В партии перемены

               

В партии назревали перемены. Из столицы пришла радиограмма с предписанием явиться в Улан-Батор для возвращения на родину троим из наших сотрудников - Панасюку, Тихонову и Фокееву. Состоялись скромные проводы, во время которых Басанский сказал нам, что тоже готов к отъезду и только ждет приезда нового монгольского дарги, чтобы сдать ему дела. Мы загрустили, так как согласно народной мудрости - не желай нового султана - знали, что любая перемена власти не сулит подчиненным ничего хорошего. Кроме того, за это время все успели притереться друг к другу и чувствовали себя вполне комфортно в сложившемся психологическом климате.

Наконец пришла радиограмма с просьбой прислать в Хара-Айраг машины к поезду для встречи нового пополнения. И вот они явились. Из кабины первого ЗИСа, к нашему удивлению, медленно и с большим достоинством спустилась представительная дама бальзаковского возраста с весьма выпуклыми формами. Она свысока, но с явным любопытством оглядела встречающих и стала ждать остальных попутчиков, выпрыгивающих из кузова. К ней подошел мужчина сорока с лишним лет с парнем лет восемнадцати - целая семья! Из кабины другой машины степенно вылез моложавый, городского вида монгол. В сопровождении Басанского вся компания приблизилась к нам и представилась: новый дарга партии Цоодол, главный инженер партии Иван Матвеевич Матросов, его супруга Наталья Михайловна и сын Володя.

Однако это было еще не все. Нам представили также нового механика партии Владимира Петровича Кузнецова с супругой Людмилой, участкового геолога Дмитрия Кувшинчикова с супругой Фёклой (Феней) и человека без определенной должности - Анатолия Колбаса. Как выяснилось, этот десант был выброшен в Гоби в результате энергичных действий Никиты Хрущева по ликвидации отраслевых министерств и реорганизации управления народным хозяйством на основе создания совнархозов. Все наши новые коллеги совсем недавно занимали более или менее удобные кресла в Министерстве цветной металлургии и в ходе его разгона предпочли уехать на два года в Монголию, чем сопровождать в Красноярск своего бывшего министра Петра Фаддеевича Ломако, возглавившего тамошний совнархоз. Они поступили мудро, ибо по положению после окончания загранкомандировки им обязаны были либо предоставить прежнюю должность, либо - равноценную. Главное - за ними сохранялись квартиры и прописка в Москве. Думаю, что их прозорливость распространялась еще дальше - после снятия Хрущева его реформы были похерены, а министерства возрождены. Во время одной из своих научных командировок в 1970 году в отделе Главного энергетика МЦМ СССР я увидел Люсю Кузнецову, которая поведала мне, что ее супруг Володя работает там же, но, к сожалению, в данный момент находится в отъезде. Это были ярчайшие представители несгораемого и непотопляемого клана российских чиновников.

Главный инженер партии, которому Надя тут же присвоила подпольную кличку Жан, оказался на редкость активным и суетливым человеком. Целыми днями этот гипертоник носился по объектам и покрикивал на всех, требуя высокой производительности труда и строгой дисциплины. Невозмутимые монголы смотрели на него с недоумением и никак не реагировали. Тогда он стал требовать от Цоодола применения санкций к нерадивым, на что тот с мягкой улыбкой, как бы виновато извиняясь за свой народ, изрек - Иван Матвеевич, напрасно требовать от людей того, что противоречит их образу жизни. Настоящий монгол никогда не спешит.

Я присутствовал при этом разговоре, состоявшемся у края канавы, на дне которой неторопливо ковырялись двое рабочих. Я уже успел усвоить этот мудрый принцип, но впервые услыхал его из уст монгола. Это изречение впервые заставило меня задуматься над тем, что наше вечное беспокойство за план, показатели и обязательства представляются этим "героям пустынных горизонтов" мышиной возней, не стоящей внимания уважающего себя мужчины. Я склонен считать это откровение одним из важнейших уроков, полученных мною в этой стране, и которому я, по мере возможности, старался следовать в дальнейшем.
               
