Жизнь в ГРП

               
               
В конце мая по рации пришло сообщение из города, что Надя тяжело заболела и просила меня приехать. Встревоженный, я на другой же день через Хара-Айраг выехал в Улан-Батор. Надя встретила меня сильно похудевшая, но вполне жизнерадостная. Она успела кое-что приобрести, была одета в красивую китайскую кофточку и выглядела в ней весьма и весьма привлекательно. Пожалуй, я впервые понял, что значит для женщины красивая и модная одежда. Ведь в нашем милом государстве все еще господствовала нелепая мораль о необходимости быть скромными и непритязательными в быту. В результате среди трудящихся масс преобладали: у мужчин - телогрейки и кирзовые сапоги, а у женщин - черные плюшевые кацавейки и резиновые сапожки. И только в театр женщины старались приодеться понаряднее: в строгие, преимущественно черные, платья из панбархата и лакированные туфли, а мужчины - в мрачные "выходные" костюмы.

Униформа на теле и конформизм в сознании грозили превратить наших людей в бессмысленных роботов и, надо признать, партия в этом значительно преуспела. Много еще понадобится времени, для того, чтобы на смену советскому коллективизму пришел "западный" индивидуализм. Его стойко поносили все средства массовой информации, но я твердо убежден в том, что своими культурными и научно-техническими достижениями современное человечество обязано гениальным и талантливым личностям, а не организованной толпе. Недаром наше "самое передовое в мире государство" так и не смогло предложить человечеству ни одного полезного в повседневном быту изобретения - разве что автомат Калашникова. Но я отвлекся.

Не дав мне, как следует, опомниться с дороги, Надя стала хвастаться своими первыми покупками на мою первую зарплату. Она показала довольно много красивых и добротных вещей, и я вынужден был признать, что ее вкус и практическая сметка достойны всяческих похвал. С тех пор я полностью на них положился и на всю жизнь доверил жене распоряжение нашими финансами.
В обратный путь мы уже ехали вдвоем. Я вез жену в собственную "квартиру" и слегка побаивался того впечатления, которое произведет на нее суровая пустыня, заброшенная в ней партия и мое жалкое жилище, пахнущее новой фанерой и кошмой. Но я все еще плохо знал свою жену. Знакомая с экспедициями и палатками, она нашла наши бытовые и природные условия вполне сносными, быстро со всеми перезнакомилась и стала в партии своим человеком.

В связи с ее приездом мне немедленно пришлось решать проблему нормального ночлега. Даже в средине лета ночи в Гоби бывают очень холодными, а кошмянка считалась летним домиком, и никакого отопления в ней предусмотрено не было. Спальный мешок для двоих не приспособлен, спать же в отдельных мешках - тоже вроде бы не совсем удобно. Можно, конечно, накрутить "козла", но по опыту карьера я знал, что он будет иссушать и без того сухой пустынный воздух и, к тому же, выжигать из него кислород. Пришлось мне заняться рационализацией. Я взял мощную киловаттную лампу, опустил ее в цинковое ведро, закрыл крышкой и поставил под кровать. В домике стало тепло, уютно и можно было спать в человеческой постели, а не в овчинных мешках. Так решались в полевых условиях элементарные человеческие проблемы.

Питались мы с ней в ресторане "У Кеши", так как завести собственную кухню было невозможно по причине отсутствия необходимых продуктов, но все же, когда общественный котел слишком уж надоедал, Надя ухитрялась приготовить что-нибудь на самодельной печурке, сложенной возле дома. На этот случай у нас снаружи кошмянки висела освежеванная баранья туша. Воздух в Гоби настолько чист, сух и стерилен, что мясо совершенно не портилось, а лишь слегка провяливалось.

