Работа и охота

               
Весь декабрь пролетел в обстановке технического переоснащения моего "предприятия". Трудностей и сложностей было очень много - от языкового барьера до абсолютного отсутствия у моих кадров даже зачаточных технических навыков. Надо отдать должное стараниям и искренней поддержке моих помощников, и в первую очередь, - Джанцану. Он показал себя глубоко порядочным человеком и добросовестным исполнителем.
Самым памятным событием в этой "сплошной лихорадке буден" стал переход на механизированную уборку льда, с которым мы все еще продолжали борьбу. После того, как установили и опробовали компрессор, проложили в забой трубы и шланги, я подключил отбойный молоток и спросил рабочих, кто умеет им пользоваться. Все стояли молча и с опаской посматривали на этого незнакомого зверя. Пришлось браться самому. Я постучал по трубе гаечным ключом, подавая сигнал Доржу пустить компрессор. Зашипел в шлангах воздух. Все насторожились. Когда же я, прижав пику ко льду, нажал на рукоятку и молоток задергался у меня в руках, моих героев как ветром сдуло.

 Я не ожидал такой реакции, но продолжал отбивать лед. Видя, что со мной ничего не произошло, рабочие стали возвращаться. Первым подошел богатырь Балтандорж. Он взял у меня молоток и осторожно подвел его ко льду. Нажал. Молоток взревел. Балтандорж бросил его, но потом устыдился своих страхов и начал работать как заправский навалоотбойщик. С этого момента и до тех пор, пока мы не убрали весь лед, он не выпускал молоток из рук, лишь изредка позволяя другим попробовать его во время перекуров.
Дело пошло проворнее еще и потому, что мы пустили нашу железную дорогу. Вместо того, чтобы выносить лед в мешках, теперь заполняли им вагонетку -"калатинку". Надо было видеть, с каким удовольствием наивные дети степей катили ее под уклон к отвалу и там опрокидывали.
               
За текущими заботами у меня совершенно не было времени на развлечения. Моя винтовка висела над койкой, а мечты об охоте еще долго оставались бы неосуществленными, если бы не вмешался случай. В партию пришла грузовая машина, с которой приехали Логинов и коллектор Ким Мамашев. Вместе с посылкой от Нади, они преподнесли мне пару краснобровых красавцев-тетеревов, которых подстрелили в долине. Последний раз я видел такую добычу только в Незаметном, когда отец, возвращаясь с работы домой, "забегал" с ружьем в тайгу и успевал что-нибудь подстрелить.

Ребята рассказали, что тетеревов в долине видимо-невидимо. Они слетались с окрестных сопок на поля госхоза к ометам плохо обмолоченного ячменя и там кормились. Шофер, а им был мой хороший знакомый Володька, предложил, пока не стемнело, смотаться и пострелять. Я с радостью поддержал идею. Мы заскочили в кузов и вскоре были в долине. На первом же омете я увидел не менее двух десятков крупных черных самцов и бурых тетерок, выклевывавших зерна из колосьев. Они не обращали внимания на машину, и мы остановились от них не далее 10-12 метров. Стараясь не слишком высовываться из-за бочки, стоявшей в кузове, мы с Кимом успели сделать по паре выстрелов, прежде чем стая снялась и лениво перелетела на соседнюю копну. Среди соломы остались три птицы. На следующем омете картина повторилась. Подстрелив около дюжины птиц, мы прекратили избиение и вернулись в лагерь.

У любой охоты кроме приятного азарта удачи есть и отрицательная сторона - необходимость освежевать добычу. Никто не хотел ощипывать птиц. Я обычно не жду проявлений сознательности и инициативы и берусь за дело первым. На этот раз ко мне подключился только Володька. Мои коллеги геологи предпочли в ожидании ужина начать серьезный научный спор о перспективах прироста запасов на Суцзуктэ и от грязной работы уклонились. Ощипав пару птиц, мы поставили их варить, а остальных вынесли на мороз с тем, чтобы отправить в Улан-Батор в качестве гостинца.

