И никаких повреждений. Только разбудить не получается.
– У Дани – аналогичная картина.
– Что будем делать?
– Давайте их к Аське переправим. Может, очухаются?
Спустя десять минут Илья, Гендлер и Альто, уложив Асю и Дэна на диваны в Сафинской гостинной, сидели в теплице, курили и строили предположения, относительно того, что могло случиться.
– Чего вы, вообще, волну погнали? Стали Аську разыскивать.
– Лю… это сложно.
– Как я могу им помочь, если вы ничего не объясняете?
– Прости, Илья, ничего такого, просто предчувствие.
– Джей… не только предчувствие. У нас обоих сегодня дико болело все, что могло болеть. Альто считает, что боль была фантомной, что все, что мы чувствовали – отражение Асиного состояния.
– Но Сафина была в порядке, обычный день. Даня тоже. Мы с утра с ним несколько раз виделись, а после обеда его отпросил у меня Серый, Грей хотел познакомиться с парнем поближе, разглядел, что тот похож на Калинина. Они хотели на кладбище съездить, ведь сегодня как раз годовщина.
– О! А… Дью кто-нибудь видел?
– Нет. Он обычно рядом с Данилой крутится.
– Дьюша! Иди сюда!
Я их слышал, только ответить не мог. Я пребывал в анабиозе, как и Аська. Зато я мог законтачить с Эдиком.
– Он… тут. Где-то рядом с Асей.
Я почувствовал сразу два потока энергии – Лю и Альто пытались меня оживить.
– Дьюша, что случилось?
Я не мог сказать… Силы были, но не было воли… желания говорить что-то… Я попытался собраться, был только один способ – показать моим приятелям весь этот день таким, как я его помнил… и я попробовал.


Яко Твое есть Царствие…

В районе я нашел обеда Дэна в кафешке торгового центра, куда многие служащие поселка приходили перекусить. Даня… не собирался задерживаться в помещении, он взял на вынос горячий шоколад и бургер и присел в скверике рядом с баскетбольной пощадкой. Осень… уже окончательно вступила в свою пору, заявила о себе охрой и багрянцем, шуршанием пожухшей листвы… и зябкими, ух какими зябкими, ночами. Киреев сидел, вдыхал сырой и холодный воздух, грел лапки о картонные стенки своего стакана и пытался принять окончательное уже решение касательно того, где он будет зимовать. Я крутился рядом и присматривался к юному магу, у меня было к нему дело, но такого… деликатного свойства, что в лоб и не заговоришь, так что я ждал, когда же Дэн отвлечется от своих мыслей и заметит меня.
– Дью? – Киреев неуверенно скосил глаза в мою сторону.
– Привет.
– Здравствуй.
– Ты чем-то расстроен?
– Нет. Да. Не знаю. Все странно.
– Давай обсудим?
– Я познакомился с девушкой. И она пригласила меня пожить у нее.
– Красивая?
– Очень. Но… я не… я не могу.
– Почему?
– Из-за Нины.
– Ты думаешь, она будет ревновать?
– Я не знаю. Т.е. она будет. Совершенно точно. Дело даже не Нине.
– Ну, так в чем?
– В этой девушке. В том, как я ее воспринимаю.
– Как? Не пойму тебя? О чем речь вообще?
Даня поскреб в затылке.
– О чем бишь речь? Об аутентичности места и времени. Смотри, Дьюша… Вот к офису двигается дядька. В рамках этой задачи речь идет об аутентичности двойных подбородков некоторой малопонятной самоуверенности. Катится колобок по дорожке. В колобке росту метр с кепкой и почти центнер веса, а походняк – вроде победительный, однако мелкий такой и с перебоями, с одышкой… Лет десять назад, думаю, такие победительные… катящиеся к офису поселка не замедляя шага… еще прокатывали))). Нынче… сорри… застревают на ресепшне… уж простите… Дядька этот уверен, что пробьется к директору нашему, да и вообще к любому начальнику, какому пожелает. Но…охрана натренированная, из магов почти состоящая… Но… дело не в этом. Вот как? Как жить и работать среди магов? Как вести себя? Встречаю персонажа, знаю, что маг… но не факт, что стоит с ним, с ней, общаться так, будто оба мы принадлежим к тайному кругу посвященных? Заговорил однажды с парнишей одним, слышал о нем, будто бы из-за него о прошлом годе случилось даже ЧП, да такое, что большой пятерке вмешиваться пришлось… А он – не в теме… хорошо, что не спалился. Или наоборот, девчонка- риэлтор, на подхвате, иногда по контракту работает… о которой чую жопой – до первого ранга не дотянет… подходит в кафешке на перерыве и запросто так спрашивает:
– - Вот скажи, как поступить: мой друг хороший, из тех к кому я, в принципе, отношусь позитивно, но до фига всякого знаю, просит меня познакомить его с подругой, ну… свести…
– И что же такого ты о нем знаешь?
– Что он – долбо… 
– А она?
– Ангел.
– И что?
– Как бы ты поступил?
– Я бы признался.
– Кому?
– Девушке.
– Слушай, ты случайно не военный? Или может быть родственники твои?
– Да. Отчим в полиции служит.
– Все с вами ясно…
– Но как?
– Моральные принципы… Смешной ты, Дэн. В учителях у тебя Ася Викторовна, а ты дурацкие вопросы задаешь.
– Ты – ведьма?
– Ну! Ясен пень…
– А что, таким как мы, моральные принципы не полагаются?
– С чего бы им взяться? Ася готовит высших… к высшему рангу прилагается эластичная совесть.
– Ну, так-то я еще и не дорос до вышки. А все-таки, как ты поступила со своими приятелями?
– Дала парню ее номер телефона. Попыталась зародить в его сердце сомнения.
– Какие?
– Что они вряд ли станут парой.
– И почему же?
– Он – маг. А она – нет.
– Что с того? – Дэн оскорбился. - Моя девушка тоже не в курсе, что я такое.
– И у вас все серьезно?
– Надеюсь.
– Оставь.
– Почему?
– Разве можно… представить себя на одной волне с человеком, который ни разу в жизни не был в состоянии измененного сознания?
– Что ты имеешь в виду?
– Представь себе девушку, выросшую в хорошей семье, послушную, очень целеустремленную, с отличными мозгами, которая в жизни не ходила по клубам, не тусовалась, мамину дочку… и все ее подруги из того же круга. То, что для тебя – импульс, полет, для нее – блажь, разве не так? И реагировать на твои иррациональные магические движения она будет, как на проявление инфантильности.
– Слушай, я встречал множество подруг, о которых в жизни не подумаешь ничего такого, а тем не менее они в порядке эксперимента очень даже способны на импульс. Или ты хочешь сказать…
– Я хочу сказать, что импульсивность свойственна юному возрасту. У моего приятеля меж тем весьма серьезные намерения. Он ищет жену. При этом во взрослых и стабильных отношениях, о которых он мечтает, которых он хочет, именно он будет слабым звеном.
– Да почему хоть?!
– Потому что он маг.
– Магам свойственен дар прорицания.
– Не всем.
– Не всем, но… ладно, слушай. Маги редко… бог с тобой, оставим.
– Нет уж. Ты признаешься? Своей приятельнице.
– Конечно. Теперь – да. Хотя до этого разговора мне это и в голову не приходило.
– А почему ты спросила моего совета?
– А вдруг у них может получиться? Я ж говорю, я к ним обоим очень позитивно отношусь, желаю им счастья.
– Дилемма… ты же ведьма? Предскажи что-нибудь.
– И не пожелай при этом ничего?
– Послушай, ты на каком уровне?
– О! Мне нечем похвастаться. Начальную подготовку я прошла. А дальше меня не приглашали.