Механика Володю Кузнецова я вначале посчитал своей правой рукой в делах более надежной работы нашего небольшого машинного парка, однако вскоре убедился в полнейшем отсутствии у него профессиональных знаний. Это был мужчина немногим более тридцати лет, высокого роста, с мягкой женственной фигурой, круглым румяным лицом и седой шевелюрой. И внешне, и по характеру он был типичнейшим порождением московского чиновничьего аппарата, из тех мелких клерков, которые целыми днями толкутся возле туалетов или на лестничных площадках своего офиса, курят, сплетничают или обсуждают международную обстановку. Эта публика знает всё о всех и на основе этой осведомленности я узнал от Володи, что до перехода в аппарат министерства Жан работал в системе ГУЛАГа МВД СССР и был начальником лагеря на Колыме. Отсюда и его замашки непререкаемого диктатора
.
С этого момента между мною и Жаном пробежала черная кошка. Я не мог, да и не старался скрывать своего неприязненного к нему отношения. Он это заметил, но долго не мог понять причины. До откровенного разговора он не снизошел, но в состоянии подпития часто выражал недовольство моим независимым поведением. Наши натянутые отношения помогли мне в скором времени сделать решительный шаг и расстаться с 255-ой партией, но об этом я расскажу в свое время.

Новое начальство, видимо, получило указание форсировать работы по разведке Бор-Ундурской группы флюоритовых месторождений. Я получил распоряжение в кратчайшие сроки развернуть работы на других участках и целиком погрузился в бесчисленные хозяйственные и организационные заботы. Резко возросла численность работающих, а вместе с ними возникли проблемы с нормированием и оплатой труда. Как когда-то на руднике мне снова пришлось столкнуться с приписками и очковтирательством. Мои рабочие, при всей их безграмотности, быстро раскусили принцип оплаты не по труду, а по потребности. Они прозрачно намекнули мне, что будут удовлетворены заработком в 500-600 тугриков, а как под него подгонять реальные объемы работ - это мои проблемы.

Между прочим, нормы в геологоразведке были рассчитаны таким образом, что их выполнение было по силам только Илье Муромцу, а расценки едва обеспечивали прожиточный минимум. Опять я вынужден был крутиться в порочном круге и манипулировать. Слава Богу, что к этому времени я прошел хорошую школу начальника смены рудника. Я знал, где можно найти резервы. Так, чтобы снизить норму выработки и увеличить расценку за кубометр канавных работ или проходки шурфов, достаточно было вместо механического бурения указать в наряде ручное и т.д. Начальство знало о моих ухищрениях, понимало их неизбежность и вынуждено было закрывать глаза.   
               
Иногда в мою глушь, подобно лучам света от бесконечно далеких звезд, приходили письма из Кашки. Мне сообщали о рудничных новостях, и я мысленно возвращался в будни и заботы родного коллектива. Новостей было много: поступили новые экскаваторы и бурстанки; восторжествовала справедливость - наш с Буровым вариант переноса разрезной траншеи с северного на южный фланг рудного тела, отвергнутый в свое время Байковым, был признан правильным, однако его упрямство дорого обошлось карьеру. В срочном порядке пришлось убирать свыше полумиллиона кубометров пустых пород. Закатилась и звезда Байкова - случилось так, что по вине шофера, напившегося вместе с ним, машина перевернулась и погиб человек. Виноватым, конечно же, оказался стрелочник - шофера посадили, а Бронислава понизили в должности.

Не менее существенные события происходили и на более высоком, союзном уровне. Радио донесло до нас очередную хрущевскую интригу - из состава ЦК КПСС были выведены старейшие члены сталинского Политбюро Молотов, Маленков, Каганович и "примкнувший к ним Шепилов". Последнего советские юмористы назвали человеком с самой длинной фамилией. Эта "антипартийная группа" обвинялась во всех тяжких грехах, но в отличие от их собственных правил, не была уничтожена физически, а разогнана по городам и весям. Вскоре мы услыхали, что правая рука И.В.Сталина В.М.Молотов назначен послом в Монголию и, следовательно, будет отбывать свою ссылку вместе с нами.

