Из Гоби в Тайгу

За день до моего возвращения в партию в Управлении ко мне подошел молодой, красивый парень и представился - Валерий Николаевич Логинов, главный инженер 264-ой партии. Он сказал, что давно искал со мной встречи и намерен переманить меня на работу к себе. Партия начинает разведку золоторудного месторождения, расположенного на севере республики, предстоят достаточно сложные работы, а опытных горных инженеров в Управлении кроме меня нет. Я был польщен такой характеристикой, но решил прежде до конца взвесить все за и против такого перехода. Положительных моментов было неизмеримо больше. Во-первых, новое место сулило мне и новую должность консультанта по горным работам вместо не очень благозвучного прораба. Во-вторых, там будет и более высокая ставка - 1150 тугриков. Сознаюсь, этот пункт меня устраивал не столько прибавкой в 100 тугриков, сколько тем, что уравнивал меня в оплате с женой. С тех пор как Надя стала работать в лаборатории в должности инженера, она впервые получала больше меня, и это обстоятельство не могло не угнетать бывшего главного инженера рудника.

Окончательно меня сразил рассказ Валерия о том, что партия находится всего в 130 километрах от города и расположена в живописной горной местности, среди бескрайних лесов, богатых зверьем и дичью. Последние аргументы оказались наиболее убедительными. У меня не осталось никаких доводов против перехода, и я дал принципиальное согласие. Я предупредил Логинова, что могут возникнуть сложности с моим переводом из-за возражений Матросова. В каких бы сложных отношениях мы с ним не были, но мой уход из партии накануне зимы и освоения новых участков создавал ему определенные трудности. Даже если бы он и был рад освободиться от меня, то все равно под занавес мог сделать какую-нибудь пакость. Валерий уверил меня, что вопрос о моем переводе уже обсуждался у главного инженера Управления и приказ будет подписан немедленно. Что касается реакции Матросова, то он пообещал, что до поры до времени мой переход останется втайне.
В заключение он сказал, что я должен быть готовым к тому, чтобы после ноябрьских праздников приступить к работе в Суцзуктэ - так называлась местность, в которой располагалась партия.

Воодушевленный новостью, я поспешил домой, чтобы обрадовать Надю. Мы обсудили перспективы моего перевода и нашли, что самой привлекательной его стороной является возможность более регулярных встреч. Теперь нас будут разделять не 300 км пустынного бездорожья, а всего 130 верст, из которых 110 приходятся на стратегическое шоссе, соединяющее Улан-Батор с Кяхтой и Улан-Удэ. Не лишними в наших планах обретения материальной независимости будут и 100 дополнительных тугриков.
               
Мой визит в город затянулся. Машины в партию не предвиделось, поездом я возвращаться не хотел. Да и зачем мне было спешить? В отличие от остальных я не был в городе с первомайских праздников - почти полгода. Все свободное время мы с Надей тратили на ознакомление с культурными и историческими памятниками, участвовали в мероприятиях, организованных по линии месткома Управления, посещали клуб им.Ленина и даже были в оперном театре.
В Улан-Баторе не так уж много объектов, представляющих познавательный интерес. В один из дней с небольшой экскурсией любителей старины и восточной экзотики мы посетили ансамбль Чойжин-ламын-сум, который экскурсовод представила нам как "Храм Милосердия". Позднее из специальной литературы я узнал, что этот комплекс зданий, построенных с преобладанием элементов китайского архитектурного стиля, является бывшей резиденцией родного брата Богдо-Гэгэна, выполнявшего обязанности государственного оракула. Построенные в начале ХХ века одно и двухэтажные здания ансамбля ярко раскрашены с преобладанием традиционных для ламаизма цветов - красного и синего и заполнены бесчисленным количеством статуэток богов и богинь и страшных ритуальных масок. Богослужения в храме не проводятся, посетителей бывает мало.

Затем мы побывали в  резиденции последнего верховного и духовного правителя Монголии Богдо-Гэгэна. Ансамбль дворца строился в  1893-1912 годах. Теперь здесь размещался музей, который, по существу, был посвящен последнему – восьмому “живому богу” Монголии. Здесь нам показали его трон, сделанный в 1911 году специально для коронации. Рядом висят портреты самого Богдо-Гэгэна и его супруги – дочери простого арата, возведенной в ранг Белой Тары. Тара – одна из главных богинь буддийского пантеона. Среди множества бронзовых изваяний бурханов мы обратили внимание на фигуру в человеческий рост, сидящую в типичной  “позе лотоса”.  После того, как  экскурсовод сказала, что это мумия восьмого Богдо-Гэгэна, вся наша группа проявила к ней повышенный интерес. Осмотрев ее со всех сторон, мы нашли, что она совсем не похожа на высохшие египетские мумии. Тело, одетое в традиционный дээл,  имело объемные формы, лицо круглое и похоже на золотую маску. Вот что я вычитал по поводу этой традиции из литературных источников.

