Суцзуктэ. Партия 264

               

22 ноября часов около трех пополудни мы с Валерием Логиновым на ГАЗ-69 выехали из городка и вместо привычного движения по улице Сталина на юг повернули на север. Начался новый этап жизни и работы в Монголии, который растянулся почти на полтора года и по времени в три раза превысил гобийский.

Северная Монголия много приятнее южной. Через несколько десятков километров, на окружающих дорогу сопках, начали появляться признаки сначала кустарниковой, а потом и более высокой растительности. Несколько раз мы пересекли небольшие замерзшие ручьи и речушки, неоднократно переезжали через железную дорогу, рядом с которой лепились крохотные станционные поселки. На 115 километре машина резко затормозила, свернула направо и запрыгала по заледенелым колдобинам грунтовой дороги. Мы стали втягиваться в постепенно сужающуюся межгорную впадину, в основании которой находилось озеро Бор-Нур (Серое озеро) и центральная усадьба одноименного госхоза. Не задерживаясь, миновали селение. Начинался типично сибирский пейзаж.

Глаза радовались при виде белоснежного частокола березовых стволов, за которыми по вершинам сопок проступала густая темная зелень сосен. Угадывая мое настроение, Валерий подогревал его рассказами о том, сколько здесь разнообразной дичи. Окружающие леса полны тетеревов и рябчиков, глухарей и зайцев. Встречаются маралы и гураны. Водятся лисы, волки, рыси и даже медведи. Есть и пушные звери - белка, куница, соболь, хорьки. И на все это никто не охотится - некому. Подпрыгивая на жестком сиденье газика, я обозревал окрестности, и сердце мое трепетало от предвкушения будущих охотничьих радостей и жизни в настоящем лесу.

Между тем долина становилась все уже и вот мы почти уперлись в лесистый склон сопки, у подножия которой среди наледей бежал ручей. Проскочив через горбатый мостик, машина повернула налево и по узкой дороге, врезанной в склон сопки, с натужным воем поползла вверх. Дорога змеилась среди сплошного леса. Газик прыгал по корням деревьев, нас кидало из стороны в сторону и приходилось хвататься за стойки тента. Наконец, лес немного расступился и мы внезапно оказались в центре лагеря 264-ой партии.
Под сенью громадных сосен, на отвоеванных у сопки площадках, по обоим берегам лесного ручья лепилось с дюжину юрт. Мы вышли из машины и стали разминать затекшие ноги. Как и положено, встречать нас высыпало все население партии. Оглядев окружающих, я не заметил ни одного европейского лица.

В самом верху правобережного ряда стояла юрта, покрытая белым чехлом. Она предназначалась для начальства и мы направились к ней. У входа нас приветствовал сам начальник партии дарга Цевен - средних лет, довольно высокий, худощавый, с правильными, я бы сказал, интеллигентными чертами лица. По дороге Валерий немного рассказал мне о нем. Он бурят, после окончания средней школы в Улан-Баторе в числе других выпускников был направлен для дальнейшей учебы за границу. Но в отличие от тех, кто поехал в СССР, Цевен попал в Германию. Окончить университет ему не удалось. После нападения Германии на СССР он был отозван на родину и, естественно, - репрессирован за вынужденную связь с фашистами. Карьера его была надолго испорчена. Последние годы работал начальником золотых приисков Цагаан-Чулуту в этих же Хэнтэйских горах. Прииски к настоящему времени выработаны и он, как местный специалист по золоту, получил назначение в эту партию. С этим человеком мне и предстояло жить и работать бок о бок до конца моего пребывания в стране.