– А ты хочешь? Ранг? Статус? Это важно?
– Нет. Просто немного обидно. Все знают, что я – мелочь. И никто со мной не говорит. Я думала, что заведу друзей.
– Ты живешь в поселке?
– Нет, я приехала недавно. Слышала, что у вас тут община, что магам живется вольготно, а оказалось – что в эту общину не очень-то и пробьешься.
– Не знаю, меня нормально приняли. Хотя я тоже не очень разобрался с кем и о чем можно беседовать. Давай дружить, а? Ты ведь этого хотела, когда разговор начинала.
– Ты – пророк, однако. Давай. Я буду рада приятелю. 
– Ты где остановилась?
– О! Я остановилась у тетки, точнее… не важно… Дом старый, но очень уютный, и слишком большой для нас двоих… содержать его дорого, мы комнаты сдаем студентам…
– Слушай, а ты не хотела бы сдать мне угол, я стройку затеял… и…
– Я в курсе твоей ситуации. Ребята в раздевалке трепались. Согласна. Можно посмотреть сходить прямо сейчас.
– Так, Дью, я и познакомился с той девушкой, с Евой. Задорная оказалась девчонка. Хотя временами очень серьезная для своих лет. Выглядит, как моя ровесница, но одевается очень стильно и выдержано. Как будто переросла уже короткие юбки и обтягивающие яркие майки. Ухоженная очень. Даже стремно как-то было с ней рядом идти. А когда мы к ней домой попали, так я и вовсе обалдел – такое уютное место, будто каждая вещь долго, и взвешенно, и с большой любовью подбиралась. Я зашел и захотел остаться, а еще подумал сразу же, что, вероятно, не останусь. Потому что возненавижу себя или ее, ведь можно запросто на фоне такой идеальности комплекс неполноценности получить. Вот Илюха нашу бригаду на отделку перевел, посмотрел я на почти готовые эти коттеджи… с первого взгляда видно, где заказчик разорился на профессиональный проект, а где – нет. У Илюхи дома я бывал: у него и у его жены – бездна вкуса, так что иной раз диву даешься, особенно, когда в самом неожиданном месте натыкаешься на дизайнерскую вещицу, абсолютно аутентично вписанную в интерьер, у Аси тоже есть вкус, мрачноватый, минималистичный, но есть… свой собственный… и я бы много с чем поспорил… А у Евы… тетский рай. Мне кажется, любую особь женского пола к ней в квартиру приведи – не найдет к чему придраться. В спальнях – кровати с горой подушек, масса света и пространства, при этом очень хорошо продумана система хранения. Короче… как однажды заметила мне Сафина, кое о чем догадаться можно только имея некое представление о предмете… Можно любить до фанатизма диваны, но спать на них постоянно – нельзя, испортишь спину. Можно, с дури, отделать себе ванную комнату черным кафелем, и мучиться потом отскребая водный камень, потому что любой подтек на черном фоне гораздо заметнее, чем на светлом. Вот и кем, каким должен быть человек, чтобы создать в столь юном возрасте такой до мелочей продуманный, эстетский интерьер, при этом Ева в нем смотрится абсолютно органично. Аутентично. Месту, но не времени. Я не знаю, может, дом и не она вовсе обставляла, а ее родственники, но… как-то не верю… Вот и все, Дью. Вот и причина моей нервозности, а совсем не то, что ты предположил.
– А что я предположил?
– Ты думаешь, что я тревожусь из-за моей одержимости отцом, из-за того, что ситуация подвисла в неопределенности. Но это не так, т.е. конечно же, мне обидно, что не сложилось с вышкой, но я готов ждать. А с Евой – все как-то стремно. И быстро. Попахивает западней.
– Из-за чего? Она молодая и красивая девушка, ей одиноко на новом месте, она ищет кого-то…
– Во-первых, я не привык, что пользуюсь успехом у женщин, моя реакция – бежать и прятаться.
– Но ведь она красивая?
– Да. Но… меня всегда привлекал более яркий тип. Моя Нина – всего много. Цвета, жизни, движения. А Ева – очень сдержанная, в том числе и во внешности. Пепельные волосы, гладкие, ровные, до лопаток. Светлые глаза, тонкие губы, маленький прямой нос. Все красиво, но незаметно… Глядя на нее, я не думаю о ней, как о женщине. Она действительно заговорила со мной, потому что ищет общения, она меня будто тестировала.
– Думаешь, прошел тест?
– Это не тот тест, который нужно непременно пройти. Она просто изучает меня. Изучает, как я буду реагировать. И меня действительно смущает ее дом. Он расположен в квартале от поселка, построен в прошлом веке, но выбивается из окружения – красный кирпич, большие окна, просторный двор, две старые ели по обе стороны от фасада, и еще несколько более мелких и замысловатых хвойных деревьев в глубине участка. Дорожки какие-то проложены, газон, клумбы… я не знаю, как эти растения называются, но они красивы своей листвой, даже не уверен, что они цвести должны. Никаких хозяйственных построек, такой идеальный порядок. Все очень строго, красиво, но уныло… на мой вкус. И она в этом во всем… на месте. Это настораживает. Но… больше настораживает другое – я чувствую к ней нечто похожее на то, что чувствовал к Асе в самом начале. До того, как во мне поселился Калинин.
– Она тебе нравится? Ты заинтригован?
– Нет же! Я ее боюсь, я чувствую, будто она загоняет меня в ловушку, я сопротивляюсь ее влиянию, не смотря на то, что в общении с ней вижу массу разных плюсов…
– Стоп, Даня. Ты все попутал. К Аське нечто подобное ты начал испытывать уже после того, как побывал у нее на квартире, а отторжение и паранойя у тебя начались на фоне влияния Паши.
– Вот как… Это как-то не укладывается в общую теорию о том, что Калинин ее любит…
– Он любит. Но совсем не заинтересован в том, чтобы ты влюблялся…
– Значит, по закону подобия, можно предположить, что он не хочет и того, чтобы я сходился с Евой? Почему?
– Я не знаю, Даня. Подумаем об этом позже, хорошо. У меня к тебе дело.
– Серьезно? Тебя Сафина прислала?
– Нет. Грей.
Данька скорчил нарочито удивленную, скептическую рожицу.
– Это уж совсем… неожиданно. Я ведь с ним лично даже и не знаком.
– Он хотел увидеться. Как можно быстрее. Сегодня.
– Почему сегодня?
– Паша… умер в этот день много лет назад. Грей ждет тебя на кладбище. Пойдешь?
– Да. Неловко как-то отказать генеральному директору фирмы, в которой работаешь.
– А если б не… пошел бы?
– Не думаю.
– Зря.
Дэн бросил в урну стаканчик от кофе, я приземлился ему на плечо. Мы медленно пошли через скверик, открыв порт как только Даня почувствовал, что исчез из поля видимости.
День был чудесный, такой настоящий октябрьский, со светлым и прозрачным небом и победным золотом кленов. Серегу Григорьева мы нашли сидящим на маленькой скамье возле аккуратного обелиска… Общение с Верочкой Неперовской серьезно повлияло на нашего старого знакомца: он сменил свой обычный, малость разгильдяйский стиль одежды на более выдержанный и элегантный, что, надо признаться ему шло и соответствовало возрасту. Грей прятал нос свой в поднятый воротник нового пальто и сидел на самом краешке скамьи, вытянув длинные ноги, чтобы не дай бог не помять узкие пижонские брюки. Нас он заметил сразу, как только мы открыли портал и все время, пока Дэн пробирался между оградами, Серега напряженно всматривался в юного мага. Интереса своего он даже и не скрывал, а как только мы миновали калитку, резко поднялся и протянул Дэну руку.
– Я… Грей, Сергей Григорьев.
Даня ответил на рукопожатие.