“По смерти Богдо-Гэгэна тело его бальзамируют. Операцию проводят ламы. Труп они не анатомируют, а, усадив в должную позу, натирают …благовониями и спиртуозными жидкостями, потом обмазывают составом из соли и других веществ. В этом состоянии труп пребывает месяца два, пока совершенно не высохнет. Тогда от него отделяют соляной состав. Части тела, свободные от одежд, и лицо покрывают позолотою; поверх позолоты на лице разрисовывают брови, усы и губы, но глаза оставляют закрытыми. В этом виде труп… садят в серебряный субурган и…ставят в храме”      
  Здесь мы снова были поражены целым сонмищем бронзовых изваяний божеств буддийского пантеона: масками самого чудовищного вида, орнаментированными черепами; имитациями снятой с людей кожи, висящими на балках потолка и изображающими картины страшного суда над грешниками. Впрочем, у нас зародилось подозрение, что некоторые из этих кож были подлинными.

В одном месте экскурсовод обратила наше внимание на странную бронзовую композицию, изображавшую старого толстяка, у которого на коленях лицом к лицу сидела молодая женщина. Она скороговоркой сказала, что эта скульптура изображает божество любви и торопливо прошла дальше. Однако наши дамы не удовлетворились таким невразумительным объяснением и стали пристально рассматривать бронзовую парочку, стараясь понять, почему же она является символом любви. Наконец самые опытные догадались, что в бронзе запечатлена сексуальная сцена - партнеры сидят, обхватив друг друга ногами и руками. Смущенно улыбаясь, наши подруги, воспитанные в пуританском духе, поспешили перейти к другим, более скромным идолам.
               
В один из выходных с очередной экскурсией мы посетили государственный музей. Здесь мое воображение потрясли громадные скелеты ископаемых ящеров, обитавших на территории Монголии десятки миллионов лет назад. Окаменевшие кости тираннозавра, диплодока и других гигантов ошеломляли не столько своими размерами, сколько безудержной и нелепой фантазией создателя, если бы таковым был Высший Разум. Разглядывая их, невольно думаешь о том, что природа, как и человек, свои первые произведения создавала по известному принципу проб и ошибок, постепенно вырабатывая и совершенствуя свой стиль. Все эти впечатляющие находки уже были мне знакомы по книге моего любимого писателя И.А.Ефремова "Дорога ветров", в которой он описывал свои палеонтологические экспедиции в Монголию.

В другом зале музея нас встретил устрашающим взглядом сам Чингисхан. Скульптурный портрет был одет в костюм той эпохи, мало чем отличающийся от современного национального, разве что количеством украшений и оружия. Его лицо с длинной и слишком обильной для монгола бородой, обрамленное космами беспорядочно свисающих из-под шлема волос, выражало неумолимую свирепость и неукротимую волю. Рядом находился, как нам сказали, подлинный бунчук Чингисхана, украшенный конским хвостом и прочими аксессуарами, понятными только специалисту. Этот "потрошитель вселенной" по-прежнему оставался кумиром нации и трудно было упрекать вырождающийся народ в том, что он не вполне соответствует современным представлениям о национальных героях.

В один из теплых и тихих осенних дней нас с Надей пригласили на поездку в лес. Цель поездки была чисто прагматической - за дарами природы. Мы набрали столько грибов, брусники и кедровых шишек, что этих запасов хватило нам на всю зиму. Осенний, почти сибирский, лес пробудил во мне воспоминания детства и наши походы в тайгу, окружавшую прииск Незаметный. Со светлой надеждой я вновь вернулся мыслями к предложению Логинова и мне трудно было представить, что скоро снова придется ехать в Бор -Ундэр и Цагаан -Дель. Какое счастье, что я раз и навсегда распрощаюсь с зимней пустыней!

Свободное время дало мне возможность более детально познакомиться с городом, который я знал только по впечатлениям первых дней после нашего приезда. Однажды Михаил Сапронов, который все еще торчал в Улан-Баторе в ожидании отъезда в Союз, предложил мне сходить в баню. Мы зашли в китайский квартал и Михаил спросил меня, в какое из отделений я хотел бы попасть - в общее или с номерами. Разумеется, я предложил пойти в номера.
- Но тут есть разные номера за различную цену.
- А в чем разница? - Спросил я.
- Баню содержат китайцы. В зависимости от цены они предлагают и разные услуги. Можно просто помыться и это будет стоить пять тугриков. За двадцать в номер придут девочки и сделают нам массаж, а за самую высокую цену, пятьдесят тугров, тебе предложат еще и трубочку с опием.
- Неужели такое возможно в наше время?
- А ты посмотри на тех, кто сидит на корточках вдоль стены.
 Я посмотрел  в  указанном  направлении и увидел поразившую меня картину - на солнышке, прижавшись спинами к глиняному забору, сидели пять или шесть субъектов странного вида. Все они были китайцами. Их лица были болезненно желтыми, под мутными и полузакрытыми глазами висели набрякшие мешки, из полуоткрытых ртов сочилась слюна. Зрелище было отталкивающим. Это были опиунщики в последней стадии деградации. Они недавно накурились зелья и по всем признакам все еще находились в трансе.