Я уже говорил, что мясо в Гоби было баснословно дешевым, а наш завхоз Шархуу регулярно закупал у аратов баранов и с необычайной ловкостью за считанные минуты мог зарезать и освежевать чуть ли не целое стадо. Я как-то наблюдал за процедурой забоя овец и хотя зрелище было не из приятных, но оно поразило меня своеобразием приемов и условностей, о которых все же необходимо рассказать.
По канонам буддийской религии запрещается осквернять землю кровью и для того, чтобы обойти это требование, монголы изобрели оригинальный, но довольно жестокий способ умерщвления животных. Однажды вечером Шархуу привел сразу шесть овец и должен был зарезать их до захода солнца - таково одно из условий, которое тоже полагается соблюдать достаточно строго, ибо в противном случае вам никогда их больше не продадут. Овцы стояли, тесно сбившись в кучу, и безропотно ждали своей участи. Шархуу ловким движением опрокидывал очередную жертву на спину, прижимал горло левым коленом, а правой ногой придерживал ее задние ноги. Затем острым ножом ниже грудины он делал небольшой надрез, запускал руку внутрь бьющейся и хрипящей овцы, добирался через диафрагму до сердца и одним движением отрывал аорту. Все! Вся операция длилась не более минуты, и при этом не было пролито ни капли крови. Стоящие тут же товарки с выражением дикого ужаса в глазах наблюдали за гибелью подружки, но даже не пытались бежать. Покончив таким образом со всеми, он не менее ловко приступил к разделке туш. Сначала он слил из них кровь в специально подготовленный таз, затем отрезал головы и выбросил их собакам, терпеливо ожидающим своей доли. После этого с помощью кулака и лишь изредка помогая ножом, столь же ловко содрал шкуры. Не прошло и часа, как все было кончено.

Кстати, мясо монгольских овец, питающихся грубыми степными травами, по вкусовым качествам сильно уступает киргизской баранине. Оно жестко, волокнисто и не обладает тем приятным и специфическим вкусом и ароматом, как у животных, вскормленных на высокогорных альпийских лугах.
               
В средине июня в стране нашего проживания проходили выборы в аймачные советы. По традиции, дабы скрасить унылую процедуру перекладывания бюллетеней со стола комиссии в урны руками "избирателей", была организована обширная развлекательная программа. Если в Союзе в такой день с шести часов утра гремели оркестры, агитаторы расталкивали спящих избирателей, а буфеты пытались поднять их дух продажей дефицитных продуктов, то здесь в пустыне все было организовано гораздо скромнее и естественнее.
Со всех окрестностей целыми семьями съезжались к нам в лагерь араты. Зрелище было достаточно красочным и романтичным - в традиционных ярких дээл, в сапогах с загнутыми носами, остроконечных шапках или велюровых шляпах, на лохматых долгогривых лошадках наши многочисленные гости напоминали мне картинки из учебников истории о нашествии Батыя на Русь. Некоторые мужчины были вооружены карабинами и мелкашками, а за плечами у других я, к моему удивлению, увидел старинные луки и колчаны со стрелами. Предстояли соревнования по стрельбе из всех этих видов оружия.

После короткого обращения сомонного (районного) дарги к избирателям и скорого дружного голосования, начались культурно-массовые мероприятия. Участники и зрители сгруппировались в кружки по интересам. В одном месте пожилые люди сосредоточенно слушали, исполняемую под тихий аккомпанемент "морин хур"- инструмент, отдаленно напоминающий двухструнную виолончель с грифом в виде тонко вырезанной лошадиной головы, переливчатую, на однообразных горловых модуляциях, песню всадника, неторопливо едущего по бескрайней степи. Эта мелодия понравилась мне своей выразительностью, хотя запомнить ее или напеть европейцу практически невозможно.

В сторонке от лагеря расположились стрелки. Из карабинов стреляли по консервным банкам с расстояния 100 метров, из мелкашек - на 25 метров по кусочкам сахара-рафинада, из луков - по мишеням, установленным в 50 метрах. Из винтовок стреляли практически без промаха, из луков - похуже. Видимо, историческая память о былых походах сохранила уважение к этому, когда-то страшному, оружию, но теперь навыки его применения были утрачены. Я хотел купить монгольский лук в качестве сувенира, но вынужден был отказаться от затеи не столько из-за высокой цены (250 тугриков), сколько из-за его больших размеров.

Самым оживленным местом празднества был ровный участок между холмами, на котором были организованы скачки на 20 километров. Нас поразило, что в качестве жокеев выступали мальчики от 7 до 12 лет. Их уверенная посадка была настолько естественной, что лошадь и всадник, казалось, составляли единое целое вроде кентавра.
Мы пришли на скачки к самому финалу. Несмотря на легкость всадников, лошади пришли к финишу в пене и еле волоча ноги. Некоторые не смогли взять дистанцию и сошли. Всадники выглядели немногим лучше, и чувствовалось, что они держатся в седле из последних сил. Пара лошадей вообще пришла без седоков, свалившихся где-то в степи. Обеспокоенные родители бросились на их поиски.

