Улан-Батор

               
               
Девятого апреля 1957 г. на седьмые сутки после отъезда из Москвы наш поезд подкрался к перрону приграничной станции Наушки. Здесь нам предстояло пройти пограничный и таможенный контроль. Ощущение от предстоящего в первый раз пересечения священных рубежей Родины было достаточно сложным. Немного щемило сердце от неизвестности, беспокоило неясное будущее в незнакомой стране, а больше всего смущала некоторая неуверенность в своих силах - а ну как я не справлюсь с работой в сложных местных условиях.
Простояли мы на станции около трех часов и, наконец, тихо тронулись к последнему рубежу. В 13 часов 25 минут - этот момент я посчитал историческим и записал его в дневнике, мы с Надей пересекли границу. Паровоз тихо протянул состав по мосту через реку Селенгу и вот мы на чужой земле. Я с любопытством смотрел в окно на пробегающие мимо пейзажи. Они ничем не отличались от уже знакомого Забайкалья - те же безлесные зеленые сопки да мелколесье и кустарники в пойме реки.

Вскоре поезд снова начал сбавлять ход - мы въезжали в первый монгольский город с пограничным и таможенным пунктами - Сухэ-Батор. По вагону тихо и деликатно прошли монгольские пограничники в форме, очень похожей на нашу. Да и внешним видом они совершенно не отличались от привычных мне киргизов - такие же скуластые, смуглолицые, невысокие и с полным отсутствием признаков воинской выправки. Невольно пришла в голову мысль - и как только такой чахлый и сонный народец смог вселять ужас и парализовать волю десятков других народов, стоявших на более высокой ступени умственного и физического развития? Может за прошедшие семьсот лет они настолько выродились, что от их былого величия не осталось и следа? С этим мне еще предстояло разобраться.

На последнем отрезке пути от Улан-Удэ до Улан-Батора нашими соседями по купе была чета Мармулевых. Мы успели познакомиться с ними и получить некоторую информацию об особенностях жизни и работы в этой стране. Сведения оказались достаточно однобокими и касались, в основном, материальной стороны жизни. Николай и Лида, перебивая друг друга, рассказывали об изобилии и дешевизне промышленных и продовольственных товаров и о том, как хотелось бы им поработать здесь еще один-другой срок "пока не выставят". Выяснилось, что Николай работает в Геологическом управлении коллектором и, таким образом, мы с ним оказались коллегами. Однако мой "коллега", с присущей советским людям скромностью, обусловленной тотальной секретностью и запуганностью, избегал всяческих расспросов на интересующую меня производственную тему.

Десятого апреля в половине девятого местного времени мы, наконец, завершили наше долгое и утомительное путешествие. Вопреки отправленной из Москвы телеграмме, никто нас не встретил и мы со своими громоздкими чемоданами, по совету наших попутчиков, влезли в автобус, идущий в попутном направлении. На наш недоуменный вопрос об оплате проезда Николай только махнул рукой - "Скажете, что вы советские специалисты, приехавшие на работу в первый раз и у вас нет тугриков". Однако и этого не потребовалось - кондуктор не обратила на нас внимания и вскоре мы сошли возле городка Геологоуправления.

Оставив Надю и вещи в квартире Мармулевых, я тут же отправился в Управление к начальству. Где-то в глубине сознания еще теплилась мысль о том, что к приезду крайне нужного Управлению специалиста чуткие руководители заранее позаботились хотя бы о квартире. Я все еще продолжал переоценивать наших чиновников.
В приемной секретарша с любопытством посмотрела на молодого специалиста, приехавшего с Родины, и без лишних расспросов отослала меня в кабинет к руководителю Восточной Экспедиции Смирнову. На момент нашего появления полное наименование этой организации звучало так: Геологическая Экспедиция Акционерного Общества "Совмонголметалл".

Руководитель имел настолько заурядную внешность, что она совершенно не закрепилась в моей памяти. Он не поинтересовался ни тем, как мы доехали, ни в чем мы нуждаемся. Не расспрашивал он меня и о моей прежней работе. Лишь пробурчал нечто невразумительное о том, что Москва присылает людей вопреки реальной потребности на местах. Из этой реплики я понял, что меня здесь не ждали и я не очень-то нужен. Тем не менее, я здесь и с этим фактом придется считаться. Мы перешли к деловой части разговора. Инициативу мне пришлось взять на себя - я сказал, что приехал с женой, что для начала нам нужна квартира, аванс в местной валюте и некоторая определенность относительно моей предстоящей работы.