В начале августа партия торжественно провожала в Союз Басанского. На казенные средства была организована грандиозная пьянка и съедено небольшое жертвенное стадо барашков. Когда застолье достигло апогея, развязался язык у Жана и он высказал нам то, что до сих пор носил в себе. Его не устраивали демократические порядки в партии и он намекнул, что всех строптивых работников и соратников прежнего руководителя намерен приструнить, а от наиболее непокорных - избавиться. Намек был, в первую очередь, адресован мне, но его с испугом принял и Сединкин, который тут же стал выражать бесконечную преданность новому начальству и вскоре превратился в клеврета правящей династии Матросовых. В партии воцарились лагерные порядки.

Атмосфера стала настолько гнетущей, что мы с Надей всерьез начали подумывать о переводе на другую работу. Супруга Матросова, получившая по своей девичьей фамилии кличку "Мадам Киселевич", все круче вмешивалась в жизнь коллектива. Ее приспешник Сединикин, которого мы перекрестили в Скотинкина, стал фаворитом начальства, всячески старался заслужить его доверие и, изменив привычному скопидомству, все чаще становился инициатором и организатором участившихся пьяных оргий. К моему удивлению, все без исключения новоприбывшие оказались активными приверженцами Бахуса. Я вынужден был частенько отказываться от пьянок и тем самым вызывал подозрение и гнев начальства.

Наде повезло больше - ее вызвали в город для оформления на работу, и я снова остался в партии один. Спасение от разлагающегося коллектива я находил в работе, которая с каждым днем увеличивала географию подведомственных мне территорий.
Однажды Матросов взял меня и Сединкина для рекогносцировки нового отдаленного участка, находившегося километрах в двадцати от базы. После долгой тряски между унылых голых холмов мы прибыли к длинной гряде, увенчанной невысоким гребнем из белых флюоритовых жил, выходящих на поверхность. Место носило меткое название "Цагаан-Дель", что в переводе означает Белая Грива. Жан с Геннадием шли впереди, глубокомысленно обсуждая вопросы генезиса месторождения, я невесело плелся сзади, предчувствуя, что мне скоро придется разворачивать работы в этом забытом Богом месте. Больше всего меня беспокоило то, что помимо привычных канав здесь Матросов планировал проходку глубоких шурфов. Это на порядок осложняло организацию работ, особенно если учесть абсолютную профессиональную непригодность моих кадров. Я высказал свои опасения, на что Матросов в грубой форме ответил - Если Вы не можете обеспечить эти работы, то мы попросим прислать нам другого специалиста. - Я взорвался и дальнейший крупный разговор еще более усугубил наши неприязненные отношения. После возвращения на базу я все же начал сколачивать бригаду для начала работ на этом участке.

Наша ссора не прошла даром. Меня выключили из работ по Бор-Ундуру и перевели на Цагаан-Дель. Сединкин, которому Матросов выхлопотал должность главного геолога партии, приобрел себе помощника в лице молодого специалиста Михаила Мезенцева и назначил его участковым геологом на Цагаан-Дель. Так, в преддверии осени, мы оказались выброшенными с ним на освоение новых земель.
Трудными были эти дни. Стоял сентябрь. Мы жили с Михаилом в крохотной двухместной платке. Ночи были ужасно холодными, к утру полог палатки покрывался серебристым инеем. Вылезать из спального мешка было страшно, но необходимо. Мы выскакивали и начинали бегать, чтобы разогреться и привести себя в рабочее состояние. Затем напяливали ватные брюки, свитеры и телогрейки. Шли в общую столовую, которая тоже размещалась в палатке. Пили чай, остывающий в кружках, ели опостылевшую баранину с лапшой и отправлялись на Гриву.

Больше всего нас угнетала дикая скука по вечерам. Электричества еще не было и приходилось коротать ранние сумерки при свете керосинового фонаря. Рации тоже не было и если бы с кем-то что-то случилось, рассчитывать на помощь не приходилось. Невольно я вспомнил рассказ одного из начальников партий Военушкина о том, как несколько лет назад в одном из поисковых отрядов у геолога случился приступ аппендицита. Пока через аратов передали сообщение в сомон, а оттуда в город - парень умер в ужасных мучениях от перитонита.