Эти очевидные свидетельства сохранившейся наркомании напомнили мне разговор, состоявшийся между мной и моим бурильщиком Мунг-Тахтохом. Однажды, когда мы были наедине, он спросил меня, действительно ли я приехал в Монголию из Киргизии. Я ответил утвердительно. Тогда он, понизив голос до шепота, предложил мне попросить моих тамошних знакомых прислать в посылке немного опиума? Я страшно удивился и спросил, зачем ему это нужно и откуда он знает, что там выращивается опийный мак? Ответ еще больше поразил меня - оказывается мой предшественник и земляк Юра Дербенев после возвращения из очередного отпуска не единожды привозил ему опиум-сырец. С его отъездом в Союз поставки прекратились, и теперь он хотел возобновить их с моей помощью. Тогда я поинтересовался, сколько бы он заплатил мне за такую контрабанду? Ответ впечатлял - 20-25 тысяч тугриков за килограмм! Цифра была близкой к той, которую мне предстояло заработать здесь за два года нелегкого труда. Соблазнительное предложение! Славный Мунг так и не понял истинных причин моего категорического отказа. Вероятнее всего он просто посчитал меня трусом и больше к этой теме не возвращался.
Так я познакомился с некоторыми пороками и пережитками, еще сохранившимися в этой развивающейся стране не без влияния и участия ее великих соседей.

             Как и в любом крупном городе, в Улан-Баторе была своя толкучка, которая по-здешнему называлась "Захадырь". Естественно, мы не могли не посетить ее. Захадырь находился в дальнем конце Широкой Китайской улицы, начинающейся от знакомого здания Монценкоопа. По выходным дням здесь было большое скопление торгующей и покупающей публики и при желании и наличии денег можно было приобрести немало интересных и уникальных вещей. Меня больше всего прельщали такие предметы, которые в наибольшей степени отражали колорит страны - бронзовые статуэтки божков, медные кувшины, принадлежности национального быта вроде курительных наборов, о которых я уже писал, и монгольских ножей с китайскими палочками для еды. Цены на кустарные изделия были довольно высокими, и поэтому я решил, что сувениры, по возможности, куплю тогда, когда буду возвращаться домой.

На Широкой Китайской и на Захадыре в то время еще можно было встретить представительниц прекрасного пола из китаянок, изуродованных в соответствии с канонами изящества и красоты, господствовавшими в прошлые века. Навстречу нам мелкими шажками шла старая китаянка, ступни которой больше походили на высокие копытца, чем на нормальные женские ножки. С младенческих лет на нее обули специальные колодки, которые не давали возможности ногам нормально развиваться. В результате вся плюсна росла не в длину, а вверх. Размер обуви оставался детским, и это считалось у мужчин верхом изящества! Трудно вообразить более извращенное представление о красоте и более жестокое отношение к объекту обожания! А сам объект? Можно ли считать красивой и изящной женщину, одетую в безобразные ватные штаны с огромной мотней и такую же бесформенную телогрейку? Нет, мои вкусы совершенно не совпадали со вкусами китайских мужчин. Я находил монгольских женщин гораздо более привлекательными и свободными. Между прочим, они тоже не чурались наших мужчин, и мне не раз приходилось встречать в городе и степи детей со светлыми волосенками и голубыми глазами. Наши мужики говорили, что это память о советских солдатах, проходивших через Монголию для удара во фланг Квантунской армии в минувшую войну.

Одной из главных достопримечательностей монгольской столицы по праву считается комплекс монастыря Гандан. Раньше здесь была сосредоточена ламская элита и находился ламский университет. Сюда присылали учиться своих детей калмыки, буряты. По сведениям из источников, застройка монастыря относится к началу  XIX века.  Самым высоким и величественным сооружением монастыря является храм Мижид Жанрайсиг. Это мощное трапециевидной формы белое  здание с легкой двухшатровой  крышей китайского стиля. В мою задачу не входит описание архитектуры  комплекса и назначения его строений. Для этого надо быть специалистом востоковедом и знатоком истории. Вот что я зафиксировал в своем дневнике после нашего посещения этой святыни.
« Молитвенные обряды в храме совершаются весьма странно. Во дворе перед ним лежат, слегка  наклонённые, три доски. Моление заключается в том, что верующий опускается коленями  на доску, скользит по ней  локтями, постепенно ложится на живот и опускает голову вниз. При этом  его ладони  обращены к небу.  Затем он встает, поднимает руки и очи «горе» и повторяет эту процедуру бессчетное количество раз.  В процессе моления он может отвлекаться, оглядываться по сторонам, даже задерживаться взглядом на всем, что привлекло его внимание. В общем ведет себя совсем не так как истый мусульманин во время намаза.