В обстановке всеобщего праздничного настроения нам тоже захотелось поддержать спортивную честь своей страны. Для начала не очень стройно, но зато громко, мы спели "Катюшу", сорвав дружные аплодисменты избирателей, потом приняли участие в легкоатлетических соревнованиях. Если отнести эти соревнования к международным, что, в сущности, так и было, то команда Советского Союза выиграла все призовые места. Надя взяла первый приз в беге на 500 метров - кожаный кошелек с 25 тугриками. Я с результатом 4,2 м занял второе место в прыжках в длину, уступив пальму первенства более спортивному Сапронову. В прыжках в высоту среди женщин рекорд поставила Пана Сединкина, приехавшая в партию накануне торжеств. Наша волейбольная команда, в которую не вошел только старик Басанский, во всех играх победила монгольскую с большим счетом. Мы имели все основания гордиться своими импровизированными достижениями.
               
Казалось все шло очень хорошо. Степняки вели себя достойно и сдержанно, но наш рабочий класс, состоявший из представителей люмпенизированных слоев городского и сельского населения и, к тому же, разных национальностей, к вечеру успел основательно набраться. Особую опасность представляла городская молодежь, проживавшая в большой, на 20 мест, армейской палатке в самом центре лагеря. У агента, разбившего свою юрту на окраине, они купили архи и, будучи не очень опытными в потреблении крепких напитков, перепились. Скандал начался с того, что наш дизелист, обслуживавший электростанцию ЖЭС-60, маньчжур На-Цунли тоже успел изрядно захмелиться в компании соотечественников - Кеши и Мунг-Тахтоха. Кеша по-стариковски тихо отправился спать, а эти двое бродили по лагерю, пока не нарвались на монгольского парня с явными признаками заматерелой неприязни к китайцам. Надо сказать, что антипатия к китайцам у монгол впитывалась едва ли не с молоком матери и для этого были достаточно весомые основания, о которых я расскажу несколько позже.

В тот раз монгол прицепился к Мунгу и в знак наивысшей степени презрения стал плевать ему под ноги и что-то кричать. Таким способом, заменяющим аристократическую перчатку или более демократичную пощечину, здесь требуют сатисфакции. Стороны довольно долго препирались, не решаясь перейти к активным действиям, но вмешался более пьяный и агрессивно настроенный На-Цунли. Он схватил парня за шиворот и с силой бросил его на землю. Вызов был принят, после чего с невероятной скоростью в полутьме закрутился клубок разгоряченных и озлобленных людей.
Пока продолжалась стихийная схватка, из толпы вырвался разъяренный маньчжур и куда-то исчез. Через несколько мгновений он появился снова с топором на длинной ручке и бросился в толпу. Дело принимало скверный оборот. Мы с Тихоновым решили, что следует вмешаться. Анатолий бросился ему навстречу, полагая, что На-Цунли не посмеет поднять руку на своего непосредственного начальника. И действительно, маньчжур остановился с высоко поднятым топором. В этот момент я успел подскочить к нему сзади и вырвать топор. Мужик посмотрел на нас воспаленными глазами и, что-то пробормотав, ушел в свою юрту.

Едва нам удалось погасить очаг межнационального конфликта, как рядом вспыхнул самый натуральный пожар - загорелась большая палатка. Никогда не предполагал, что брезент способен гореть так жарко и стремительно. Буквально за несколько секунд палатка превратилась в огромный пылающий костер, из которого доносились дикие вопли. В ужасе все бросились к ней, но чем мы могли помочь несчастным? В лагере не было никакого противопожарного инвентаря, а вода была в единственной цистерне, да и та находилась возле столовой в нескольких десятках метров от пожарища. Однако долго ломать голову не пришлось - пожар прекратился так же внезапно, как и возник. Все, что могло сгореть - уже сгорело. На пепелище тлели одеяла и спальные мешки и среди них копошились и стонали те, кто к этому времени успел расположиться на покой. Больше всех пострадал молодой парнишка Алтангэрэл (Золотой свет). Разгоряченный выпитой водкой, он спал поверх мешка в одних трусах, и горящая парусина накрыла его целиком. Он стоял среди пожарища весь красный от ожогов и трясся от озноба и страха.