Смирнов по селектору пригласил в кабинет бухгалтера и своих заместителей по кадрам и быту. После короткого совещания и споров нам выделили комнату в одном из корпусов городка, выписали аванс в триста тугриков и сказали, что мне предстоит работать в должности прораба по горным работам в 255-ой стационарной партии, расположенной в трехстах километрах к югу от Улан-Батора. Добираться туда удобнее всего на экспедиционных машинах, поэтому мне следует договориться в гараже о том, чтобы в ближайшую ездку за мной заехали. Машины пойдут в партию через несколько дней, а пока мы можем обустраиваться на новом месте.
В заключение беседы я поинтересовался размером своего будущего жалования. Бухгалтер сообщил, что согласно штатному расписанию Экспедиции моя зарплата составит 1050 тугриков в месяц. Я не очень четко представлял себе реальное содержание этой суммы, но понимал, что на эту тему не принято спорить.
               
Одно из немногих положительных качеств социалистической системы заключалось в том, что она, выплачивая вам твердую и, как правило, не очень большую зарплату, дальнейшую заботу о минимальных человеческих потребностях принимала на себя. Воодушевленный тем, что больше мне не о чем беспокоиться, я с тремя сотнями "тугров" в кармане поспешил к жене, томившейся в ожидании новостей.

Так вышло, что выделенная нам комната оказалось в том же корпусе, где проживали Мармулевы. Комендант городка открыла наше будущее жилище, и мы с привычным разочарованием увидели ободранные обои на стенах со следами раздавленных клопов, грязные окна с лохмотьями зимней обклейки и голую лампочку под потолком. У стены стояла "полутораспальная" кровать с продавленной "варшавской" сеткой, у окна - стол и пара разномастных стульев. Нам в последующие годы приходилось неоднократно вселяться в квартиры, из которых выехали наши соотечественники, и каждый раз я поражался тому, в каком плачевном состоянии они их оставляют. То ли они сами жили в них как свиньи, то ли хотели доставить как можно больше неприятностей своим преемникам, но исключений из этого правила я не видел ни разу. Однако мы никогда не падали духом. В любом случае мы быстро приводили квартиру в состояние, соответствующее собственным представлениям о домашнем уюте.

Несколько слов необходимо сказать о том, что представлял собой городок советских геологов. Он состоял из восьми двухэтажных деревянных домов, расположенных по сторонам квадрата и создававших замкнутое внутренне пространство. Дома были соединены забором с одним выходом на улицу Сталина - одну из центральных магистралей монгольской столицы. Дома были того же, так называемого "алапаевского" типа, что и школа в незабвенном Октор-Кое. Наша комната находилась на первом этаже и входила в состав трехкомнатной секции. Таким образом, мы стали жильцами коммунальной квартиры и тем самым приобщились к многочисленной категории советских граждан, воспитываемых системой в духе коллективизма и коммунистического братства. Утешало лишь то, что наше пребывание здесь временно, а по возвращении мы рассчитывали получить некоторую материальную независимость и свободу выбора места работы и, в определенной мере, - жительства. Я отнюдь не собирался возвращаться на рудник, хотя, согласно положению, за мной сохранялось право на прежнюю должность и квартиру. По первоначальному соглашению нам предстояло прожить здесь три года, но через некоторое время этот срок, к моему удовольствию и к возмущению многих наших соотечественников, был сокращен до двух лет.

С деньгами в кармане мы почувствовали себя увереннее и, не откладывая в долгий ящик, решили на мир посмотреть и себя показать. Выйдя на улицу Сталина, мы пошли по направлению к центру. Вид этого "проспекта", названного в честь "величайшего гения всех времен и народов", вряд ли понравился бы покойному вождю. На всем его протяжении вплоть до центра стояли неопрятные серые высокие заборы из вертикально врытых в землю бревен, изредка прерываемые еще более высокими и не менее безобразными воротами, окрашенными выцветшей синей краской. На столбах ворот развевались линялые, когда-то красные, флажки, очевидно призванные символизировать лояльность зазаборных обывателей существующему режиму.