– Даня Киреев. Я знаю, кто вы. Я на вас работаю.
Грей усмехнулся.
– Приношу свои искренние извинения в связи с тем, что до сих пор не нашел возможности встретиться с тобой лично. Я… впервые увидел тебя сегодня утром, и только тогда понял, кто ты такой.
– Я не обижен, как можно… О чем вы? Просто странно… обо мне кто только не сплетничал последнее время… и неужели вас не интересовали слухи о личной жизни вашей лучшей подруги? Вы ведь действительно друзья с Асей?
– Друзья. И именно поэтому я совершенно не вникаю в подробности ее личной жизни. И кроме того мой сын, Ника, с первой же вашей встречи аттестовал тебя вполне однозначно – вас с Сафиной нельзя рассматривать в романтическом плане. И я сыну поверил.
– Ника вам не сын.
– Не по крови.
– И кто же я такой? Как вы думаете?
– Паши Калинина незаконнорожденный ребенок. Сегодня… я проснулся с мыслью о нем, о том, что надо съездить на кладбище, навестить. И вот… я как раз оговаривал с Силей, прошу прощения, Василием Кузьменко, где бы нам собраться, помянуть Пашку, когда увидел, как ты заходишь в бухгалтерию. Я думал, что у меня сердце остановится. Ты очень похож на Калинина, я думал, что вижу призрак. Меня вернул к жизни Корнилов, сказал, объяснил, что они с Асей приняли тебя на работу.
– Зачем вы говорите мне все это? Вы… извиняетесь? Я понимаю разницу между нами. Я знаю, кто вы, и кто я. Вы не обязаны…
– Нет, я должен, Данила. Ты веришь в совпадения?
– Нет. Не знаю. Если вы о том, что я встретился вам в годовщину его смерти, так это знак для вас, не для меня.
– Ты прав. Но… неужели тебе не интересно узнать…
– Каким он был? Нет. Я много слышал уже о том, каким он был гадом. МНЕ НЕ ИНТЕРЕСЕН ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ БЫЛО ПЛЕВАТЬ НА СОБСТВЕННОГО РЕБЕНКА, - Данька не кричал и не нервничал, он произнес последнюю фразу очень тихо, но отчетливо, чеканя каждое слово, - И вам тоже было плевать на меня. Грей отступил на шаг, чуть склонил голову и спрятал руки в карманы.
– Даня… Если тебе… вдруг… станет дико интересно, я бы мог кое-что рассказать о том, сколько денег вытянула из Паши, из Инны, из меня твоя мама пока ты был маленьким. Тебе показать договор, заключенный между нашей фирмой и твоим институтом, когда выяснилось, что тебе не хватает баллов, чтобы учиться на бюджетном? И это ты называешь «плевать»?
– Я не знал. Но… я говорю не о том. Я вас не знал. Не знал своего отца. Это больно и горько… и гадко.
– Ты считаешь его гадом? Что же… с кем ты говорил о нем? С матерью? С Костей Неплюевым? Со своими родными? С Асей? Неужели она тоже…
– Нет. Т.е. Ася много раз впрямую называла его сволочью, но зла она на него не держит.
– Для того, кого считали негодяем… Посмотри вокруг.
– Что?
– Оглянись. Видишь? Очень ухоженный участок – клумбы, плитка, красивый обелиск. Чистота и красота. И здесь всегда так, когда бы я не приехал, а приезжаю я часто. И у Паши не осталось родни в нашем городе. Т.е. те, кто приходят сюда, делают это не из чувства долга, а по велению сердца.
– И кто это?
– Ты маг. Посмотри сам.
– И что это по-вашему доказывает?
– Его помнят. И для этого есть множество поводов кроме… его редкого засранства.
– Каких?
– Он был самым особенным человеком из всех, кого я знал.
– Человеком, но не магом.
– Даже среди магов я не встречал ровни ему. Пашка был человеком невероятной внутренней силы.
– Даже сильнее Сафиной?
– Сафина… в ней нет… ее удел – равновесие. Она девастатор. Она может только разрушать. Все ее попытки быть нормальной – борьба с собственной природой. Поэтому она…
– Что?
– В ней нет воли мага. Она ее намеренно отключила. Пашка же включал ее на полную, да так, что его воли хватало на всех, кто был в его ближнем кругу.
– Не понял.
– Когда мы были маленькими еще, я, Липтон, Инна, Коська… мы много времени проводили вместе. Так вот, у нас даже термин был, «Пашкизм» - это значило по сто раз задавать один и тот же вопрос. Иногда Калину заходила в голову какая-то идея и он мучил нас, спрашивая нашего мнения, пока не выгрызал наконец самые откровенные и честные мысли. Эти его вопросы… из разряда тех, о которых сам не очень-то и думаешь. К примеру, я очень хорошо помню, как однажды мы возвращались с тренировки, и Паша спросил нас с Коськой, чего нам не хватает для полного счастья. Ответы типа «чемодан денег», или «мир во всем мире» его не устраивали. Он домучил Костю до того, что тот признался, что влюблен в твою маму, хотя мы все знали, что у него есть девушка из одноклассниц. Коська Пашу возненавидел потом люто и надолго, потому что он сам себе боялся признаться в том, что Танюша нравится ему, Неплюеву проще было оправдывать себя тем, что он поступает порядочно с обеими девушками, что он держит себя в руках, т.е. Коська до… Калининской выходки считал себя хорошим человеком, но был ли он счастлив? Нет.
– А ты?
– Что?
– До чего он докопался в тебе?
– У меня разводились родители.
– И?
– После разговора с Пашей я окончательно переехал к бабушке. И пресек на корню все попытки мною манипулировать. А еще я стал магом. Без пинка под зад от Паши я еще долго висел бы в неопределенности.
– Но ты на него разозлился?
– Да.
– А что не хватало для полного счастья Паше? Вы узнали?
– Хм-м-м. Костик в раздражении и под конец нашего разговора спросил Калинина, о чем его заветная мечта.
– И что тот ответил?
– Он сказал, что хочет котенка.
– Котенка?
– Да. Всего лишь… только он его завел уже в зрелом возрасте. У Паши была аллергия на шерсть. И он думал, что мечта его не только заветная, но и недостижимая, пока не услышал о сфинксах.
– Он знал тогда о своем диагнозе?
– Нет. Потом, года через три, когда Калинин рассказал мне, в чем суть, я начал сопоставлять факты… и… понимаешь, его ведь клинило на этих вопросах. Как заезженную пластинку. Это реально раздражало, и мы бесились и списывали все на Пашкину язвительность, и никто не предполагал, что он просто не мог… совладать с собой, что так проявлялась эта болезнь… То, как он справлялся, его привычка к гипертрофированной честности по отношению к самому себе, к своим желаниям… это вызывало уважение. У него не было целой жизни, как у нас, чтобы успеть… чтобы распыляться и разбрасываться…
– Желания завести ребенка не было в его списке?
– Нет. Он не хотел тебя. Это правда. И не только потому, что ты мог тоже оказаться… как он. Он не хотел, чтобы кто-то привязывался к нему, кто-то любил его, потому что… знал, что жизнь его будет недолгой, и он ничего не может дать своим близким, кроме страданий.
– Как… благородно.
– В тебе много от него. Прад-правда. И это возвращает меня к цели моего разговора с тобой. От Джеймса Альто в офис ассоциации пришел факс, где он подтверждает, что твой уровень знаний, силы, подготовки… соответствует высшему магическому рангу. Но Лисовские… хорошо знают Джея и Асю, чтобы понять, что Альто недоговаривает. Арсений Александрович просил меня разобраться. Если я подтвержу… тебя допустят до занятий в школе магии на следующей неделе. Ты же подавал запрос?