По привычке я внимательно рассмотрел его и попытался дать ему первую оценку. В целом он произвел на меня положительное впечатление; не понравились только несколько высокомерное выражение полузакрытых тяжелыми верхними веками глаз, да тонкогубый рот. Последний фактор я всегда считал признаком капризного и недоброго характера. Не предвидел я тогда, что вырвавшись из атмосферы откровенного русского хамства попал в обстановку утонченного азиатского коварства.
Цевен прекрасно говорил по-русски. Пока они с Логиновым вели разговор, я осматривал обстановку, в которой мне предстояло зимовать. В юрте стояли три кровати, большой стол и несколько стульев. Как и положено, в центре находилась небольшая, сложенная из кирпичей печурка с жестяной трубой, выходившей через один из четырех секторов верхнего круга (тоно) наружу. Три остальных были застеклены. Юрта стояла на деревянном полу и снаружи была обнесена завалинкой. Я уже имел небольшой опыт проживания в этом жилище и знал, что тепло в нем держится ровно столько, сколько топится печь. Перспектива зимовки была не очень радостной, но иного выбора не было. Следовало настраиваться на то, что есть.

Напившись жирного солоноватого чая, я вышел из духоты юрты, в которой к тому времени скопилось чуть ли не все население партии в ожидании и для обсуждения новостей из города. Было уже совсем темно. Откуда-то из-под земли доносилось хлопотливое, приглушенное тарахтение движка, дававшего лагерю свет. Высоко вверху, под порывами ветра с гор, шептались макушки сосен. Сыпались редкие снежинки то ли от начинавшегося снегопада, то ли с ветвей деревьев. Чувствовалось живое дыхание леса, распространявшего таинственную, но вполне ощутимую, энергию.
Наконец люди стали выходить. У монгол три хорошие привычки: они ложатся спать с заходом солнца, встают вместе с ним и не любят в юрте яркого электрического света. Кто-то убавил обороты движка и лампочка в нашей юрте горела в полнакала. Это была команда ко сну.

Мы еще долго лежали в спальных мешках и обсуждали предстоящие первоочередные задачи. Меня больше всего волновал вопрос о квалификации рабочих, с которыми предстояло начинать свою деятельность на новом месте. Измученный абсолютным отсутствием профессионализма среди рабочих и работников Бор-Ундэра, я заранее стремился поставить главным условием необходимость привлечения в партию людей, знакомых с подземными работами. Цевен обнадежил меня, сообщив, что основной костяк здешних рабочих составляют те, кто работал под его началом на приисках Цагаан-Чулуту. В их числе есть даже два опытных горных мастера. Это немного успокоило меня и я уснул.
               
Для того, чтобы представить условия, в которых я оказался, и задачи, которые мне предстояло решать, необходимо дать краткую горно-геологическую и историческую справку об этом довольно романтичном месте.
Золоторудные месторождения группы Дзун-Модо (Сто деревьев) кроме Суцзуктэ включали еще два участка - Бавгайт (Медведь) и Ирэ, одноименный с рекой, вблизи которой он находился. Они располагались в южных отрогах Хэнтэйского хребта на расстоянии, соответственно, 5 и 13 километров от нашей базы. Месторождения были представлены вертикальными кварцевыми жилами, секущими сопки, как говорится, "вкрест простирания".

Разведка и начало разработки жил относятся к 1911 - 1913 годам. Для их эксплуатации было создано совместное русско-бельгийское акционерное общество "Монголор", которое начало добычу золота в 1913 году. Все три участка были вскрыты штольнями, связаны между собой единой дорогой, по которой добытая руда перевозилась на золотоизвлекательную фабрику, расположенную на ручье в долине Дзун-Модо. Там же находилась главная контора предприятия.
Участок Суцзуктэ, названный в честь того самого ручья, который протекал через наш лагерь, был самым богатым. Содержание золота на верхних горизонтах достигало 600-700 граммов на тонну. Вообще, надо сказать, месторождения были весьма приличными - за период с 1913 по 1919 годы было добыто около 17 тонн золота, из которых только 13 тонн прошло через бухгалтерию компании. Остальное ушло, как принято говорить сейчас, - "налево". Кстати, Суцзуктэ - означает "Молитвенный". По-монгольски это название звучит мягче - Суджихтэ. Ручей протекает по долине с одноименным названием и впадает в озеро Бор-Нур. Лесистую долину по дальневосточному называют "падь" и сочетание "Падь Суджихтэ" звучало для меня гораздо романтичнее и загадочнее, чем просто участок Суцзуктэ.