Недалеко от центра за высокой металлической оградой, перед которой росло несколько молодых, но не очень жизнерадостно выглядевших сосенок, мы увидели довольно приличный двухэтажный особняк европейско-советского стиля. Надпись на портале ворот извещала о том, что мы находимся возле дома-музея маршала Чойболсана и имеем возможность посетить его бесплатно. Мы уже были наслышаны о том, что кроме должности премьер-министра и звания дважды героя Монгольской народной республики он был еще и "сталиным" местного масштаба. Понижая голос до шепота, нам рассказывали о массовых репрессиях и уничтожениях людей разного ранга в этой и без того малонаселенной стране. К моменту нашего прибытия все население республики насчитывало менее 900 тысяч человек, проживавших на громадной территории, площадью более полутора миллионов квадратных километров. Было где развернуться наследнику Чингисхана!

За особняком бывшего вождя начиналась главная площадь столицы, вокруг которой по традиции были сосредоточены все правительственные, научные и культурные учреждения. Площадь в Улан-Баторе огромна, под стать обширным пространствам страны, и практически столь же пустынна. В центре на постаменте из массивных глыб серого гранита возвышается не очень внушительного вида бронзовый памятник Сухэ-Батору. Герой монгольской революции в национальном костюме и остроконечной шапке, напоминающей старинный шлем, вполоборота стоит в стременах маленькой встрепанной лошадки и взмахом высоко поднятой руки с камчой призывает трудящихся следовать за ним в светлое будущее.

По левую руку от памятника находится мавзолей Сухэ-Батора и Чойболсана. По архитектурному замыслу он почти не отличается от своего московского прототипа, разница лишь в том, что мумии монгольских вождей лежат в массивных каменных саркофагах и недоступны для всеобщего обозрения. В этом отношении монголы оказались то ли прижимистее московских коллег, учитывая дороговизну посмертного содержания двух трупов, то ли в этом проявилось свойственное народу отсутствие культа покойников, которых до последнего времени было принято просто выбрасывать в укромном месте на съедение четвероногим и крылатым хищникам.
За мавзолеем возвышается четырехэтажное здание Дома Правительства с шестиколонным портиком над входом. Через площадь напротив памятника располагаются здания Госуниверситета и Оперного театра. Справа в огороженном сквере находился клуб имени Ленина - место встреч и культурного времяпрепровождения советских специалистов, проживающих в республике. Замыкали площадь гостиница "Алтай" с рестораном и Почтамт.
               
После того, как я представил вам центральную часть города по состоянию на момент нашего прибытия, следует сделать небольшой экскурс в прошлое современной столицы братской Монголии. В конце XIX  века это место называлось Урга (ставка) и по существу было не городом, а разросшимся монастырем.  Здесь жил  глава ламаистской  церкви, “живой бог” – Богдо-Гэгэн, на поклонение которому стекались паломники всех стран, исповедовавших буддизм. Собственно столицей этот город стал в 1921 году после победы “народной революции”, вследствие которой, как нас учили, страна сделала гигантский прыжок  из феодализма прямо в социализм.
Однако  до Улан-Батора, что в переводе на русский означает Красный Богатырь, еще в  XIII веке в 450 километрах западнее  в долине Орхона  находилась  первая столица монголов – знаменитый Каракорум, или город «черных скал». Считают, что монгольской столицей этот город сделал Чингисхан в 1220 году, но и он не был ее фактическим основателем. Первопоселенцами тех мест были гунны, которые впоследствии были вытеснены уйгурами, передавшими монголам свою письменность и познакомившими их с основами градостроительства. (впрочем, на мой взгляд, и во второй половине ХХ века они в этом так и не преуспели).

Улан-Батор расположен в обширной межгорной долине на высоте свыше 1300 м. Со всех сторон его окружают горы, из которых самой знаменитой считается священная Богодо-Ула, замыкающая долину с юга. Вершина Богодо-Улы возвышается  над Улан-Батором на 1200 м. Ее склоны  покрыты лесом, представленным кедром, лиственницей, елью, а ниже – березой и осиной. У подножия Богдо-Улы протекает стремительная и светлая Тола (Зеркало), на берегах которой в XII веке стоял лагерем Чингисхан. Через эту долину в последующее время пролегла караванная дорога, связывавшая Восток с Западом, которую  уже в XVII освоили русские торговцы. 

До начала ХХ века Монголия находилась под управлением маньчжуро-китайской династии  Цин, которое документально было закреплено в период межплеменных распрей в Долоноре в 1691 году. Таким образом, маньчжурский император в течение более чем двух столетий был фактическим правителем Монголии, распространявшим в стране ламаизм – одно из течений древнейшей буддистской религии. Лама – священник и духовник простых аратов. Вплоть до Народной революции  число лам составляло до 20% от общей численности населения. Высшие ламы приравнивались к божествам – бурханам и им обязаны были поклоняться как «живым
богам ». По некоторым источникам  до революции  в Урге насчитывалось до пятисот храмов, большинство из которых были деревянными  и были снесены при строительстве нового Улан-Батора.