– И я очень рассчитывал, что его примут.
– Я не могу назвать высшим…
– …мага, одержимого духом. Я понял уже. Что же нам делать?
– Мы говорили утром, ты это помнишь?
– Вы же знаете, что не помню.
– Часто с тобой такое?
– Я не знаю, правда. Иногда… случается.
– Сегодня утром Паша сказал мне, что он вернулся, чтобы помочь Сафиной.
– А он не объяснил, почему не общается с ней напрямую?
– Он старался. Она ведь… заблокировала все свои чувства, все воспоминания, всю их историю.
– Мы с Дью уговорили ее блок этот снять, она открыта.
– Не совсем. Кое-что… Паша считает, что кое-что она не хочет помнить.
– Что?
– Однажды она спросила у меня об одной вещи… очень странной вещи даже для мага… я ведь специалист по телепорту… п-перемещаемся ли мы в реально существующие места, или создаем их такими, какими хотим видеть?
– Калинин не мог знать о том вашем разговоре. Он лежал в наркотической коме в соседней комнате.
– Ух, ты! Вы с Дью действительно неплохо поработали. Он был… человеком… невероятной внутренней силы, да еще и без контроля на фоне наркотиков.
– Ты хочешь сказать, что эти его золотые сны…
– Их золотые сны. Они были там. Оба. Она должна вспомнить.
– А вы там были? Вы рассказывали Асе об огромном храме…
– Я попал туда через… мы с Калининым квасили у него дома… т.е. я квасил, а он… я думаю, что в его квартире… тонкое место… там есть проход, червоточина… И для меня в том мире все слишком ярко, громко, сильно… он меня ужасает.  Но у Аси таких чувств не было. Ей там нравилось. Я помню ее в тот период. Она не хотела возвращаться сюда. Она говорила…   
– Она говорила о своей зависимости, а не о проходе в некий параллельный мир.
– Ты уверен?
– Что-то в этом есть… и как проверить?
– У нее через полчаса заканчивается заседание суда. Я назначу ей встречу в Пашкиной бывшей квартире, там как раз сейчас трудится одна из наших бригад. Езжай туда. Попроси ребят… нет, я сам поговорю с Ильей, чтобы тебе оставили ключи…
– Но что я должен сделать, не понимаю.
– Попробуй убедить ее, что ты уступил Пашке. Побудь им немного… заставь ее мыслить в нужную сторону.
– И как?
– Он очень любил жизнь. С чувством курил, ел, говорил, любил, дышал… все то, что ты контролируешь… просто следуй за желаниями и все получится.
– Разве Сафину можно обмануть?
– Я-то с утра ошибся, принял тебя за Пашку.
– Вы не ошиблись, вы поговорили со своим другом.
– Я не могу объяснить. Я видел, как ты шел по коридору офиса. Ты, но не он. Ты беседовал с Ильей.
– Это я помню.
– Я стал у выхода, ждал, когда ты обратишь на меня внимание, ты несколько раз даже бросил на меня взгляд.
– Я… был увлечен разговором. Потом, я помню, Корнилов решил, что забыл что-то в приемной, умчался к Звягинцеву, а я остался ждать. Все. Дождался шефа, мы отправились на объект.
– Когда я подошел, ты ковырялся в телефоне, искал песню. «One time» King Crimson. И с первыми тактами ты посмотрел прямо на меня. Т.е. уже не ты, а Паша.
– Я действительно рылся в своих аудиозаписях, хотел поставить особую мелодию на каждого персонажа. Что-то успел даже. А Crimson я и не помню, что скачивал.
– Видишь… он все больше забирает власть над тобой. Паша делает что-то за твоей спиной, и это плохо. Так желать, как он… магу нельзя. Он ведь не думает о последствиях, он не приучен мыслить в перспективе. Я не хотел бы портить тебе жизнь, рассказывая Лисовским об обстоятельствах твоей одержимости. Но медлить опасно. Ты должен дать ему то, что он хочет, пока Паша не почувствовал всей прелести от магических способностей. 


После разговора с Греем мы с Данькой отправились в бывшую Пашину норку. Она изменилась неузнаваемо с того времени, как там жил Калинин, и даже с Даниного последнего визита. Подгоняемые бесконечными звонками Гендлеровских родственников, Корниловские домовята за два месяца превратили типовую трешку в суперсовременные апартаменты. Даня гулял по хромированной брутальной кухне, переходящей в гостиную, трогая кончиками пальцев поверхности, наслаждаясь сочетанием красок и текстур, включая и выключая многоуровневую подсветку. Судя по состоянию прочих комнат, работы на этом объекте оставалось дня на три, не больше – строители убрали уже все инструменты, все сияло чистотой, лишь в коридоре и одной из спален аккуратно, у стеночки стояли короба с еще не собранной мебелью. Самая маленькая комнатка, та, из которой был доступ на заново остекленный балкон, полностью обставленная, очень светлая, манила огромной кроватью, с кованным, замысловатым изголовьем.
Данька лег на нее поверх еще не расчехлённого матраса, подложив под голову свернутую комом куртку, закинув ногу на ногу и уставился в дверной проем. «Асе ключи не понадобятся, так? Тонкое место. Переход. Червоточина. Ничего такого… просто еще одно ленивое место, похожее на то, в долине. Не даром же Гендлеру тут так понравилось. Что, блин, не так с этим парнем?» Даня почувствовал, что в нем волной просыпается раздражение и нечто похожее на ревность. «Кто из нас ревнует, Дью? Я или Паша? – В данной ситуации, чем меньше различий между вами, тем тебе же лучше. – А что бы он сделал сейчас? На моем месте? – Вышел бы на балкон покурить». Дэн последовал моему совету. Балкон впечатлял не меньше комнат, но все же… самым замечательным был вид с него – на детский сад и полуотцветшие осенние клумбы. Такой укромный, заросший уголочек. Данька уперся в перила, свесился, перегнувшись в талии, пытаясь разглядеть на углу дома старый куст калины. «Мне всегда, с самого детства казалось символичным, что под моими окнами растет… калина для Калинина… все, что есть в этом мире… существует для меня…»
Я был напуган до оторопи. Я понятия не имел… как и когда… упустил Дэна.
«Дью. Дью. Дью. Как легко играть по вашим правилам, однако. Вот теперь ты… мой. И ты будешь молчать. И для Аси, и для Джея. Ты никому и никак не сможешь сообщить о том, что наш друг Даня… пуф-ф-ф-ф…Ты понимаешь? – Что ты будешь делать? – Замолчи, будь ласка. Я не решил еще. Буду импровизировать”. Калинин вернулся в комнату и снова рухнул на кровать. «Нет, ну, что не говори, а ваш приятель Альто понимает в шмотках. Альто – инкуб. Альто – Асин парень, вот как… Не идет он у меня из головы». Калинин мял в руках Данину куртку. «Вот такие дела, Дью. А я ведь никогда не завидовал Асе, поверишь? Этим вашим особым способностям. – Ты уже экспериментировал? Пробовал что-то делать сам? – А ты быстрый. Не запаниковал… - Я паникую. Еще как. Но… я понимаю теперь Асю. – Что именно ты понимаешь? – Почему она любит тебя. И почему она так жестко тебя заблокировала. Все о тебе. Все свои воспоминания. – И почему? – Ты непредсказуем. И опасен. Если с первым опытом отношений так отчаянно не повезло… удивительно, что она вообще кому-то открылась после тебя. – Хочешь, чтобы мне стало стыдно? – Нет. Ты спросил, а я – честно ответил. Как есть. – Ценю. Так что бы мне попробовать?»