Храм состоит из четырех помещений, расположенных попарно  симметрично относительно пятого центрального здания  храма  Мижид Жанрайсиг. Здания одноэтажные, украшенные резьбой по камню, алебастру и дереву. Дерево пестро раскрашено в синий и золотой цвета. Крыши китайского стиля с резьбой по карнизам.  Стены веранд расписаны фресками из жизни святых и, очевидно, сценами из страшного суда над грешниками. Часто встречаются изображения грешников, подвешенных вниз головой, с отрубленными головами, ногами и внутренностями, свисающими рядом. Такие же грешники, вырезанные из шелка телесного цвета и вышитые, висят гирляндами под потолком внутри храмов. Общее впечатление – это религия устрашения и подавления.

В первом храме слева от ворот  сидело напротив друг друга человек 20 лам.  В конце правого ряда сидел старшой, который руководил остальными. За ними размещались служки с огромными, наподобие узбекских карнаев, трубами. Все молились. Молитвы состоят в однообразном ритмичном повторении звуков типа «оооой» и  «ааааай»,  прерывающихся неразборчивым бормотанием каких-то фраз из молитвенников, лежащих перед ними. Затем все это сменялось совершенно дикой «музыкой» без мелодии и ритма, представляющей стремительное нарастание визгливых, звенящих и квакающих звуков, завершающихся ревом больших труб. На посетителей монахи почти не обращали внимания, лишь изредка кидали любопытные взгляды, когда я фотографировал эту сцену.
Посетители проходят вдоль стен и алтарей, на которых горят лампады и куда кладутся дары – деньги, конфеты и горки из зерен ячменя и пшеницы.

Ламы – здоровенные мужики в основном старше 40 лет, бритые наголо, в желтых подобиях пелерин из грубой ткани. Лица у всех серьезные и отнюдь не тупые. Во втором и третьем подобных зданиях я увидел примерно то же самое, но без «музыки». Очевидно здесь «работали» ламы рангом пониже. И одежды на них были попроще. Служка в красном «дээл» греет чай и разносит его ламам.
В четвертом помещении было нечто вроде библиотеки. Здесь мы увидели много рукописных таблиц в виде отдельных несшитых листов. Что это за «книги» – я не понял. Наш переводчик плохо справлялся со своими обязанностями. Но, по всей видимости, часть из них имела исторический характер. Одна из книг меня особенно поразила – она была написана золотыми буквами на черном материале вроде пергамента.  Здесь же мы увидели множество великолепных, видимо очень древних и ценных изделий из фарфора, нефрита и полудрагоценных камней».
               
Осень - пора возвращения геологов с полевых работ в свои "камералки". Скромное двухэтажное здание Управления, полупустое летом, заполнилось энергичным, загорелым, громкоголосым людом, привнесшим в затхлые кабинеты ароматы полынных степей и тайги. Не сразу они смогли переключиться на канцелярский ритм, им не сиделось на месте. Послонявшись из комнаты в комнату и сколотив компанию, молодежь отправлялась в демократичный ресторан "Туул", расположенный рядом с универмагом Монценкоп. В то время в городе было всего два заведения, которых с большой натяжкой можно было назвать ресторанами - "Алтай", о котором я уже рассказывал, и "Туул". Оба они не могли похвастаться кухней, но полевикам, привыкшим к пище, наскоро приготовленной на костре, и эти стандартные супы и гуляши казались верхом кулинарного искусства. Кто кроме геологов лучше понимал высокий смысл изречения - "Человек должен быть выше сытости!"? После полугодовой разлуки гораздо важнее добрая компания; стол, заставленный бутылками да рассказы о летних приключениях, перемежаемые песнями под гитару.
"Туул" был местом встреч после полевых работ. Там можно было и напиться, и пройти в радиорубку, чтобы лично выбрать и поставить на проигрыватель любимую пластинку, и даже спеть в микрофон все, что придет в голову. За две недели в городе я побывал там раза два или три и был не только свидетелем, но и участником дружеских попоек в традиционно русском духе. Поражаюсь, как терпеливо администрация ресторана сносила наши "шалости". Впрочем, надо отдать должное, мы не слишком далеко выходили за рамки приличий.