Побродив по пустынной, продуваемой ветрами площади, и полюбовавшись небольшой прелестной скульптурной композицией, изображающей юного всадника, укрощающего уросливого жеребенка, мы с Надей решили, что пора познакомиться с монгольской кухней. Ресторан был рядом, деньги и аппетит при себе - пора начинать солидную жизнь специалистов за рубежом. Меню, которое нам быстро принесла круглолицая молоденькая официантка, одетая по советскому стандарту с кружевной наколкой на волосах, было напечатано на четырех языках - английском, русском, китайском и монгольском. Мы заказали незнакомый китайский суп с какими-то моллюсками и хорошо известный по "общепиту" гуляш "по-венгерски". Просматривая меню, я с удивлением обнаружил в разделе холодных закусок волшебное слово КРАБЫ! Официантка подтвердила их наличие, и я не преминул заказать две порции, хотя Надя, как истинная жительница Центральной России, была к ним равнодушна, если не сказать больше.

Качество блюд не произвело на нас впечатления, а вот количественно они явно отличались от того, что предоставлял нам наш родной общепит. Без излишних церемоний наши гостеприимные хозяева вскрыли банку крабов, целиком, вместе с бумагой, вывалили на тарелку и поставили на наш стол. Дома этой дозы хватило бы по крайней мере на компанию не менее десяти человек. Гуляш тоже отличался обратными пропорциями - рядом с горсточкой риса, плавающей в жирной подливке, была огромная гора мяса. Один этот факт наглядно демонстрировал, что мы находимся в животноводческой республике. Запив все это изобилие бутылочкой крепкого сладковатого пива "Нийслелийн", что значит "Столичное", я пришел к выводу, что кормят здесь хоть и не очень изысканно, но сытно.

Основательно подкрепившись, мы    решили    проверить, действительно ли  здешние  магазины  так  богаты  промышленными товарами, как  нам рассказывали Мармулевы.  Недалеко от площади мы нашли приземистое двухэтажное здание,  в котором  размещался центральный универмаг,    хорошо   известный   всем   советским специалистам того времени под названием "Монценкооп". Мы вошли в обширное, мрачноватое  и не очень чистое помещение и начали его осмотр со второго этажа,  на котором размещался  отдел  одежды.

Взращенные на убогом ассортименте советских универмагов, мы были буквально потрясены изобилием товаров, висящих на вешалках, лежащих на полках, а то и просто на прилавках. Чего здесь только не было! Высочайшего класса и качества китайский шерстяной трикотаж фирмы "Дружба" - женские кофточки, тончайшей вязки свитеры, дамские костюмы "тройки" и "двойки", красиво расшитые платья. Глаза разбегались от разнообразия расцветок, фасонов и отделки. Рядом висели, довольно грубоватые, изделия местной промышленности - кожаные пальто, куртки и костюмы. Поражали своим изяществом и качеством товары из Венгрии, Германской Демократической Республики и других стран социализма. Габардиновые макинтоши, шерстяные и крепдешиновые плащи из Чехословакии и Китая так и просились на плечи советских граждан, замученных стандартными синими прорезиненными изделиями советской легкой промышленности. В отделе костюмов я увидел все, о чем мечтал на разных этапах формирования своих вкусов - от первых лет студенчества до солидного положения главного инженера рудника.

Конечно, мы ничего не смогли купить из-за малости суммы, которой располагали, но поняли главное - выбор вещей такой, какой не мог и присниться, а цены столь умеренные, что моя будущая зарплата позволяла нам ежемесячно приобретать несколько недурных вещей.
Признаться, мы были несколько шокированы тем, что какая-то занюханная Монголия живет на порядок богаче и дешевле нашей страны, которая объявила себя первой в мире державой нового и передового общественного строя. Мы побывали на выставке товаров из стран всего социалистического лагеря, в том числе и из СССР, и увидели то, о существовании чего дома и не подозревали. Первый раз в жизни я задумался над вопросом - если абсолютно неразвитая страна обладает таким высоким стандартом жизни, то как же тогда живут трудящиеся в развитых капиталистических странах? И почему советский народ, типичными представителями коего мы являемся, живет так скудно, несмотря на свой и мой, совсем недавно, героический труд?
               