Калинин перекатился на спину, пролевитировал к себе поближе один из увязанных скотчем и пленкой тюков, аккуратно стоящих у шкафа в углу комнаты, пощупал его, убедился в том, что содержимое достаточно упругое, чтобы сойти за подушку, и закинул тюк за голову. Устроился поудобнее. «Ну, как? Получается? – Я впечатлен. Когда ты успел выучиться? – Я был с вами, когда вы учили Дэна. Или ты думаешь, что мальчик настолько талантлив, чтобы все одолеть сам? Для понимания… настоящего… некоторых ваших уроков его ограниченного жизненного опыта мало. – Получается, что мы сами создали себе проблему. Мы лоханулись? – Ты – да. Но не моя любимая девочка. Она-то уж все понимала. – Неправда! – Не уходи никуда. О! Да ты и не можешь, не так ли? Останься, и ты сам все увидишь, Дьюша. – Если… если Ася могла предвидеть, то, уж наверное, она знает, как тебя нейтрализовать? – Глупышка. Исход нашей встречи сегодняшней предрешен. Главное ее предсказание о нынешней осени… о том, что она не видит себя дальше… не станет либо ее самой, либо ее магии». Калинин откинулся на свою импровизированную подушку, достал из кармана куртки пачку сигарет, нашел на подоконнике забытую строителями коробку от дверной ручки и закурил, запалив кончик сигареты магией.
«Фу. Пижон. – Ты сам предложил поэкспериментировать. Знаешь, это тело… мне было сложно с ним освоиться. Оно сильнее. По-другому дышит, по-другому ходит, почти не устает. Нечаянный подарок, разве нет? Снова жить… снова касаться ее, целовать. Так, да не так. – Это почему? – Потому что я все помню. Я не надеюсь вернуть ее. Но… я бы хотел. А она…в ее жизни теперь только этот Гендлер”. Калинин затушил сигарету.
Я никогда не думал, что… я не знал, что мне думать. Все складывалось… Реальность истончалась, будущее не прощупывалось.  Никак. Вероятно, Ася об этом и пыталась мне сказать.
– Курить в чужом доме без разрешения… хамство, не так ли? – в дверном проёме возникла Сафина. Она деловито процокала к окну, настежь распахнула его, впустив в комнату прохладный октябрьский воздух.
– Выветрится, - Калинин не сводил с моей ведьмы глаз.
– Очень надеюсь на это. Через неделю здесь будет спать моя новорожденная почти племянница, и в этой семейке, кроме Эдьки, никто не курит. Что за срочность, что вы с Греем придумали?
Ася шлепнулась на кровать рядом с Калининым, и уставилась на него в упор.
– Так-то сразу и не скажешь. Есть дело.
– Ты не будешь против, если я прилягу? Очень уж хлопотный был день.
– Заседание?
– Угу.
– И как прошло?
– Не забивай голову. Нормально.
– Выиграла?
– Не совсем. Возникли новые обстоятельства, представленные юристом противоположной стороны.
– Сочувствую. Только неужто ты не могла предвидеть эти «обстоятельства»?
– Забей. Ничего непреодолимого. Разберёмся в другой раз. Что хотел то?
– Ты пойдёшь вечером на встречу с Греем, Липтоном, Силей?
– Нет. Я никогда не хожу. Зачем?
– Все-таки не чужой же человек умер. Или тебе…
Ася перевернулась на бок, уткнувшись носом в плечо Калинина.
– Ты чего это?
– Извини. Ты говори, что хотел. Устала я. Очень.
– Эй, ты только не спи. Я ж повторить «на бис» не решусь, - Калинин нервничал. Он был моим шефом теперь, так что я чувствовал его очень остро. Близость к Асе сбивала Пашу с толку, он гадал, почему она так легко и спокойно нарушила его личное пространство, точнее личное пространство Дэна, ведь не могла же она, в конце концов, догадаться, что он… захватил контроль над телом ее последнего ученика.
– Слушаю, - Сафина завозилась, подтянула колено чуть не до груди, подложила руку под голову, осталась недовольна, а потом, к огромному удивлению Паши и моему, прилегла своему другу на грудь.
– Прости, матрас жесткий. Ты, правда, тоже не похож на подушку…
Калинин задохнулся от нахлынувших ощущений, замер, стараясь унять дрожь в руках, во всем теле…
– Хотел бы я знать, почему ты никогда не ходишь на поминки?
– Я не умею скорбеть, - Ася сделала паузу, снова перекладываясь поудобней, задев при этом рукой ладонь Калинина, как бы случайно. Пашку снова пронзил разряд электричества. Он непроизвольно сжал кулак, переплетая пальцы с Асиными, удивляясь, что она не отдернула конечность в возмущении. – Я не умею скорбеть на людях. Да я и не должна, вероятно. Мы ведь никогда не показывали, что близки… никто не предполагал отношений между нами… всегда только слухи… Только Серега…
Пашка лежал без движения, стараясь даже не дышать. Слабый запах кожи от их курток, мешался с легким флером, исходившим от Асиной кожи… тонкий древесный запах, хорошо сочетающийся со вкусом сигарет и миндальной отдушкой шампуня. 
– О чем задумался? – Ася выдохнула еле слышно. – Не молчи, иначе я засну.
– Твой друг Альто… что ни говори, знает толк в шмотках, шикарная куртка, однако…
– А! Это… да, Джей такой. Я рада, что вы поладили. Так… о чем ты хотел поговорить?
– Как долго после похорон… как долго ты помнила… Когда ты отпустила…
– Отпустила!? Ты – идиот, Паша. Разве я тебя отпустила!?
Аська взлетела с кровати, достала сигарету, закурила и принялась мерить быстрыми шагами комнату.
– Тебя бы здесь не было, если б я тебя отпустила, чертов засранец! Даже мертвым, ты оставался, млять, самой большой занозой в моей заднице! Даже… всякий раз, когда на тебя находил стих примерить на себя маску благородного героя, когда ты… ради моего блага, сваливал к чертям из моей жизни, каждый раз ты возвращался… ты приучил меня к своим возвращениям. Поэтому… я не пошла смотреть, как тебя зарывают в землю, доволен? Поэтому я не хожу на эти чертовы поминки! Когда я тебя убила… Я! Собственной магией тебя убила, а моя магия неотменима, понимаешь? Так вот… даже зная это, я тебя не отпустила. Ты был со мной всегда. Всякий миг, всякую секунду, когда моя голова не была занята какой-нибудь жизненно необходимой фигней я помнила тебя.
– Недолго.
– Не поняла?
– Ты вышла замуж через три недели после моих похорон.
– Ах, это? Тема подсуетился. Бред. Тебя не было…
– Ты решила жить дальше, я понимаю.
– Ни фига ты не понимаешь, крошка! Мне было все равно! Без тебя! Я ждала ребенка, Эдик уговорил меня сделать это ради блага моего ребенка, и я согласилась, потому что мне было все равно, что будет со мной! Да я чуть было не умерла на операционном столе, всерьез думала отправиться за тобой в небытие! И только Кира, только осознание того, что я нужна ему… меня удержало.
– А твой парень?
– Который?
– Тот, чья племянница будет жить в этой комнате. Что с ним? Кто он для тебя?
– Между нами есть связь.
– И все?
– Нет, не все.
– Может, расскажешь?
– Мазохист чертов! Тебе оно надо? Зачем?
– Затем, что я не… Я всегда знал, что сколько бы ты не строила из себя крутую стерву… единственное, в чем я никогда не сомневался… что ты – моя. А я – твой. Но не сейчас.
Паша встал с кровати и подошел к Аське вплотную. Она отпрянула, выставив перед собой руку.
– Ну вот, что и требовалось доказать.
– Идиотина
– В зеркало посмотри
– Зачем же зеркало, тебя довольно. Ты мое зеркало, Паблито.