В 1919 году в результате всеобщей смуты, вызванной революцией и гражданской войной, захватившими также территорию Монголии, деятельность предприятия начинает постепенно сворачиваться. Оборудование консервируется, люди разбегаются в ожидании лучших времен,
объекты потихоньку разрушаются и зарастают лесом. В 1921 году окончательный удар, когда-то процветающему предприятию, нанесли банды печально известного барона Унгерна, прокатившиеся по северу страны. Золотоизвлекательная фабрика в долине Дзун-Модо была разгромлена, а вместе с нею исчезли и последние надежды на возобновление работ. Жизнь здесь основательно и надолго замерла. И вот теперь, по прошествии 36 лет, правительство Республики, жившей практически за счет Союза и Китая, решило вновь вернуться в этот живописный и когда-то богатый край, чтобы попытаться пополнить свой оскудевший, после выработки приисков Цагаан-Чулуту, золотой запас. В летний сезон геологи под руководством Логинова провели здесь геологическую съемку и изучили частично уцелевшую геолого-маркшейдерскую документацию общества Монголор. Результаты полевых работ оказались не особенно радужными - наши предшественники успели изрядно ощипать курочку, несшую золотые яйца, но она еще была жива. На основе предварительной оценки было решено организовать здесь разведочные работы тяжелого типа.

Так возникла 264-ая партия, в которой на данном этапе я оказывался главным действующим лицом. Мне предстояло расчистить обрушившиеся устья штолен, восстановить старые горные выработки и начать проходку новых с целью доразведки месторождения, обеспечения прироста запасов и их промышленной оценки. Прежде мне не приходилось заниматься выполнением подобных работ, но взвесив свой теоретический багаж и производственный опыт, я решил, что вполне справлюсь с порученным делом.
               
Утром, по закрепившейся рудничной привычке, я проснулся в шесть часов и увидел, что печь уже гудит и стреляет горящими сосновыми поленьями, чайник весело дребезжит подпрыгивающей крышкой, а в юрте царит благодатное тепло. Возле стола суетится невысокий, колченогий монгол лет тридцати в форменной фуражке с малиновым околышем и треснувшим козырьком. Это Ендон - по штатному расписанию лагерный рабочий, в обязанности которого входило обслуживание начальства. Ендон был славный малый, с которым мы прожили душа в душу почти год. Он всегда был весел и готов услужить просто потому, что считал это своей работой, а не унизительной обязанностью, как ее понимают, например, официанты наших ресторанов или продавцы. Он всегда был в хорошем настроении, не знал ни слова по-русски и, тем не менее, мы с ним прекрасно понимали друг друга. Вот и сейчас, заметив, что я проснулся, он осветился белозубой улыбкой

- Сайн байна уу, нацальник? Цай буцулса! ( Все ли хорошо, начальник? Чай вскипел!)
- Их сайн, Ендон! Та сайн байна уу? (Все очень хорошо, Ендон. Хорошо ли у тебя?).

Так мы с ним встречали каждое утро до тех пор, пока Цевен не решил, что Ендон слишком хорош для меня и не перевел инвалида на более тяжелые работы. Но до этого было еще далеко.

Пока Валерий с Цевеном потягивались и вылезали из мешков, я успел выскочить из юрты, порадоваться утру с легким морозцем, сделать несколько гимнастических упражнений, обтереться по пояс снегом, вызвав легкий столбняк у коренных жителей лагеря, и до красна растереться махровым полотенцем. Этот ритуал я выработал еще в Бор-Ундэре, когда решительно бросил курить, стал закаливаться, а свободное время отдавать изучению английского языка. К сожалению, я так и не научился разговорной речи, но своими последующими успехами в науке в немалой степени обязан именно этому началу.