На обратном пути домой мы старались более внимательно присмотреться к новому для нас миру, невольно сравнивая Улан-Батор с Фрунзе, а монголов с киргизами. Так выходило, что по всем показателям сравнение оказалось не в пользу первых.
Столица Монголии конца пятидесятых годов производила впечатление подлинного захолустья - отсутствие зелени в сочетании с безобразными серыми покосившимися заборами делало город неуютным и неопрятным. Заглядывая за ворота огороженных кварталов, мы видели либо убогие китайские фанзы, либо десятки монгольских юрт ("гэрь"), установленных на невысокие деревянные помосты, обнесенные завалинками. Юрты производили лучшее впечатление, чем фанзы, так как серый войлок был спрятан под белыми чехлами с красной окантовкой. Подобные кварталы явно преобладали над цивилизованной застройкой.

Неприглядное впечатление от столичных улиц усугублялось постоянно дующими ветрами, несущими по улицам столбы пыли и мелкий, всепроникающий песок. Несколько раз мы увидели под заборами и в тупичках безобразные, мумифицированные трупы собак со снятыми шкурами, очевидно использованными для практических целей. В одном месте мы обратили внимание на присевшую на корточки и мило беседующую парочку - мужчину и женщину. Сначала мы не поняли, чем они заняты, но когда они встали и начали подвязывать спущенные штаны, мы догадались, что они всего лишь отправляли свои естественные потребности, совершенно не стесняясь окружающих. Такого нам видеть еще никогда не приходилось.

Большинство жителей города были одеты в национальные одежды, напоминающие халаты, запахивающиеся на правую сторону и подпоясанные кушаком. Эти халаты, называемые "дээл", довольно практичны для местных условий. Зимний дээл подбит меховой подкладкой из шкуры ягненка. В зависимости от достатка дээл сшит либо из простой хлопчатобумажной "даллимбы", либо из атласа с бархатной орнаментированной набойкой. Монгол идет по городу в буквальном смысле "спустя рукава", которые опущены чуть ли не до колен. Этим восполняется отсутствие перчаток и рукавиц. Если ему надо поздороваться или взять что-то, он подбирает рукава гармошкой. Традиционный костюм дополняют сапоги "гутал" с загнутыми кверху носами на толстой белой кожаной или войлочной подошве и головной убор "малгай" типа мехового треуха. Очевидно, от этого слова возникло и распространенное кое-где на Руси выражение "малахай", обозначающее род бесформенной меховой шапки. Из европейских головных атрибутов многие мужчины и женщины отдают предпочтение фетровым или велюровым шляпам. Вначале нам показалось странным зрелище женщин, одетых в яркий дээл, громоздкие сапоги и увенчанных широкополой дорогой шляпой, но вскоре мы привыкли и перестали обращать внимание на это нелепое сочетание.

Непременной принадлежностью монгольских мужчин служит набор, состоящий из бронзовой трубочки с длинным деревянным чубуком и нефритовым мундштуком; расшитого кисета с тонко нарезанным табаком-"дунзой" и кремня с кресалом. Все это засунуто за кушаком на спине. За кушаком может быть заткнут и набор для еды, представляющий деревянный футляр, в котором находится небольшой нож и пара костяных палочек. Впрочем, большинство монгол предпочитают есть руками или пить пищу через край чаши.

Обратили мы также внимание на то, что монгольские женщины менее консервативны в одежде, чем мужчины. Видимо многие городские представительницы прекрасного пола интуитивно понимали, что национальная одежда не слишком их украшает, и поэтому стремились одеваться более изысканно, предпочитая европейские чулки и туфли вместо штанов и сапог. Кстати, о женщинах. Я обратил внимание, что среди монголок, особенно молодых, было много изящных и по-восточному красивых, со стройными фигурками и тонкими, продолговатыми лицами. В них ощущалось либо влияние чужой крови, либо улучшение породы, характерное для городских жителей во втором-третьем поколениях. Местные красавицы оставались верны традиционному дээл, так как яркий и блестящий шелк или атлас, преимущественно красных или оранжевых цветов, выгодно оттенял черные глаза и волосы и подчеркивал стройность и легкость фигуры.
               