– Так дай мне то, что я хочу, всегда хотел! Почему ты..?
– Потому что это не ты, ты похитил тело своего сына. И отпусти Дью. Тоже мне, Мефистофель нашёлся.
– А если не отпущу?
– Сама сделаю.
– Давай.
– Пабло, ты меня подначиваешь?
– А если так?
– Зачем? Разве после всего… ты именно этого хочешь?
Паша сжал руками виски так, будто боялся, что голова его разлетится от напряжения.
– Хочу? Что я хочу? Я думал, что… бытие… то… кончится. Когда я просил тебя о том, чтобы дать мне умереть счастливым, я думал, что меня больше не будет. Но… я есть. А я всегда выбираю себя. Ты знаешь.
– Хочешь услышать то, что я хочу сказать тебе?
– Удиви меня.
– Я тебя люблю.
– Правда? А что же Альто, или Эдик?
– Я тоже всегда выбираю себя. От тебя же и научилась. Но я действительно тебя люблю. И мне непонятны эти игры. Притворяться кем-то? Да ты… я найду тебя с закрытыми глазами… даже между мирами. Но это не значит, что я не совершаю ошибок. В тот раз ты просил… ты хотел умереть счастливым, хотел раствориться во мне, и я дала тебе это. Сейчас… если ты хочешь небытия… реинкарнации, ада… что угодно… я дам тебе это, но… ты умер. Было сложно забыть… нас. Настолько сложно, что я всегда подсознательно искала тебя, твои черты в каждом, с кем меня сводил судьба. Да, что там? Никогда и ни с кем я не чувствовала такого накала, такого хаоса… и чтобы поверить в кого-то, мне пришлось зачистить, выжечь до мёртвой земли, все свои мысли о тебе, заархивировать тебя наглухо.
– Я понимаю, но я… теперь я тот, такой, каким должен был стать, если бы не мой недуг…
– Но я попрощалась с тобой. Я живу дальше...
Паша заглянул Сафиной в глаза. Ася на Калинина не смотрела. На лице ее застыла напряженная гримаса, похожая на ту, которая появляется у училки, вынужденной объяснять очевидное нерадивому, непослушному и упрямому ученику. «Пройденный этап. Я – прошлое. И не больше. Больно». А между тем Ася выдохнула, развоплотила остаток сигареты и продолжила.
– Я не знала, куда… я тебя посылаю. Помнишь, ты просил меня дать тебе лёгкую и счастливую смерть? Ты хотел раз в жизни почувствовать, что я люблю тебя безгранично. Без… контроля… Ты говорил, что всегда сомневался во мне, что у меня есть привычка ускользать…
– Знаешь… на самом деле я не сомневался. Даже когда видел твоего друга Альто или Эдика, видел тебя с ними. Я ревновал, это правда, но в тебе я не сомневался никогда… до сего момента…
– И что ты чувствуешь сейчас?
– Я… с тобой что-то не так. Ты не любишь меня больше. Ты будто утратила эту способность.
– Я повзрослела.
– Нет, т.е. да, вероятно. Но ты… нет больше накала, нет стремления, нет желания, нет страсти.
– Я ж говорю, я повзрослела, я научилась сдержанности и самоконтролю.
– Ты успокоилась и разучилась желать. Как ты могла? Вспомни, как ты… разве если б ты была такой, как сейчас, ты смогла бы соскочить с опиатов? Я помню, как ты… превозмогала… или наоборот, когда я заставал тебя совершенно разбитой, стоило только покинуть тебе идею, и… все, ты действовала, сметая все преграды.
– Если б я была, такой же, как сейчас, то мне бы не пришлось соскакивать, потому что я бы никогда…
– О том и речь. – Калинин вернулся на кровать, устроился поудобнее и нагло посмотрел на Сафину, но Асю было сложно смутить.
– Ты прав, как всегда, Паш. Все так. Я закрылась от… я перестала экспериментировать. Мне по душе логичные трезвые мысли, я редко мечтаю. Ведь… тебя не было… чтобы подсказать, чтобы я честно призналась себе, что больше не хочу… хотеть… Я всегда считала себя ведьмой, одной из тех, кому дано видеть, знать, смотреть в суть вещей и этого мне было довольно. Стало довольно, с тех пор, как я убила тебя. Ведь… я считала, что потеряла тебя безвозвратно, и это было больно, так немыслимо больно, продолжать… я думала, что когда ты окончательно… исчезнешь из моей жизни, я освобожусь от тебя, от этой тоски по тебе, потому что... Ты был прав, когда говорил, что ты не мог научить меня ничему хорошему, что от тебя я могу впитать только…Помнишь, было время, когда ты запретил мне лечить тебя, и, поверишь, видеть тебя разбитым, все более теряющим человеческий облик, мне было даже…
– Приятно? Я знаю. Ровно так же приятно, как мне, когда я сообщил тебе о б измене твоего первого мужа. Поэтому я и сказал, что не сомневался, что ты меня любишь. В нашей особой манере. В этом наша суть, не так ли?
– Наша. Но и ты и я… мы способны на большее. Ты и Нина. Это было…
– Скучно. Да.
– Не принижай себя, Пабло.
– И не думал. Я и Нина, ты и Джеймс. Ты ведь понимаешь? В чем разница? Любить хорошего человека, того, кому приятно заботиться о тебе… это всегда немного… эгоистично, не так ли? Раньше или позже начинаешь понимать, что тебе невыносимо скучно…
– Когда все хорошо? И не на чем сбросить пар? Чувствовать себя сволочью на фоне такой преданности утомительно, ты снова прав. Здесь много чести, но мало честности, розовые сопли.
– Но мы ведь могли и так любить тоже? Когда тебе было плохо, разве я не поддержал тебя?
– Да ты гордец, Пабло? Как ты можешь? Пашка, как ты… Я знаю тебя. Тебе горько и больно видеть, что я не хочу тебя больше, но так есть. Смирись. Не можешь жить с этим? Ну так ты и не живой! Выметайся из Дани. По-хорошему. Отпусти Дью. Добровольно.
– Браво, милая. Давай же, разозлись. Заставь меня. Как ты всегда хотела.
– О! Ты думаешь, что я наступлю опять на старые грабли? Что я снова пройду этот путь от любви к ненависти и обратно? Не будет такого. Я повзрослела. И знаешь, я поняла одну такую странную вещь… любовь – это еще не все. Ровно, как и ненависть. Эмоции – не сила и не слабость… Мне очень приятно тонуть в них, но есть еще… для чего же нам дан разум? Я люблю тебя, Паша. Но я не несу ответственности за все, что случилось с тобой. Я убила тебя, я попрощалась. Ты не часть моей жизни и это не изменится. Ты хочешь заманить меня в тот мир, чтобы я почувствовала себя магом настолько, насколько это могло бы быть, если б не мой ограниченный дар? Чтобы я вспомнила, как мечтать, чтобы я снова захотела тебя? Ты бросаешь мне вызов? Говоришь: «Заставь меня?» Ну, так я могу попробовать. Как тебе?
– Не вижу разницы? – Паша ухмылялся.
– Дьюша, милый, я бы хотела, чтобы ты ушел с линии огня.
– Дью, останься.
– Павел Александрович, у вас нет прав на меня.
– О! Вот как? – Паша резко подскочил, направился к Сафиной, но, наткнувшись на невидимый барьер, отлетел к двери и мягко сполз по косяку на пол. Он смотрел на Асю обиженно и зло, но она выдержала его взгляд.
– Вот так, крошка. Не вставай, не надо. Даня пока в блоке, но через пару часов он придет в себя. А ты… ты снова дух…
– Как это у тебя получается? – голос Паши звучал у Аськи в голове.