Пока все бестолково метались, не зная с чего начать спасение потерпевших, инициативу взяла в свои руки моя супруга - прирожденный, но, увы, не состоявшийся врач, так же как я - геолог. Она убежала в кошмянку и вернулась с баночкой синтомициновой эмульсии, которую и вымазала на страдальца. Однако поверхность ожога была такой обширной, что под правой рукой кожа оказалась необработанной. На другой день всех пострадавших отправили в Ундэр-Хан в фельдшерский пункт, а оттуда - в столицу. Впоследствии Алтангэрэл приходил к нам и благодарил ее за спасение, так как врачи сказали ему, что если бы не своевременное вмешательство, то он бы погиб от заражения крови. И только на том месте, где мази не хватило, на боку остался страшный стянутый рубец.
               
Не прошло и месяца после этих событий, как приблизились еще одни торжества. На этот раз встречали "Наадам" - самый большой и всенародно почитаемый праздник. Он начинается 11 июля и длится три дня. Каждая власть - феодальная или социалистическая, использовала и пропагандировала его в своих интересах. Народ в этом празднике больше всего привлекает его продолжительность и обилие кумыса. Из соседнего Хэнтейского аймака к нам приехали представители администрации и любезно пригласили нас принять участие в торжествах. Наш коллектив вновь раскололся. Некоторые, воспользовавшись тремя днями отдыха, уехали в город. Мы с Надей решили поближе познакомиться с бытом народа и поехали в Баян-Мунх - центр сомона, входящего в состав аймака. С нами поехали супруги Сединкины и несколько рабочих, которых мы строжайшим образом предупредили, что если они позволят себе еще раз напиться как на выборах, то все немедленно будут уволены.

Нас, как знатных гостей, приветствовал в окружении свиты сам дарга сомона. Дарга и его окружение резко отличались от своих подданных. Это были не очень крупные мужчины выше средней упитанности с гладкими, холеными и почти белыми лицами. Все они были одеты в строгие, английского покроя, костюмы из высококачественных тканей типа модного в то время трико "Метро" и "Ударник", о каких большинство советских людей могло только мечтать. На всех были прекрасные велюровые шляпы, совершенно не соответствующие окружающему пустынному ландшафту. Лица их носили отпечаток высокомерной усталости и отстраненности от надоевших церемониалов общения с массами - картина до слез знакомая по аналогичным мероприятиям на далекой Родине.

Выполнив официальную часть, дарга тут же запросто посетовал на то, что сомон беден и попросил нашего Ивана Кириленко сгонять на своем ЗИСе за кумысом для празднества. В кузов погрузили огромную деревянную бадью ведер на сто и Иван уехал куда-то в степь. Вскоре он вернулся. Бадья была почти полной, рядом с нею стояло несколько ящиков архи и обреченно выглядывало с дюжину баранов, для которых участие в торжестве обещало принять не самые лучшие формы.
Пока разделывали баранов, дарга и его свита пригласили нас в большую белую юрту для открытия официальной части празднества. Выпили, как водится, за дружбу народов МНР и СССР, за Хрущева и Цеденбала, за революцию, принесшую свободу монгольскому народу и позволившую ему сделать грандиозный скачок от феодализма к социализму, минуя стадию капитализма и т.д.

Наконец официальная часть закончилась, мы вздохнули с облегчением и направились в степь, где к тому времени уже шли разнообразные состязания. Мы вновь стали свидетелями финала скачек на длинную дистанцию, но на этот раз процедура чествования победителей была более торжественной. Пожилой монгол речитативом пел хвалу десятилетнему чемпиону, одновременно поливая кумысом гриву и круп взмыленной лошади. Затем он напоил из чаши всадника, после чего отпил сам. Только после этого победитель переходил в объятия гордых и счастливых родителей.

В этом своеобразном ритуале нельзя было не заметить свойственного аратам глубокого почитания своего первого друга - лошади ("морь"), которая была для него не только главным транспортным средством, но и источником любимого напитка. Монгол без лошади уже не монгол. Даже в гости к своему ближайшему соседу, юрта которого стоит в какой-нибудь сотне метров, арат непременно приедет на коне. А как он едет! Седло и посадка монгола коренным образом отличаются от тех, которые мне приходилось видеть прежде. Монгольское седло совершенно непригодно для езды сидя. В нем всадник не сидит, он стоит в стременах, прямой и слегка наклонившийся вперед. В силуэтах небольшого полудикого коня с крупной головой и длинной гривой и прямо стоящего всадника ощущается слитность и целеустремленность. Я не видел, чтобы монгол пускал лошадь вскачь, она бежит быстрой плавной рысью, распустив, колеблющийся в такт бегу, хвост. Если монгол собрался совершить дальнюю поездку, рядом бежит вторая оседланная лошадь для подмены. Периодически хозяин отпускает коней на отдых в табун, а себе ловит свежих. За время такого отпуска лошади успевают привыкнуть к свободе и не очень охотно возвращаются под седло. Их отлавливают с помощью петли на конце длинного гибкого шеста. Монгол никогда не унизит своего друга черновой работой. Для этого у него есть верблюды и сарлыки (яки). Каждый арат в то время имел от одного до полутора десятков лошадей, несколько десятков овец, две-три ледащих коровенки и несколько огромных двугорбых верблюдов для перевозки юрт и домашнего скарба при перекочевках.