Утомленные впечатлениями и событиями первого дня, мы зашли в магазин-"дэлгуур", чтобы купить что-нибудь на ужин. К сожалению, ассортимент продовольственных товаров не шел ни в какое сравнение с промышленными и был более чем скромным. Не было ни колбас, ни масла, ни сыров и в этом отношении он мало чем отличался от привычного вида отечественных магазинов. На полках мы увидели лишь консервы из СССР и Китая, но среди знакомых банок тушенки мы к своему удивлению обнаружили красивые коробки с фирменной надписью "Caspian Brand Caviar". В каждой коробке маслянисто поблескивала дюжина баночек с зернистой черной икрой! Рядом стояли баночки с изображениями красного краба "Снатка"! Вот где мы обнаружили те деликатесы, которые давным-давно исчезли с полок советских магазинов! Даже для нашего скромного бюджета цены на эти продукты оказались вполне доступными, и я не смог отказать себе в удовольствии немедленно купить того и другого.

Весьма разнообразным оказался набор коньяков и вин - от крымских и кавказских, до разнообразных водок и настоек. Отметить свой приезд и новоселье мы решили бутылкой местной "Нийслелийн архи" (Столичная водка) за 27 тугриков, взяли банку китайской свиной тушенки и маринованных огурцов.
На ужин мы пригласили наших знакомых Мармулевых, с которыми поделились своими первыми впечатлениями о стране, подтвердив справедливость их рассказов об изобилии промтоваров в местных магазинах. Тема была сразу же подхвачена Николаем, который с фанатичным блеском в глазах стал рассказывать о том, что в магазинчиках, расположенных в глубинке, добротных товаров еще больше, так как там они почти не пользуются спросом бедного местного кочевого населения - аратов. Разгорячившись от выпитой водки, он вдохновенно повествовал о том, как "задешево куплял кожаные польта и ноблеса". На мой вопрос, что такое "ноблеса" он ответил, что это такие красивые шерстяные одеяла с длинным волнистым ворсом, которые производятся в нашей стране, но которых в продаже там не бывает. Он даже повел нас в свою комнату, чтобы показать это чудо и, надо признать, что ничего подобного мне действительно прежде не приходилось видеть.

Так впервые мы стали свидетелями непонятной политики нашего государства, предпочитающего создавать незаслуженные блага для чужого народа за счет собственного, а также того алчного "вещизма", который возбуждается в наших людях за границей при виде этой вопиющей несправедливости. Впрочем, я не слишком осуждал наших людей за то, что, прожив всю жизнь в нищете, они стремятся использовать представившуюся возможность для того, чтобы "прибарахлиться" и сменить надоевшие телогрейки, кирзовые сапоги и лоскутные одеяла на более изысканную одежду и те же "ноблеса". Более того, мы с Надей тоже поставили перед собой аналогичную цель не столько потому, что отечественные магазины были скудны, сколько из соображений меньшей материальной зависимости после своего возвращения в Союз. Забегая вперед, скажу, что два года пребывания в Монголии действительно позволили нам обеспечить себя всем необходимым, по крайней мере, на десять последующих лет. Отрицательная же сторона возможностей, открывающихся за границей для советских граждан, состоит в том, что, в конце концов, приобретение вещей для многих становятся самоцелью. К счастью, нам этого удалось избежать.
               
Десять дней я ожидал оказии, чтобы добраться до места своей будущей работы. За это время мы сходили в посольство и в консульском отделе обменяли свои заграничные паспорта на простые справки о том, кто мы такие. Сильно ограниченные в средствах, мы тратили их только на самое необходимое, но все же пару раз позволили себе сходить в кино. Впечатления от посещения центрального кинотеатра оказались более яркими, чем от самих фильмов советского производства, демонстрировавшихся без дубляжа и даже субтитров. Городское население в большинстве своем достаточно владело русским языком, но, насколько я понял, публику интересовало не столько содержание картины, сколько само действие. Видели бы советские режиссеры и постановщики, с какой детской непосредственностью здешние зрители воспринимали все, что происходило на экране!

По ходу действия в зависимости от остроты сюжета зал то дружно взрывался аплодисментами, то издавал вопль ужаса, а то все зрители сочувственно цокали языками. Нас восхищали простота и энтузиазм восприятия, напоминавшие советских зрителей тридцатых-сороковых годов. Однако удовольствие от посещения кинотеатра значительно отравлялось царящей в зале атмосферой - не в переносном, а в физическом смысле. Мы буквально задыхались от испарений немытых тел, густого запаха прогоркшего бараньего жира, влажной овчины и газов, испускаемых зрителями в соответствии с рекомендациями восточной медицины. Старожилы, узнав о наших впечатлениях, сказали, что ходить следует только в клуб им. Ленина, куда монгол не пускают.