– Вот так вот я желаю. Такова моя магия, Паша. Меня не надо учить хотеть. Я все прекрасно помню. Я могу создать тебе тело здесь, но зачем? Чтобы ты портил и паскудил мне все, что еще осталось от моей жизни? Как это было всегда?
Ася вытянула руку в сторону дальнего угла комнаты, открывая портал.
– Вот он, наш прекрасный золотой сон, сила, которую ты мне предлагаешь. Когда мы здесь с тобой зависали, я всегда чувствовала ее близость. Именно она была моим наркотиком, а не та гадость, что ты мне подсовывал. И больше того, ты… был моим наркотиком, мой славный золотой мальчик… Это мы. Это наша суть. Гнилая сердцевина. Меня всегда завораживало, Паш, как ты боролся с собой. Только ты боролся с любовью, а не с ненавистью, и мне жаль, что это не изменилось. Или нет? Скажи мне, скажи, зачем ты вернулся?
Янтарный свет из открытого портала медленно заполнял комнату, в какой-то момент мне показалось, что в шаге от Аси плотность воздуха начинает меняться, пока только тень, намек на человеческий силуэт.
– Каким бы ты хотел… как ты хочешь выглядеть?
– Таким, каким ты меня любишь… спасибо тебе, ведьма…
– Обращайся.
Калинин, почти обретший телесность был очень похож на Асины воспоминания о нем – рыже-каштановые кудри, тонкая, светлая кожа, жадные, полные губы, тонкий нос, пронзительные серо-изумрудные глаза, изящная, миниатюрная фигура. На вид я дал бы ему лет тридцать пять, не больше, и уж точно, даже самый придирчивый взгляд не нашел бы в этом теле следы ущербности или смертельной болезни.
– И почему… что заставило тебя передумать, ведьма.
– Я больше не борюсь, милый. Я приняла себя, как есть. Это несложно. Ты доволен?
– Я ведь не смогу остаться?
– Не сможешь.
– И ты не пойдешь со мной?
– Я пойду. Но не с тобой. Я должна заплатить свою цену, помнишь? Там, где ты был все это время… тебе объяснили, чем я должна заплатить…
– Прости, родная… Ты – моя цена. Тот мир умирает, Айс. Меня вернули, чтобы ты… чтобы я привел туда хоть одного мага…
– Я знаю.
– Откуда?
– Неважно. А еще я знаю, что я не смогу вернуться, Паша. И мне жаль, что ты мне этого не сказал. Главным в наших отношениях всегда была честность, жестокая оголенность чувств и правда, какая бы она не была. Так почему ты не сказал мне правды?
– Потому что я всегда выбираю себя.
– Еще не поздно…
– Что ты хочешь услышать? Что ты сможешь вернуться? Это возможно, но только в том случае, если кто-то рискнет пойти за тобой. Обратный переход… когда ты окажешься там, тебя захлестнет силой, ты захочешь себя испытать и не сможешь остановиться, правда не сможешь. Я даже не замечал, как летит время.
– И как? Как ты остановился?
– Меня забросила в этот мир твоя воля. Некоторое время назад я понял, что давления твоей воли я больше не ощущаю. Этот мир слышит все твои желания, так что я пожелал… узнать, что случилось с тобой. Чтобы вернуться должна появиться мысль о чем-то здесь, нужно захотеть…
– Я знала! Я так и знала, что это я тебя вернула!? Я приходила сюда время от времени, вспоминала о том, как мы были вместе, и это тебя вернуло?
– Отчасти. Мне назвали цену. Если б я не стремился к тебе… это бы не сработало.
– Т.е. я сама завела себя в ловушку. Спасибо, Паша. Пошли.
– Что? Что движет тобой?
– Ничего, кроме чести.
– Стерва.
– Ну… хорошо, милый. Повторяю для идиотов. Люблю тебя. Всегда. Ты предлагаешь – я соглашаюсь, всегда, потому что мне нравится испытывать себя тобой, ты – мой полигон…
– Я помню, ты говорила.
– Да, говорила. Но я вернусь, дам тебе то, что ты хочешь и вернусь.
– И почему ты так уверена?
– Потому что есть Джейми, мой парень, который научил меня доброте и заботе. Научил себя в первую очередь, я училась походя… но он любит меня, а я люблю его.
– Ага, а еще есть Эдик, с вашей мистической связью. Что это?
– Это… мой вдох – его выдох. Мне хорошо – ему тоже. И наоборот. Нельзя запретить себе дышать, только потому что тебе это не нравится, ведь так? Он вытянет меня, я уверена. Он всегда так делает, потому что будет спасать себя, очень эгоистично, кажется. Но мы привыкли. Но дело даже не в них. Это… мой дом, друзья, семья, работа, сын. То, чего у тебя никогда не было, то, чего ты так отчаянно не хотел, но я хотела. Разница между нами. Ты не был моим миром, Паша, как я была твоим… прости.
Портал замерцал, маня и приглашая. Они посмотрели в его золотистое нутро. Паша протянул Аське руку. Она взяла ее не колеблясь. Калинин не упустил случая дернуть ведьму на себя, так что они провалились в червоточину, слившись в единый силуэт.

******

– Почему ты не пошел за ней? – Илья носился в волнении по Сафинской гостиной.
– Я не мог, она меня сначала прокачала, чтобы отлепить от Калинина, а потом слила обратно, похоже предвидя, что я брошусь за ней в портал.
– И что случилось потом? – Альто сцепил руки на груди.
– Не знаю. Я отрубился. Портал оставался открытым. Это я знал, чувствовал, но я потерял даже ощущение времени, думаю, прошел час, или чуть более, когда я понял… увидел…
– Что?
– Не могу объяснить. Ася сказала, что вернется. Я верил. Это было похоже на сраный тяни-толкай. Ее держали здесь силовые линии, соединяющие ее сердце со всеми, кто был ей дорог. Тонкие ниточки, паутинки, стальные канаты, чистый свет… Но там… где она была… там хватает мощи, и там был он, Паша. А потом одна из нитей порвалась и баланс сместился, портал начал закрываться. Так продолжалось какое-то время… и у меня не было сил… И когда я потерял уже надежду, я подумал об Эдике, или увидел его, не понимаю…
– Я был там. Джей сказал, что с Асей беда, так что я стал разыскивать ее, воспользовался энергией того узла, рядом с которым живу… И кажется смог достучаться до нее, только… я не помню, как. Начисто смело.
– И что нам теперь с ними делать?
– Даня, кажется… приходит в себя.
И правда, Киреев зашевелился. Маги перешли к нему поближе, Джей склонился над парнем.
– Он  ушел?
– Да.
– Я?
– Высший? Да, конечно.
– Я не об этом. Я не обидел Асю?
– Конечно, нет.
– Слава Богу. Я хотел.
Маги изобразили на лицах слабое подобие улыбок… разной степени искренности. Эдик хмыкнул.
– Это нормально. В очередь, если что… Как ты?
– Хорошо. А она?
– Еще без сознания.
– Можно мне… в душ… чувствую себя мерзко.
– Без фанатизма, кожу не сдирай. Паша… быть им… он…
– Сволочь…
– И еще какая… - раздалось с соседнего дивана.
Мы все развернулись к Асе.
– Что случилось, Айс? Что за фигня?
– Не хочу говорить об этом, правда, ребят. Не могу и не хочу. Но, чтоб вы знали, я в порядке, и с Пашей покончено.
– Куда ведет портал?
– Не хочу говорить об этом.
– На тебе блок на неразглашение?
– Не хочу…
– Да поняли мы уже. Кто мог тебя запаролить? Можешь не отвечать.
Ася села на диване. Выглядела она одновременно помятой и счастливой. Завершенной. Как кошка, что только что хорошо поохотилась, да еще от души поела сливок…Я абсолютно не чувствовал в ней ее всегдашнего голода, ее аура светилась в нормальном положительном спектре. Я подлетел к ней. Кажется, до меня, медленно, но доходило.