В противовес веселой и беззаботной молодежи старшее поколение, представленное управленцами всех уровней, произвело на меня удручающее впечатление. В большинстве это были бывшие чиновники министерств Геологии и Цветной металлургии, приехавшие в Монголию не по велению сердца, а в корыстных интересах - ради послужного списка, более высокой пенсии или просто прибарахлиться. Особое раздражение у них вызвала передача Управления из подчинения Москвы местным властям. Они постоянно жаловались на низкую зарплату, плохие жилищные условия в городе и отвратительные - в партиях, на откровенно пренебрежительное отношение новых монгольских руководителей к переподчиненным им советским специалистам. Надо признать, что все эти жалобы были вполне обоснованными и справедливыми. Все так и было, только мы - молодые, относились к этим неурядицам более спокойно. У нас было больше свободы, а значит и оптимизма. И все же лично меня, пронесшего через всю жизнь груз незаслуженных обид от родной системы, бесило откровенно хамское и высокомерное отношение монгол к нам, представителям страны, за счет которой они жили.

К сожалению, наших людей давно отучили выражать вслух свое возмущение несправедливостью. Накопившиеся обиды не выходили за стены кухонь и курилок и то, если там не было сексотов. А доносчики были всюду, ими могли стать и ваши лучшие друзья. В этом мне пришлось убедиться на собственном опыте в конце своего пребывания здесь.
Недовольство советских специалистов, особенно усилившееся после реорганизации Управления, дошло-таки до нашего посольства. В Управлении появился посольский работник по связям с соотечественниками. Всех, кто в это время находился в городе, собрали для беседы. Как водится еще со времен открытия трамвайной линии в городе Старгороде, он начал с обзора современной внешнеполитической обстановки и прославления высокого авторитета нашей страны на мировой арене, особенно в братских странах народной демократии. Потом он попытался воздействовать на нашу психику просьбой не забывать о том, что мы здесь являемся представителями нашей Великой Родины и обязаны своими делами и помыслами поддерживать ее авторитет среди местного населения.

Мы не возражали против знакомой демагогии, но настойчиво пытались доказать ему, что наши взаимоотношения с монголами находятся на совершенно ином уровне - бытовом и трудовом и потому требуют иных подходов. В качестве примера мы приводили ему статус специалистов из Чехословакии и Венгрии, работающих на строительстве ряда объектов Улан-Батора. Они жили в гостинице. За каждым была закреплена машина с шофером и переводчик. Приезжали они на работу утром, проверяли качество выполнения работ и своих распоряжений, заставляли переделать то, что было выполнено с отклонениями от проекта и, выдав новое задание, уезжали. Мы считали такие взаимоотношения более соответствующими функциям технических консультантов, каковыми мы в большинстве случаев и были, однако в действительности нас использовали как активных и ответственных исполнителей всего, в чем нам приходилось участвовать. Отсюда же проистекало и неправильное восприятие монголами нашей роли. Они считали, что мы приехали сюда отнюдь не для того, чтобы помогать им в строительстве социализма, а с целью грабежа их природных ресурсов и личного обогащения.

В камень стрелять - только стрелы терять! Разговор был долгим и напрасным. Чем больше мы старались убедить эту канцелярскую крысу в своей правоте, тем отчужденнее становилась его геморроидальная физиономия. В коротком резюме он ни единым словом не обмолвился о наших претензиях и лишь изрек историческую фразу, которую я запомнили все участники встречи - "Товарищи, в своих взаимоотношениях с монгольскими товарищами вы должны быть архи терпеливыми!". Это ленинское выражение он произнес по слогам и попытался вложить в него всю силу убеждения, на которую его уполномочило посольство. Очередная встреча с советским чиновником принесла лишь очередное разочарование. Я окончательно убедился в том, что интересы народа и аппарата диаметрально противоположны и никогда не следует рассчитывать на их взаимопонимание и сближение. Эта публика, как и вся советская власть, свою неспособность к управлению огромной страной маскировала ссылками на многочисленные и объективные трудности, вытекающие из двух основных причин: социализм строится впервые и поэтому неизбежны ошибки, наша страна находится во враждебном окружении и поэтому создание социалистического лагеря требует определенных издержек за счет своего народа. При этом все и всегда обращались к трудящимся с просьбой потерпеть и трудящиеся терпели. Однако это не было сознательным терпением во имя великой и реальной цели - в них уже не верили. Это было элементарное осознание собственного бессилия что-либо изменить в жестко централизованной системе с чудовищным репрессивным аппаратом.
               