Машина приходила к нам раз в неделю и никакие доводы не могли убедить Матросова в необходимости выделения нам транспорта. Этот жестокий выкормыш советской лагерной системы чувствовал себя полновластным хозяином положения и имел богатый опыт подавления инакомыслия.   
               
Дела на участке все же шли, и в свободное время я имел возможность, чтобы не умереть со скуки, побродить по окрестностям. Оказывается и за многие сотни лет до нашего невольного присутствия здесь жили и занимались похожими делами первобытные люди. Однажды я обнаружил у себя под ногами груды каменных осколков разной формы и цвета. Подобрав и разглядев их внимательнее, я понял, что набрел на древнюю мастерскую по изготовлению каменных ножей, скребков, наконечников для стрел и дротиков. Все изделия были из серого и красного кремня и по качеству отделки, по моим предположениям, относились к эпохе неолита. Я взял несколько разных орудий и показал их Михаилу. Он усомнился в их искусственном происхождении и не выразил особого интереса. Так я получил еще одно подтверждение отсутствия любознательности у своих соотечественников и еще раз убедился в правоте А.С.Пушкина, который когда-то сказал о всех нас – «Мы ленивы и не любопытны».

Я не стал настаивать на своем мнении, но все же несколько предметов сунул в рюкзак. Позднее в городе я показал их более серьезным специалистам, которые, безусловно признали в них неолитические орудия. К сожалению, я не получил лавров первооткрывателя стоянки - она была известна и даже нанесена на карты. Некоторые из тех находок я храню до сих пор, и при взгляде на них передо мною встает незабываемая картина печальных увалов с пожухлой травой и белая флюоритовая грива, больше похожая на гребнистую спину окаменевшего дракона.

Временами казалось, что о нас совершенно забыли. Приезжавшие шофера рассказывали, что весь московский контингент партии чуть ли не еженедельно ездит в Улан-Батор, мило там развлекается, а механик Кузнецов и "министр без портфеля" Колбас вообще бывают в партии наездами. В то же время мы с Михаилом уже около месяца сидим в этой дыре, питаемся китайскими пампушками, заросли грязью и давно не были в бане. Мое терпение иссякло. В очередной приход машины я перепоручил Михаилу все дела по участку, залез в кабину и уехал в партию. Действительно, половины людей, включая Матросова, на базе не было. Дарга Цоодол смущенно сказал, что Иван Матвеевич "по делам" уже давно сидит в Улан-Баторе и пора бы ему вернуться. В сердцах я сообщил ему, что ждать не намерен и сам поеду в город. Деликатный Цоодол только пожал плечами.

Через пару дней туда отправлялась машина Кириленко и я без раздумий и согласований решил воспользоваться случаем. Ко мне столь же решительно присоединились Мармулев с Колбасом. Поездка оказалась крайне трудной. Стоял октябрь. В Гоби свирепствовал ледяной ветер и поэтому место в кабине мы отдали монголке с больным ребенком. Чтобы не окоченеть, у завхоза запаслись огромными дохами из козьих шкур шерстью наружу и такими же чехлами для  ног, залезли в кузов и накрылись брезентом.

Никогда не забуду этих ужасных трехсот километров на пятнадцатиградусном морозе при диком встречном ветре. Тяжело груженая машина шла по степи на скорости не более сорока километров в час и путешествие казалось бесконечным. Ехали мы вопреки существующим правилам, запрещавшим в зимнее время рейсы одиночных машин. В самом деле, если бы с машиной что-нибудь случилось, рассчитывать на помощь не приходилось. На всем пути по пустыне мы не встретили ни одной машины. Как тут не помянуть добрым словом наших водителей, у которых не очень новые машины всегда ходили "как часики"!