После завтрака в юрту вошли два монгола, которых Цевен представил мне в качестве моих помощников по всем горным вопросам. Солидного, крепкого мужчину средних лет с полным добродушным лицом звали Джанцан. Ему отводилась роль моего дублера, обязанного выполнять все мои распоряжения. Второй, высокий и худощавый, был примерно моего возраста. Его звали Ботсурен, и он ходил в помощниках у Джанцана. При виде его я едва удержался от хохота - на его голове вместо шахтерской фибровой каски красовалась, начищенная до ослепительного блеска, латунная пожарная каска с высоким гребнем как у древнегреческого гоплита, эмблемой в виде горящей бомбы и скрещенных топориков и бодрой надписью "Всегда готов!". Я засомневался, что при его росте, да еще в этой высоченной каске, он будет в состоянии проходить по разведочным выработкам, которые, как известно, не слишком-то просторны.

 Мои  новые коллеги произвели на меня благоприятное впечатление и, распределившись, согласно субординации, с даргой впереди, мы гуськом по узкой, протоптанной в снегу, тропинке отправились через лес к штольне. Можно было пройти туда и по старой дороге, но она вилась по склону сопки серпантинами и за истекшие десятилетия успела основательно зарасти молодыми деревьями. Идти было довольно трудно - глубокий снег, крутой склон - мы разогрелись. Среди леса нам несколько раз попались небольшие площадки, на которых стояли полусгнившие, наполовину развалившиеся и почерневшие от времени бревенчатые срубы - это были жилые и производственные помещения бывшего прииска Суцзуктэ. Между стен и через остатки крыш успели прорасти березы и осины; от изб веяло тихой печалью и грустью, возникающей при виде заброшенного жилья, в котором когда-то веселились и страдали люди.

Вскоре среди деревьев показалась, припорошенная снегом, поверхность отвала, кое-где покрытая кусками грязного льда и обломками гнилых бревен. Мы обошли его и поднялись на площадку. В центре веерообразного отвала зияло, кое-как закрепленное, устье штольни. Из темноты штольни, согнувшись в три погибели под тяжестью мешка, нам навстречу выдвигалась фигура здоровенного молодого монгола. На нем был обыкновенный меховой малгай и, когда-то красный, дээл, накрытый по спине клеенкой. У кромки отвала он скинул мешок, опорожнил его и лениво побрел назад, по пути поздоровавшись с нами. Вслед за ним мы вошли в штольню.

Метрах в пяти от устья, в полумраке, едва подсвеченном парой коптящих свечей, я увидел тех, кто уже претворял в жизнь решения Монгольской Народно-Революционной Партии об увеличении добычи золота в стране. У забоя выработки, представлявшего стену полосчатого льда, доходившего почти до самой кровли, двое кайлами отбивали лед; двое совковыми лопатами нагружали его в мешок, который держал третий; двое сидели у стенки выработки и покуривали свои трубочки. Мешки со льдом относил один - тот, которого мы встретили на отвале. Он был самым крепким и выполнял свои нелегкие обязанности играючи. Звали его Балтандорж. Только когда я увидел эту неповторимую картину, до меня дошел смысл того, что имел в виду Цевен, говоря об "опытных кадрах". Эти кадры работали в подземной выработке без нормального освещения, без касок и спецодежды и, к тому же, таскали лед в мешках. Мне трудно было сдержать иронию, когда я спросил его - не такими ли методами и средствами они добывали золото на приисках Цагаан Чулуту? На полном серьезе дарга отвечал, что там они применяли не кайла, а взрывчатку, но в остальном все было также - руду из-под земли вытаскивали на горбу в мешках. Это был первый, но далеко не последний сюрприз, поджидавший меня на тернистом пути консультанта по горным работам в стране сплошных скотоводов.
               