Новым для нас зрелищем оказалась вольная монгольская борьба. Соперники вышли в круг болельщиков в плавках, расшитых узорами крепких нарукавниках, соединявшихся на спине полосой плотной ткани, и в сапогах-гуталах. Сначала они довольно долго большими скачками носились по площадке, плавно размахивали руками, как бы имитируя полет орла, и демонстрировали зрителям свою мощь и мускулатуру. Затем рефери назвал их имена и прошлые победы, после чего борцы приступили к состязанию. Соперники долго и осторожно ходили по кругу, пожирая друг друга глазами и выжидая благоприятного момента для атаки. Схватка происходила стремительно и в ней допускались любые приемы, лишь бы свалить противника на землю. После этого объявлялся победитель, который опять долго и радостно парил по арене под восторженные крики болельщиков.
               
На следующий день с утра вновь состоялся короткий официальный прием, после которого мы вместе с хозяевами предались чревоугодию. Наадам - это в подлинном смысле праздник кумыса. Пьют его в невероятных количествах и напиваются им допьяна. Во всяком случае, мне неоднократно приходилось видеть аратов опьяневшими, при этом к водке они в большинстве случаев относились весьма сдержанно. Мы тоже отдали должное этому пенному и терпкому напитку, но я никак не мог выпить его больше литра - желудок откровенно протестовал.

После обильных кумысных возлияний на столах появилось огромное количество вареной баранины и говядины. Не стоило бы описывать эту часть трапезы, если бы не одна особенность приготовления мяса по-монгольски, с которой я столкнулся впервые. Мясо, которое нам подали на больших деревянных блюдах, было полусырым  и  почти  не соленым.  Внутренние части больших кусков и около костей были красными и сочились кровью.  Вначале я  подумал,  что в спешке хозяева не доварили его,  но сидевший рядом монгол,  хорошо владевший русским языком,  объяснил  мне, что недоваренное и недосоленное мясо - это суровая неизбежность кочевого  образа  жизни.  Только  такой  способ   приготовления позволяет  сохранить  в  одном  из  основных  продуктов питания нужные для организма витамины.  Недостаток же соли в пище позже компенсируется соленым чаем.

Во время поездок по участкам мне приходилось часто посещать юрты аратов, встречающиеся на пути. Эти юрты появлялись также внезапно, как и исчезали. Смена обстановки происходила чуть ли не каждые несколько дней. Шофера, хорошо знавшие местные обычаи, при появлении нового кочевья обязательно заезжали к нему. Араты очень гостеприимны и приветливы. Они рады каждому новому человеку, даже если он не в состоянии рассказать им свежие новости на их родном языке. Они просто радуются встрече, общению и возможности угостить нового человека. Во всяком случае, так было в пятидесятых годах. Не уверен, что эти добрые обычаи сохранились до наших дней.

Гостей сажают на почетное место напротив входа в юрту, хозяин усаживается слева. Хозяйка начинает суетиться с угощением, и все, что бы она вам не предложила, передается через руки хозяина. В один из первых таких визитов я был шокирован невероятной грязью того, из чего мне приходилось есть и пить. Прежде всего, нам предложили кумыс. Его подавали в красивых деревянных чашах вроде больших пиал, выточенных из корня какого-то дерева с узорами наподобие карельской березы и окованных по краю почерневшим чеканным серебром. Видимо эти чаши являются семейной реликвией, переходят из поколения в поколение и имеют достаточно старинный вид. Чаши эти никогда не моют, что вполне естественно для безводной степи, но в одну из поездок сопровождавший меня монгол, немного знакомый с нашими обычаями, попросил хозяйку, прежде чем наливать кумыс, вытереть мою чашу. Хозяйка радостно и согласно закивала головой, взяла вафельное полотенце, больше похожее на солдатскую портянку после многокилометрового марш-броска, и стала старательно протирать им чашу. Уж лучше бы она этого не делала! Мне понадобилось собрать в кулак всю свою волю, чтобы выпить весь кумыс и при этом еще изобразить на лице удовольствие от угощения.