Гоби словно вымерла. Под колеса машины бежала промерзшая, голая, каменистая земля, совсем не похожая на ту, которой я любовался всего полгода назад. Пространство и время, в которых мы затерялись, действительно казались вечными и бесконечными. Наступила ночь и мы все чаще спрашивали Ивана, не заблудился ли он? Но вот впереди показались огни, я воспрянул духом и обрадовался, что вскоре буду дома. Увы, нас ждало разочарование - это был город угледобытчиков Налайха и до Улан-Батора еще предстояло проехать около сорока километров. Однако теперь машина побежала быстрее - под нами было асфальтированное шоссе.

В ситуациях, подобных описанной, никогда не следует психовать. Я всегда настраивал себя на то, что если ты не можешь на нее повлиять, остается только запастись терпением и ждать неизбежного завершения. Вот показалась россыпь огней Улан-Батора, замелькали мимо заборы улицы Сталина и, наконец, наша машина завернула в ворота городка. Мы неуклюже вылезли из-под брезента, разминая затекшие и закоченевшие ноги. Было около одиннадцати часов, когда я постучался в дверь нашей комнаты. Надя не ожидала моего приезда. Я вошел и замер от невыразимого ощущения домашнего уюта, тепла и радости встречи с любимым человеком. Не боюсь повториться - подлинное удовольствие от простых человеческих радостей знакомо только тому, кто возвращается домой после длительных и тяжелых лишений!

Пока грелась вода для человека больше месяца не бывшего в бане, пока собирался поздний ужин для путника, не евшего с утра, я потихоньку оттаивал, наслаждаясь звуками дорогого голоса, торопливо рассказывавшего о последних событиях в управлении и лаборатории, в которой она теперь работала; о письмах из Тулы, в которых моя тёща Ольга Семеновна подробно описывала похождения нашей дочурки и о многих других мелочах городского быта, от которых я успел отвыкнуть.
Несмотря на мой неожиданный визит, стол был великолепен. Кроме коньяка «Отборный» на столе стояла бутылка "Цинандали", которой Надя продолжила начатый курс постепенного воспитания во мне вкуса к хорошим сухим винам. Черная икра, крабы, китайские яблоки, мандарины и компоты из экзотических фруктов уже не поражали моего воображения, но вот тушеной капустой со свининой я был буквально потрясен. Я не видел этого блюда с тех пор, как пересек границу.

Как мне не хотелось спать, но прежде чем лечь, я вынужден был самым тщательным образом ознакомиться с её последними приобретениями. Наши финансовые возможности резко возросли - Надя получала на целых 100 тугриков больше меня, и мы теперь стали объектом зависти и ревности тех, кто еще совсем недавно относился к нам вполне по-дружески. Она разложила свои сокровища по всей комнате и заставила меня каждой покупке дать объективную оценку. Сквозь слипающиеся веки, я признал, что никогда в жизни не видел таких прекрасных и, безусловно, нужных нам вещей.
               
На следующий день 4 октября весь цивилизованный мир, не исключая нас, был потрясен сенсационным сообщением ТАСС - на околоземную орбиту был выведен первый искусственный спутник Земли. Конечно, это было большим достижением, и мы не могли не гордиться своей страной. Чтобы потом не говорили, но я до сих пор убежден, что сложная и противоречивая эпоха Хрущева была светлым лучом в мрачном царстве социализма. И не столько потому, что благодаря его решительности я освободился от гнетущего ощущения гражданской неполноценности. Это десятилетие было последней вспышкой всеобщей мечты о воцарении эры справедливости и милосердия, и последней вспышкой трудового энтузиазма в обществе. Мы искренне надеялись, что вопреки отдельным ошибкам страна, наконец, пойдет по пути подлинных демократических реформ. Свидетельством тому стал бурный расцвет творческой энергии масс, к числу которых относилось и это выдающееся событие.
В ночь с пятого на шестое октября Москва сообщила, что в 19 часов 23 минуты по московскому времени, или в 0 часов 23 минуты по нашему, спутник будет пролетать над Улан-Батором. Мы с Надей в числе немногих жильцов вышли в морозную ночь и, задрав головы, долго искали в ясном небе движущуюся звездочку, но тщетно. Разочарованные мы ушли спать.