В кадровом вопросе, также как в вопросах организации и безопасности работ, я разобрался. Здесь, как говорят, конь не валялся. Я посчитал, что говорить на эту тему ни с Цевеном, ни с Логиновым не имеет смысла. Оба они были бесконечно далеки оттого, что называется горными работами. Мне следует самому принимать экстренные меры для того, чтобы порученный моему попечительству объект в полной мере удовлетворял нормам геологоразведочных работ тяжелого типа. А пока следовало разобраться с тем, почему штольня забита льдом, что собой представляет само месторождение и как оно разрабатывалось в прошлом.
Я вышел наружу и в сопровождении Ботсурена поднялся до водораздела. По всем признакам разработка жилы, выходившей на поверхность, начиналась именно оттуда. Фактически сопка была, как бы, надрезана от вершины вплоть до горизонта штольни. Разрез не сомкнулся только благодаря высокой крепости вмещающих пород, да распорной крепи из толстых бревен, простоявшей почти сорок лет. По образовавшейся расщелине ежегодно стекали вниз дождевые и талые воды, которые зимой замерзали в штольне. В результате образовался тот слоеный пирог, над ликвидацией которого сейчас бились мои труженики. Оставалось выяснить, каковы размеры этой ледяной пробки. Мы вернулись в штольню.

Я уже упоминал, что между массивом льда и кровлей выработки сохранялась узкая щель, образовавшаяся за счет движения теплого воздуха из недр горы. Ею мы и решили воспользоваться. Ботсурен решительно заявил, что полезет первым. Запасшись свечами и спичками мы начали протискиваться в темноту. Ползти по-пластунски было не столько трудно, сколько жутко. Я не страдаю клаустрофобией, но должен сказать, что в подобной ситуации чувствуешь себя подобно кролику в пасти крокодила - стоит челюстям немного сомкнуться и ты будешь раздавлен. Невольно вспомнилась карстовая пещера Кадамджайского рудника, в которой я застрял в 1951 году.

Длинный и тощий Ботсурен ящерицей скользил по льду впереди меня и мне пришлось прикладывать немало усилий, чтобы не отставать. Метров через пятьдесят мы уперлись в серьезное препятствие - крепление кровли было разрушено горным давлением и бревна частично перекрыли лаз. Мы долго и осторожно разбирали обломки, пока не проделали отверстие, достаточное для дальнейшего движения. Поползли дальше, но меня не покидала мысль - а ну как потревоженный завал захочет вернуться к состоянию устойчивого равновесия и захлопнется за нами? Понадобится не один день, чтобы вызволить нас. Вся затея показалась мне довольно легкомысленной и рискованной, но отступать было поздно.

Метров через сорок ледяное ложе стало ощутимо понижаться и вот, наконец, мы смогли стать в полный рост. Вместо льда под ногами захлюпала вода. Остановились, чтобы перевести дыхание и осмотреться. Мы стояли в добротной горной выработке сечением не менее пяти квадратных метров, пройденной и закрепленной аккуратно и тщательно. Сначала я удивился тому, что в таких крепких породах выработка закреплена сплошной крепью, но приглядевшись внимательнее, понял, что впервые вижу ныне забытую, но хорошо известную по старым учебникам горного дела "шорную" систему разработки. Не буду ее описывать, скажу лишь, что она позволяла отрабатывать жилы небольшой мощности практически без потерь ценной руды, но требовала очень большого расхода крепежного материала. Впрочем, для Суцзуктэ это не было большим препятствием.

Под ногами мы увидели аккуратно уложенные шпалы, но без рельс. Кто и когда их снял - оставалось загадкой. У стены выработки я обнаружил  прислоненный к ней забытый или брошенный ватерпас, с помощью которого  мой коллега когда-то задавал уклон выработки. Нить отвеса давно сгнила, но сам он был вполне пригоден для использования. Впрочем, я рассчитывал использовать для этой цели более современные    инструменты – нивелир или теодолит.
Мы пошли вперед, взмучивая кристально чистую воду, отстоявшуюся за несколько десятилетий. Понадобилось пройти никак не менее полусотни метров, прежде чем мы подошли к забою. От кровли до почвы выработки буровато-серая порода была пересечена светло-желтой кварцевой жилой мощностью сантиметров 25-30. Я ожидал увидеть нечто более впечатляющее и был откровенно разочарован. Со мной был геологический молоток Валерия и я отколол несколько образцов для геологов. Затем из чисто профессионального интереса стал осматривать забой выработки. На его груди я насчитал шестнадцать "стаканов", представляющих концевые части шпуров. Они образуются при взрывании зарядов в крепкой породе, когда энергии заряда недостаточно для ее полного разрушения.