Немытая чаша это еще не самое тяжкое испытание. Перед тем как налить кумыс из большого кожаного бурдюка, его перемешивают мутовкой. В результате сверху в чаше плавает множество мусора в виде хлопьев, волосков и чего-то, подозрительно похожего на частички аргала. Никого эти добавки не смущают - их просто сдувают к противоположному краю чаши. Когда же вы допиваете чашу до дна, то на осадок лучше не смотреть, чтобы вас, как говорил Зощенко, - "не вытошнило".

В то время как мы наслаждались кумысом, хозяйка активно готовилась угостить нас более существенно. Я, было, попытался протестовать против обеда, но шофер резонно заметил, что на участке столовой нет, и нам все равно придется утолять голод у кого-нибудь из рабочих. Кумыс, несмотря на все неприятности, связанные с его употреблением, слегка ударил в голову и разжег аппетит. Я согласился и стал наблюдать за хозяйкой, хлопотавшей возле жестяной печурки. Она внесла целую корзину аргала, быстро разожгла его, поставила на печку казан и плеснула в него воды. Пока вода нагревалась, женщина придвинула низенький круглый столик и принялась резать маленькими кусочками вяленое, не очень аппетитно пахнувшее, мясо. Когда вода закипела, она бросила в казан мясо и стала замешивать на столике лапшу. Периодически она руками подбрасывала в печку сухой помет из корзины и тут же, как ни в чем не бывало, продолжала месить тесто, даже не пытаясь вымыть или хотя бы вытереть руки. Я с ужасом наблюдал за ее действиями и думал о том, ЧТО мне вскоре придется употреблять в пищу.

После того, как мы поели этого варева, хозяйка, орудуя квачом из конского хвоста на палке, сполоснула казан, налила в него воды, вскипятила и заварила зеленого чая, наструганного от большого брикета. Затем она добавила в напиток молока, коровьего масла, всыпала щепоть соли, разлила по чашам и подала нам. Стиснув зубы, и не обращая больше внимания на "особенности" монгольской кухни, я выпил густой, жирный и соленый напиток и, вопреки ожиданиям, остался цел и невредим.
Мне много раз приходилось бывать у этих радушных людей. Я довольно быстро перестал обращать внимание на антисанитарные условия приготовления пищи и за два года, прожитые в этой стране, почти полностью утратил чувство брезгливости.
Я рассказал об этих тонкостях местного быта отнюдь не для того, чтобы высмеять его. Простые кочевники, при всем их желании, все равно не смогли бы соблюдать правила гигиены в пустыне, где нет рек и озер, где расстояния между колодцами измеряются десятками километров и воду, которую арат привозит на верблюде в бурдюке или молочной фляге, приходится использовать только для приготовления пищи.

Кстати о воде. Мы в партии не хотели покрываться коростой и поэтому решили устроить баню. Несколько дней на краю степного овражка мы сооружали этот объект, в котором даже предусмотрели парное отделение с каменкой. Наконец состоялось ее торжественное открытие. Ввиду малости размеров, мылись в ней по двое. Первыми пошли наши старожилы - Басанский с Сапроновым. Что-то в парном отделении было сделано не совсем удачно, так как при каждой поддаче воды на каменку, вместе с паром поднимались клубы дыма и копоти. Сначала из парной слышался натужный кашель и какие-то выкрики, затем дверь с треском распахнулась и показалась страшная образина, в которой мы едва признали своего шефа. Его длинное, с резкими чертами, лицо было в саже, сверкали только золотые зубы и воспаленные глаза. Увидев его, я не мог удержаться от хохота - он был поразительно похож на Мефистофеля. За ним прямиком на улицу выскочил Мишка, повалился на траву и стал кататься, отплевываясь и матерясь.
Первый блин комом! Мы провели ревизию, и вскоре наша баня стала не хуже деревенской "по-черному". В ней даже пытались мыться монголы, но, не выдерживая горячей воды и парного духа, они приходили после того, как баня остывала. Между прочим, монгольские женщины в баню ходили гораздо охотнее мужчин.