К исходу второй недели моего случайного отпуска из партии пришли машины за оборудованием. С ними приехал механик Кузнецов, который, как я понял по его вялой деятельности в Управлении, не очень спешил возвращаться. Я, наоборот, рвался в партию, так как успел устать от праздности и хотел подготовить к передаче свое хозяйство. Сменить меня мог только мой бывший помощник Лосол - молодой, желчный и абсолютно некомпетентный выпускник каких-то местных курсов горных мастеров. Он был откровенным русофобом, глубоко убежденным в том, что мы приехали грабить его страну и народ. Что ж, наша страна действительно нуждалась в некоторых природных ресурсах Монголии, в частности - во флюорите. Но люди его склада видели только то, что мы берем и совершенно не замечали того, что им дают. А давали гораздо больше, и я тщетно пытался втолковать ему это.
Его вопиющая профессиональная непригодность довольно часто оборачивалась большими неприятностями для меня и нашего производства. Когда на участке Цагаан-Дель в мое отсутствие он запорол новенький девятикубовый компрессор, пустив его без воды в системе охлаждения, я не выдержал и, выматерив в самой грубой форме, выгнал с участка на базу в распоряжение Матросова.

Наконец рано утром во двор за нами въехали две машины. Уже не было Панасюка и Кожевина. За рулем одной сидел монгол, а на другой - шофер из местных русских, осевших в Монголии после революции и бежавших от гражданской войны. Они тянулись к нам, а наши люди, как огня боявшиеся контактов с «бывшими», старательно их избегали. В данном случае у нас с Володей не было выбора, и мы предпочли кабину русского шофера, в которой не было тошнотворного запаха кошмы и прогоркшего бараньего жира. В дороге я познакомился с водителем, у которого даже фамилия была какая-то дореволюционная - Игумнов. Он рассказал нам о быте и заботах местного русского населения. Многое я услыхал впервые. Жили они преимущественно в северной лесостепной зоне страны и занимались хлебопашеством, держали скот и, в отличие от монгол, заготавливали для него сено. Монголы их не обижали и, напротив, были заинтересованы в их ячмене и пшенице. Сами монголы, в соответствии с религиозными представлениями, земледелием не занимаются - землю беспокоить нельзя. Игумнов был убежден, что именно поэтому они носят гуталы с загнутыми вверх носами, чтобы, не дай Бог, не споткнуться и не оцарапать землю и по той же причине не закапывают своих покойников. Мнение было логичным, но не бесспорным. Впрочем, он прожил здесь всю жизнь и ему лучше знать народные традиции.

Игумнов жаловался нам на то, как грубо и пренебрежительно относятся к ним сотрудники консульского отдела Советского посольства в Улан-Баторе. Туда обращается, преимущественно, местная молодежь, которая, под влиянием передач из СССР, рвется на отчую землю - в большой мир, на учебу, на Великие стройки коммунизма. Однако вместо приветствия и понимания нарывается на презрительный отказ и даже оскорбления. Рассказывал он не с чужих слов, а на основе мытарств своего сына, тщетно пытавшегося завербоваться на строительство Иркутской ГЭС. Я слушал его и думал - Чего же ты, дорогой, хочешь? Ведь вы с сыном фактические эмигранты, а значит, согласно нашей идеологии, предатели Родины. Уж если наша Родина со своими законными гражданами обращается как с мусором, то для вас у нее существует только ГУЛАГ!

Так за разговорами мы незаметно добрались до Чойрена и заночевали прямо в кабинах, не выключая моторов. В партию мы добрались к обеду. По традиции преподнесли бутылочку архи Кеше, который со слезами на глазах сообщил нам, что дарга Цоодол его уволил.
- Моя сталый китайса и далга меня не люби! Он говоли - ходи длугой палтия, а где моя зимой находи длугой лабота? Совсем плопади! Жить негде.
Действительно, с окончанием полевого сезона устроиться на работу одинокому старику было невозможно. Матросов не пожелал заступиться за него, а мы ничем не могли ему помочь. В этом инциденте со всей остротой проявились давнишние неприязненные отношения монгол к своему великому южному соседу. Впрочем, у них для этого были достаточно веские основания.