Поковыряв щепкой, я обнаружил в одном из стаканов липкую серую массу - остатки невзорвавшегося по какой-то причине динамита. Характерное трехгранное сечение шпуров свидетельствовало о том, что их бурили с помощью пневматических перфораторов. Следовательно, уже в то время здесь были и мощные компрессоры, и двигатели внутреннего сгорания к ним, и трубопроводы и шланги. В совокупности все свидетельствовало о достаточно высокой технической оснащенности горных работ того времени. Почему же в таком случае так низко пали современные монгольские горняки, добывавшие золото по технологии древнего Египта? Я не нашел ответа на этот вопрос, но для себя решил, что приложу все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом перед своими предшественниками.

Осматривая кровлю, я приблизил свечу к верхняку крепления и услышал резкий, пронзительный писк. Приглядевшись внимательнее, я увидел его источник - на осклизлых бревнах висели гирлянды темных мохнатых комочков, покрытых бисеринками влаги. Это были летучие мыши, нашедшие в глубине горы уютное убежище и минимум тепла, необходимого для зимней спячки. Они были явно раздражены вторжением пришельцев, нарушивших их так долго длившееся спокойствие. Ботсурен тоже поднял свечу, но не для того, чтобы рассмотреть мышей, а чтобы поджарить одну из них. Мышь заверещала и замахала крыльями. Он рассмеялся и сказал мне - "Инде их олун сарсын бавгайт", что в буквальном переводе значило - Здесь очень много перепончатолапых медведей.- Так монголы окрестили эти крохотные создания, у которых с медведями была только одна общая черта - способность впадать в состояние анабиоза.

Нам пришлось снова, но в обратном порядке, преодолеть все препятствия, прежде чем мы, головой вниз, сползли к основательно обеспокоенным нашим долгим отсутствием людям.
Эта экскурсия в прошлое позволила наметить первоочередные задачи: нам предстояло убрать не менее пятидесяти метров ледяной пробки, расчистить и перекрепить выработку в районе завала, убрать еще метров сорок льда и только после этого мы сможем выйти на "оперативный простор" и возобновить дальнейшую проходку штольни. К этому времени мне предстоит достать, привезти и установить оборудование, необходимое для обеспечения нормального технологического процесса.
Мне не без труда удалось убедить Валерия и Цевена в том, что оставаться здесь не имеет смысла, а следует как можно скорее ехать в город и включаться в работу по поиску всего необходимого. Что касается текущих работ по очистке штольни, то с ними вполне успешно способны справиться Джанцан с Ботсуреном. На следующий день мы вернулись в город.
               
С утра я со своими длинными списками начал "хождение по мукам". Вместо активной помощи, на которую вправе был рассчитывать, выполняя задачу правительственной важности, я всюду наталкивался на глухую стену равнодушия. Я бы мог еще понять и смириться с апатией своих соотечественников, которые после реорганизации Управления из категории ответственных исполнителей перешли в разряд пассивных советников, но мне была совершенно непонятна и возмутительна позиция монгольских руководителей, в которых по-прежнему прослеживалось стремление делать все вопреки нашим рекомендациям и здравому смыслу.

В отделе главного механика я не выдержал и напрямую спросил местного даргу - кому нужно золото, мне или монгольскому народу? В назревающий скандал вмешался Волохов. Он взял мои списки, просмотрел их и сказал, что решить проблему комплектации оборудования для партии по моему перечню Управление не в состоянии, но есть неплохой выход. Он предложил мне съездить на временно законсервированный объект, на котором еще недавно велись разведочные работы и подобрать там все необходимое. Более того, он согласился поехать вместе со мной, чтобы решить вопросы с передачей оборудования на месте.
Во все время нашего разговора дарга внимательно прислушивался, но не произнес ни слова. Занимая руководящий пост, он совершенно не владел ситуацией, и поэтому ему легче было отказать в просьбе, чем принять положительное решение. К сожалению, такой стиль управления был характерным не только для этой страны. Позже я убедился, что это была роковая болезнь и нашей великой державы, в конце концов, сгубившая ее.