– А ну-ка, наколдуй что-нибудь?
– Не хочу… Ух ты! Не хочу!!!!! Ура!
– Что?
– Я не хочу колдовать! Илья, слышь, я не хочу больше… мне не надо сдерживать себя!
Аська подпрыгнула и закружилась по комнате, пританцовывая, обняла Эдика.
– Гендлер, радуйся, твоя мечта сбылась! Я наколдовалась сегодня на всю оставшуюся жизнь. Я могу теперь забыть про магию, а ты можешь расслабиться. Теперь, если хочешь, я поеду с тобой, чтобы спать до полудня, приводить в порядок твой дом, готовить тебе ужины и рожать детей. Конец голоду! Конец магии!
– Куда ты дела мою ведьму? – Эдик обескураженно улыбнулся.
– Джей, милый, прости меня ради Бога, но видишь – нет больше меня, как энергетического феномена.
Альто нахмурился, но потом, видя Асин восторг, заулыбался ей в ответ.
– Солнце, лишь бы ты была счастлива… Так ты решила пожить с Эдвардом? Тебе организовать портал?
– Нет. Никаких больше порталов. Я заберу, наконец, свой загранпаспорт, закажу билеты на самолет себе и Кире. А вы меня встретите в аэропорту ЛА.
– Так, я один тут ничего не понимаю? – Даня подошел к Асе.
– Дэн, - Аська обняла мальчика, - Я БОЛЬШЕ НЕ ВЕДЬМА!
Даня отшатнулся, а потом с ненавистью посмотрел на Асю и отвесил ей пощечину. Все замерли.
– И все было только ради этого? Хоть слово правды ты сказала? Тебе ведь с самого начала… Это было то, о чем меня предупреждал Альто. Тебе наплевать было на отца, на меня, на Джея, даже на Гендлера. Ты просто хотела…
– Стать человеком. Лишиться магии. Да. Я хотела. Но все, что я говорила тебе – правда.
– Вот и живи теперь с этой правдой.
– Чудно, Дэн… А теперь, послушай меня, мальчик – я прощу тебя, на первый раз. Но ты больше не ударишь меня.
– Это почему же? Я теперь сильнее! Я могу…
Ася сделала малюсенький шаг навстречу юному магу и шепнула тихо-тихо, так, что услышал их только я: «Потому что это будешь ты. Не он ударит меня. Его нет. Больше не на кого списывать всю мерзость, что есть в тебе. Это будешь ты, милый… И… хочешь меня… ударить, к примеру, сейчас… ты». Даня пошатнулся, Альто поймал его, снова усадил на диван.
– Я ж говорю – в очередь, - Эдик скрестил руки на груди.
Ася, отдышалась и окинула восхищенным, радостным взглядом свою гостиную. Никто из ее друзей не выглядел счастливым, Илья отводил глаза, Эдик замыкался, отгораживался, отказывался принять происходящее, Альто, казалось полностью занят Даней, но в его лице читалась рассеянность.
– Так… только не надо говорить мне, что все произошедшее для вас – новость. Возможно, способ… который я выбрала… далек от идеала, но я никогда не скрывала, что я устала быть ведьмой. Почему… почему вы не можете принять мой выбор?
– Потому что это идиотизм, Настя. Прости. Мне надо осмыслить это. Увидимся.
Илья развернулся и зашагал по коридору на выход.
Альто повел Даню в уборную.
Эдик так и стоял, прислонившись к дверному проему.
– Что скажешь?
– Безотносительно именно ко мне?
– Как угодно.
– Знаешь, Сафина, теперь, когда ты больше не ведьма, тебе надо пересмотреть манеру общаться с близкими людьми, потому что ты ведешь себя, как первостатейная стерва, только, без всей этой магии, ты уже не так сильна… Вдруг кто-то захочет тебе вмазать? Как Дэн сейчас? Что ты, кстати, ему сказала? Он ведь почти хотел тебя в ту минуту?
– Вот это самое и сказала.
– А ведь я первый в этом списке... И? что ты ответишь мне? – Эдик мягко, по-кошачьи, отделился от стены, быстро преодолел расстояние между ним и Сафиной, завел ей локти за спину так, что она не могла двинуться. Он ждал хоть тень испуга в ее глазах, напрасно ждал, -Так ЧТО ты – без всех этих колдовских штучек – можешь ответить мне?
– Я тебя тоже люблю.
Эдька задумался на секунду, просчитывая варианты, а потом ухмыльнулся.
– Думаешь, мне снова будет больно? Если я обижу тебя?
– Почти уверена.
– А вот и посмотрим…

***
Жизнь длинная…

По городу шла ведьма…
Рефрен знакомый?
Да. Прошлый рассказ я заканчивал так же.

Итак, по городу шла ведьма. Асфальт под ногами в свете фонарей мерцал и переливался тонким слоем подмерзающей воды, каблуки отсчитывали ритм, зонтик-трость в ее руках железным наконечником иногда задевал бордюр или задорной дробью сшибал остатки листвы с придорожных кустов. Чечетку шагов в почти полной тишине слушать было некому – с оживленных улиц она убралась еще три квартала назад. Если б ведьма не заткнула уши маленькими гвоздиками наушников, она б поразилась, как четко производимые ею шумы попадают в такт со звуками этой ночи – лаем собак, мерной капелью остатков дождя с крыш и веток деревьев, шёпотом и завыванием ветра в водостоках, птичьим гомоном… но ведьме было не до того. Она не слышала и не видела этой ночи, даже более того – мелодий, специально для долгих прогулок скачанных в память телефона, она тоже не воспринимала…
Есть события, четко делящие жизнь на то, что было до… и случилось после. Свадьба, рождение детей, смерть близких, переезды, встречи с кем-то особенным, первый опыт отношений – эти вехи… они определяют нас… В жизни ведьмы их было столько… и хороших, и плохих, что и не сосчитать. Да она и забыла половину… возраст все-таки нешуточный. Столько поколений прошло мимо, рушились царства, возникали города, а она все жила… И вот теперь… встреча с юной колдуньей, которую она и за ровню себе не посчитала… очередная веха? Рубеж? И почему? Почему сознание восприняло тот маленький инцидент, как что-то, что может иметь значение?
«Я хотела тихо жить. Помогать людям. Делать добро. Немного тепла для себя. Может… завела бы любовника… Ничего такого… Но она спросила: «зачем тебе сила?» И что надо было сказать? Что мне двести с гаком  лет? Нужно было сказать правду, сказать что-то… что было бы правдой отчасти… чему эта девчонка могла бы поверить. «Я хочу вернуться домой» Это правда, но это невозможно. Девочка этого не знает. Я знаю, сестричка знает… все наши знают… все, кто еще жив… Однажды… был грех, я рассказала одной ведьме… только той давно уж нет. И все-таки Ася поверила безоговорочно. Ася… приятно произносить это имя. Звучит, как надежда… Она сказала: «В этом городе не смей охотиться. Это мой город, понятно?» Ничего не понятно. Почему? Я была здесь раньше. Это мое место… или уже нет? Почему, по какому праву? И… я ведь не распознала ее, даже когда воровала силу. Что она такое? Почему она меня узнала, а я ее нет? Дар мой – лишь призрак былого могущества, но я ни разу не встречала ей подобных в этом мире? В других тоже... Хотя… был один клан… надо поспрашивать… поговорить с сестренкой… Зои должна знать».
Ведьма посмотрела в небо и улыбнулась. «Я хочу вернуться домой, и похоже, у меня может получиться».



17.07.2014г.
Я все еще помню.