Конечно, архи мы привезли не только Кеше. По поводу нашего приезда состоялась традиционная вечеринка, завершившаяся оргией. Я, давно уже не общавшийся с коллективом основного лагеря, был поражен масштабом разложения, охватившего партию. Перепились все, включая гипертоника Жана, его супруги Мадам Киселевич, геологов Сединкина и Кувшинчикова, механика Кузнецова и человека без определенных занятий Колбаса. Вначале все было пристойно и даже весело. Мадам Киселевич и месье Скотинкин, будучи еще в состоянии легкого опьянения, пикировались шуточками в адрес друг друга и других участников компании. Затем, по мере опьянения, шутки становились все грубее и непристойнее и перешли за ту черту, когда приятный юмор и легкая ирония становятся злобной сатирой. Обстановка накалилась и грозила разразиться скандалом. Мои попытки утихомирить общество привели к обратному эффекту - Матросов обрушился на меня с гневной тирадой в духе - "Ты держишься обособленно, не уважаешь коллектив, в самый критический для партии момент бросаешь товарищей" и т.д. Видимо до него какими-то путями уже дошли слухи о моем сговоре с Логиновым. Мне оставалось только наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Невидимая грань, отделявшая человека от животного, наконец, была преодолена. Кувшинчиков заехал в рыло Сединкину. Мадам Киселевич заверещала и пыталась разнять их. У Колбаса началось носовое кровотечение. Пока искали нашатырный спирт, стычка геологов перешла в драку, в которой Кувшинчиков подвернул ногу и с воплем упал на пол. Его положили на кровать и стали вправлять вывих. Каждый от души старался помочь несчастному, но в результате общими усилиями порвали ему связки, и парня на другой день пришлось отправлять в город.

Так завершилась последняя коллективная пьянка в 255-ой, в которой мне пришлось принять участие в большей мере в качестве наблюдателя. На другое утро я с Игумновым выехал на Цагаан- Дель. Здесь меня ждал приятный сюрприз - для нас с Мезенцевым соорудили землянку, и Миша даже успел ее немного обжить. В средине "комнаты" стояла чугунная буржуйка, под низким потолком болталась голая лампочка, за дощатыми стенами тихо струился песок, крохотные оконца были подслеповаты, вместо пола земля была прикрыта листами фанеры. С улицы в тепло налетало невероятное количество мух, и мы с Михаилом от скуки, лежа на койках, развлекались тем, что били их выстрелами из моей мелкашки. Землянка наполнялась приятным запахом порохового дыма, а рабочие, смущенные звуками выстрелов, заглядывали к нам и никак не могли понять, чем мы занимаемся. Мы дичали.

Через несколько дней после моего возвращения на участок прибыли дарга Цоодол и Матросов. В "торжественной обстановке" дурно пахнувшей юрты, в которой размещалась столовая, они известили присутствующих о том, что по итогам соревнования за третий квартал наша партия заняла в Управлении первое место. Я был потрясен! Если за те безобразия, которые в ней творятся, оценивают так высоко, то что же происходит в других? Невольно пришла в голову игривая мысль - а может быть именно за это и поощряют!
               
Однажды во время поездки на базу я зашел в радиорубку и стал перебирать газеты и журналы, которые нам присылали из столицы по линии профкома. Взяв в руки сорок первый номер "Огонька" я стал рассматривать его яркую обложку с цветной фотографией поразительно знакомого пейзажа. Вглядевшись внимательнее, я узнал панораму Кашки, снятую журналистом с "Зеленой лужайки", где четыре года назад состоялся мой первый разговор с начальником рудника П.В.Марченко. С этого памятного дня началась моя производственная карьера, в результате которой я сейчас нахожусь в самом сердце Гоби. И такую красоту я променял на пустыню! Мое настроение было готово испортиться, но, вспомнив сколько мне пришлось вынести и пережить на руднике, подумалось - нет худа без добра и все, что ни делается - к лучшему.               
               
На торжества по поводу сороковой годовщины Великого Октября все советские специалисты были приглашены в Улан-Батор. Торжественное заседание проводилось в клубе им. В.И.Ленина. Выступал посол СССР В.М.Молотов. В жизни я его видел впервые и, должен сказать, он произвел на меня положительное впечатление. Кряжистый, небольшого роста, крупная голова с мощным лбом и мелкими чертами лица, в начале слов слегка заикается. Мы еще не знали о его зловещей роли в репрессиях сталинских времен и относились к нему с сочувствием, как жертве произвола Никиты Хрущева.

Его доклад, как и полагается по поводу таких событий, состоял из привычных общих фраз и не дал нам никакой новой информации. Мы к этому давно были приучены и слушали выступление в пол уха. Затем стали выступать представители разных советских организаций, докладывавшие об успехах, достигнутых на своих объектах к этой дате. На трибуну вышел секретарь комсомольской организации железнодорожного депо станции Улан-Батор. После короткого отчета о трудовых победах парень скороговоркой сказал, что успехи СССР и наших трудящихся могли бы быть гораздо значительнее, если бы не подрывная деятельность недавно разоблаченной антипартийной группировки в лице Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова. Я наблюдал за реакцией посла, который сидел в президиуме. Наклонив голову и сцепив пальцы рук, он закрыл ими глаза и ни разу не посмотрел на зал и докладчика. Эта, явно кем-то заданная, речь оставила гнетущее впечатление у всех присутствующих.