В конце ноября мы с Волоховым на ГАЗ-69 выехали на вольфрамовое месторождение Их Хоёрхан, находившееся в 160 км  северо-западнее Улан-Батора. Разведка здесь велась, вероятно, долго и поселок геологов выглядел очень прилично - не чета Бор-Ундэру. Было пройдено несколько штолен и даже неглубокая шахтенка, однако по причине удаленности от транспортных и энергетических коммуникаций и отсутствия значительного водного источника разработка месторождения была отложена до лучших времен. Сейчас в этом заброшенном поселке проживала только семья старого монгола, выполнявшего обязанности сторожа. Поначалу он отнесся к нам с подозрением, но после того, как мы вручили ему "бичиг" (бумагу) с несколькими печатями и подписями - растаял и даже устроил нам легкий ужин.

Мы переночевали    в    жарко натопленной конторке несостоявшегося рудника,  а  утром  пошли  по  складам и цехам, отмечая крестами  все,  что  могло   оказаться   полезным   для Суцзуктэ. Подбор  имущества  и  составление описи отняли у меня полдня. Я с трудом  выбрал  время,  чтобы  с  карбидной  лампой побродить по   одной   из   штолен   и   посмотреть  на  шеелит (вольфрамовую руду) в  натуре.  Не  знаю,  какими  были  запасы месторождения, но   качество   руды,   на   мой   взгляд,  было великолепным - в белом как  снег  кварце  виднелись  блестящие, шоколадного цвета,  прожилки  этого  дефицитного минерала.  Один образец по  традиции  я  взял  на  память.  После  обеда   мы тронулись в обратный путь.

Ездить по монгольским "дорогам" зимой, в мороз, да еще в быстро сгущающихся сумерках, очень и очень неуютно. Кругом на многие километры ни души. Вся надежда только на машину и шофера. Мы уже начали подремывать в тепле, как впереди в кромешной тьме показался мерцающий огонек. Когда подъехали ближе, то в свете фар увидели бортовой ЗИС-150, кузов которого был плотно набит ободранными замерзшими бараньими тушами. Возле машины на стылой земле сидели и грелись у крохотного костерка трое монгол. Мы вышли из машины и спросили, что случилось и не можем ли мы им помочь. Оказалось, что у двигателя оторвался поршень и разбил блок. Машина вышла из строя, но в помощи они не нуждаются, так как шедшая с ними вторая машина ушла в город и там завтра примут меры. На наше предложение ехать с нами в город, иначе они замерзнут, они ответили решительным отказом - нельзя бросать машину и мясо, они принадлежат государству. Я был поражен мужеству и терпению этих простых людей. Мороз был не менее 15 градусов, ни на минуту не стихал злой монгольский ветер, а эта святая троица, плотнее завернувшись в старенькие дээл, закурила свои трубочки, склонилась к костру и перестала обращать на нас внимание. Прожив в Моголии две зимы, я не переставал удивляться выносливости и закалке этих, не очень внушительно выглядевших, людей.
               
Через пару дней, забрав с собой самое необходимое - каски, карбидные лампы, комплекты спецодежды, резиновые сапоги и прочую мелочь, я выехал в партию. В этот раз я оказался там совершенно один - вокруг меня были чужие люди, слышалась чужая речь и я понял, что это мой жребий на всю зиму. Я сделал выбор и он был прост: одиночество, юрта и работа - вот все, на что мне приходилось рассчитывать.
С утра я одел своих горняков в новенькие брезентовые спецовки, напялил поверх их малгаев фибровые каски, научил пользоваться карбидками и отправил в забой. Лампы своим зловещим шипением и ослепительно ярким светом, вопреки ожиданиям, не вызвали у них особого восторга. Оставив Джанцану и Ботсурену продолжение работ по уборке льда, я занялся подготовкой к строительству склада взрывчатых материалов, помещения для компрессоров и слесарных работ. Забот было много и они не оставляли мне времени для мрачных мыслей.

Через несколько дней пришлось вновь ехать в город. Мое имущество было вывезено с Их Хоёрхана и ждало приемки в гараже Управления. Груза набралось на три полных машины. Кроме компрессоров, перфораторов, рельс, труб, вагонеток и прочего я запасся теодолитом, нивелиром и чертежными принадлежностями. Какой же рудник без маркшейдерского инструмента? Правда, маркшейдера не было, но я же горный инженер, на отлично сдал экзамен по геодезии и с блеском выполнил курсовую работу по геодезической практике, так что у меня были все основания самому справиться с теми несложными задачами, которые могут встретиться при проходке выработок.
Мою небольшую колонну возглавлял грузовик с прицепом, на котором мы везли длинномерные грузы - рельсы и трубы. Водитель оказался из местных русских, Володька Бобылев, - именно так он мне представился. Все шло вполне благополучно до семидесятого километра, на котором наш жизненный путь чуть было преждевременно не пресекся.

Случилось маловероятное. Тяжело нагруженная машина медленно тянула на подъем и мой шофер, привыкший к быстрой езде, явно злился. Вот мы достигли перевальчика, Володя воткнул вторую передачу и нажал на газ. В этот момент сзади что-то грохнуло, звякнуло, раздалось резкое шипение воздуха и мы, увеличивая скорость, покатились вниз. Володя нажал на тормоз - педаль провалилась без сопротивления; дернул за ручку ручного тормоза - без ответа; включил первую скорость, чтобы тормозить двигателем - ничего не изменилось, мы по-прежнему мчались вниз, с каждым метром развивая все большую и большую скорость. Наше положение усугублялось тем, что впереди возвышалась высокая скала, перед которой дорога круто поворачивала влево. Явно обозначились два варианта исхода нашей поездки - либо мы врежемся в скалу, либо перевернемся на повороте. Хрен редьки не слаще! Я уже открыл дверцу, чтобы выпрыгнуть, но не решался бросить шофера наедине с взбесившейся машиной. Он заорал:
- Прыгай!
- А ты?
- Не брошу же я машину! Прыгай, твою...
- Нет, я с тобой.
- Тогда держись крепче, авось проскочим поворот!
Думаю, что если бы мы были без прицепа, но с грузом в кузове, мы бы обязательно перевернулись. Виновником случившегося был прицеп, он же и спас нас. Мы лихо промчались мимо скалы, проехали по инерции еще пару километров и тихо остановились. Володька, бледный и мокрый от холодного пота, молча сидел за рулем, бессильно свесив дрожащие руки. Думаю, и я выглядел не лучше.
Через некоторое время рядом раздался скрип тормозов и к нам в кабину заглянул шофер второй машины. Вытаращив на нас глаза, он удивленно произнес
- Ну, Володька, ты даешь! Я думал, вы размажетесь об скалу. Ты когда это успел хлебнуть?
Володька молча вылез из кабины, обошел грузовик и повернулся к шоферам:
- Вы лучше посмотрите, что у меня с карданом и тормозными трубками. Такого еще в нашей базе не бывало!

Общими усилиями мы восстановили картину происшествия и пришли к выводу, что авария была уникальной, а ее финал - просто счастливым. Оказалось, что в тот момент, когда прицеп был еще на подъеме, а автомобиль уже пошел на спуск, карданный вал вышел из шлицов, ударил по тормозным трубкам и перебил их. Все связи в трансмиссии были мгновенно нарушены, машина слушалась только руля и мы остались целыми только благодаря выдержке Бобылева.
В ожидании помощи из Улан-Батора нам пришлось заночевать в каком-то сарайчике, набитом солеными и свежими шкурами коров и овец. Вместо обычных четырех часов мы добрались до партии лишь через сутки. Запомнил я эту поездку на всю оставшуюся жизнь. Долго мне снились крутая черная скала, стремительно приближающаяся в окне тесной кабины, и мои ватные ноги, отказывающиеся служить в самый критический момент.