Для специалистов Геологоуправления праздничный прием устраивало правительство Республики. Он состоялся в помещении школы, в которой учились советские дети. Мы с Надей впервые принимали участие во встрече такого уровня, проявляли вполне понятное любопытство и постарались выглядеть посолиднее.
Из классов убрали парты, поставили высокие столы и накрыли их в "шведском" стиле. На столах царило изобилие (но не разнообразие) выпивки и закусок. Торжественными речами нас не мучили, а после раздачи премий и благодарностей в актовом зале, всех пригласили пройти в банкетные классы по отделам и партиям. Так получилось, что стационары 251, 255 и 264-ой партий оказались в одном классе. Еще до того, как публика успела разгорячиться, руководство Управления во главе с монгольским даргой Балданом и нашим новым советником Эгелем, обошло все аудитории, еще раз поздравило всех с праздником и пожелало приятного вечера. Как только они ушли, народ, радостно потирая руки в предвкушении бесплатного угощения, рассредоточился вокруг столов. Не буду описывать переход от трезвого к невменяемому состоянию, он не отличался оригинальностью. Не прошло и получаса, как к нам подошел Жан Матросов в сопровождении Сединкина и, пьяно размахивая возле моего носа пальцем, громко на весь класс изрек - "А Тангаевых я из партии изгоняю!" - Я было навострился на скандал, но подкатившаяся Мадам Киселевич подхватила мужа под белые руки и увела. Тайна была обнародована и Матросов, для спасения своего реноме, попытался выдать мой перевод как собственную инициативу.

  Мы вышли в актовый зал, где уже гремела музыка и народ дергался в конвульсиях Буги-Вуги. Мы с удовольствием включились во всеобщую сумятицу танца. Внезапно я споткнулся и, посмотрев вниз, увидел под ногами прильнувшего к стене главного механика Управления Волохова. Он блаженно улыбался и, невзирая на грохот оркестра, дребезжащим старческим голоском тянул свой любимый романс "...безногая малютка по кладбищу ползет...". Пришлось нам прервать танец и приводить в чувство этого добрейшего старика, которого с тех пор мы между собой называли не иначе как "Безногая малютка". Мы вывели его на морозный воздух, усадили в дежурную машину и отправили домой.
               
Жизнь часто подбрасывает нам сюрпризы. Мой отъезд из Бор-Ундэра еще не означал полного забвения этого кусочка Великой пустыни Гоби. Через несколько лет я снова услыхал о нем от Николая Михайловича Лунина, с которым когда-то работал на Буурдинском руднике и о котором уже рассказывал выше. Вначале семидесятых Лунин уехал работать в Монголию и попал туда, где за пятнадцать лет до него я принимал участие в разведке флюоритовых месторождений бор-ундэрской группы. На его долю выпала более благородная задача начать там строительство горно-обогатительного комбината. Комбинат назвали кратко и выразительно - "Керулен".
Второе возвращение к этим достопамятным местам произошло после того, как я обзавелся Интернетом.  С его помощью я смог взглянуть на  комбинат Бор-Ундур из космоса. Для того, чтобы читатели смогли представить дальнейшую судьбу того объекта, о котором я  рассказал,  привожу краткую характеристику его современного состояния.

Горно-обогатительный комбинат "Бор-Ундур" в Хэнтейском аймаке рядом с поселком и железнодорожной станцией Бор-Ундур. Входит в состав российско-монгольской компании с ограниченной ответственностью КОО «Монголросцветмет». На комбинате трудятся более 1,5 тыс. монгольских и российских специалистов.
Комбинат выпускает флотационный и металлургический плавикошпатовый концентрат (ФК-75, ФФ-95, ФФ-97, ФК) в объеме 800 тыс. т. добычи и переработки руды в год, добыча руды ведется подземным способом.
В июне 2009 года завершена проводившаяся без остановки производственного процесса реконструкция комбината, на которую было затрачено 6,25 млн. долларов США. Основной кредитор проекта - КОО «Предприятие Эрдэнэт». При реконструкции полностью использовалась российская техника и технология. Реконструкция позволит довести объем экспорта концентрата шпата до 140 тысяч тонн, сэкономить расходы на электричество на 25% и увеличить экономическую эффективность предприятия на 20%. Кроме того, появилась возможность повысить мощность дробильного цеха предприятия.
В 2008 году ГОК поставил продукции на 8.4 млрд. тугриков. Объем прибыли составил 3.9 млрд. тугриков.

Нас всегда тянет в те места, в которых мы бывали в молодости. Я с большим удовольствием побывал бы в Бор-Ундуре, чтобы вопреки всему вспомнить о 255-ой партии только хорошее. Прав был Александр Сергеевич

                Сердце в будущем живет,
                Настоящее - уныло,
                Все мгновенно, все пройдет,
                Что пройдет - то  будет мило.