После долгого отсутствия я появился в городе в канун Нового года. Войдя в комнату, я был поражен видом моей жены - она походила на заправского полевика. Лицо ее было обветрено, губы потрескались на морозе, но вопреки всему, она излучала энергию и энтузиазм человека, только что вернувшегося из успешной экспедиции. На самом деле так оно и было. Целый месяц моя Надежда провела на полевых работах в районе Налайхи, составляя карту почвенного покрова и четвертичных отложений с целью определения их пригодности в качестве строительного материала. Как и я, она работала в партии одна среди рабочих-китайцев и шофера-монгола. Начальник партии из советских бурят Ефим Сыклен спасовал перед трудностями зимней съемки и, сказавшись больным, отправил русскую женщину одну с незнакомыми мужиками. Надя рассказывала мне, как почтительно и предупредительно относились к ней рабочие, как легко было с ними работать и как много они успели сделать. Я понимал ее и соглашался с тем, что простые люди, родившиеся на рубеже двадцатого века, обладали несравненно более высокими моральными качествами и трудовыми навыками, нежели последующие поколения, вошедшие в жизнь в эпоху ложных принципов и всеобщего недоверия.

Едва мы привели себя в порядок после странствий и ночевок в юртах и палатках, Надя стала демонстрировать мне свои новые приобретения. Их количество стремительно нарастало, вещи лежали где и как попало и Надя попросила меня сделать для них две-три "нормы". Не знаю, как было в других странах, но в Монголии "нормой" называли ящик, сделанный из одного стандартного листа фанеры. Этот термин существовал задолго до нашего приезда и был связан с местными таможенными ограничениями на вывоз промтоваров. Постепенно его количественное содержание потеряло смысл и осталось только в названии легкого и емкого сундука.
На следующий день я достал несколько листов фанеры, быстро сколотил две нормы, в которые мы торжественно уложили наши сокровища. "Вещизм" обладает качествами наркотика, в него втягиваются даже самые стойкие люди, вроде меня.
               
Наш первый новый год вдали от Родины мы встречали в клубе им. Ленина. В большом зале были накрыты столики на четверых. Семьдесят тугриков, внесенные за двоих, избавили нас от праздничных хлопот и забот. С Новым годом нас поздравил В.М.Молотов. Он вполне демократично сидел в общем зале вместе со своей очаровательной супругой Жемчужиной. Это была стройная, интеллигентного вида пожилая женщина со следами былой красоты. Она пользовалась большим успехом у кавалеров среднего возраста и вальсировала легко и охотно.
Новый 1958 год мы встретили трижды. Вернувшись из клуба, мы в два часа ночи выпили вместе с теми, кто в этот момент встречал его во Фрунзе и Кашке, а еще через три часа вместе с нашими туляками. Главным нашим желанием в новом году были, конечно же, отпуск и встреча с
дочуркой.

Благодаря моему энтузиазму и ничем пока не омраченной жажде деятельности дела на штольне шли неплохо. Мои помощники Джанцан и Ботсурен, впервые столкнувшиеся с такой механизацией работ, тоже работали с удовольствием и даже проявляли нетерпение, если я их начинал сильно опекать. От меня требовалось только определить урок на смену, дать указания относительно безопасности работ и поставить задачи общего плана в интересах успешного продолжения начатого дела. После этого я старался предоставлять им полную самостоятельность к взаимному удовольствию сторон. У меня появилась масса свободного времени и чтобы не изнывать от скуки, я решил продолжить начатые в Бор-Ундуре занятия английским, а для разнообразия и отдыха всерьез воспользоваться уникальными возможностями лесной охоты. Теперь, на утреннею раскомандировку по производственным вопросам, я приходил буквально во всеоружии - с винтовкой за спиной, с охотничьим ножом на поясе и патронташем. Обговорив все дела и пожелав успехов в труде, я отправлялся в лес.

С каждым днем я уходил все дальше и дальше, но походы мои кроме радости общения с природой и приятной усталости от прогулок по глубокому снегу и косогорам, не приносили мне никакой материальной выгоды. Я возвращался пустым. И не потому, что пустым был лес - наоборот, он буквально кишел дичью, но все живое замечало меня раньше и успевало попрятаться или улететь. Я слышал шум срывавшихся с деревьев и исчезавших вдали рябчиков, видел совершенно свежие следы и еще теплые шарики помета зайцев, но сами птицы и животные как будто насмехались над моей городской неприспособленностью к жизни в лесу. Опыт моих охот на перелетную дичь, накопленный на озерах Гоби, здесь оказался совершенно бесполезным.

Однако я все-таки был сыном заядлого охотника. Уже через несколько выходов в лес я стал замечать, что у меня постепенно стала вырабатываться наблюдательность, свойственная, очевидно, охотникам и разведчикам. Развилось нечто вроде бокового зрения - я стал замечать малейшие признаки движения там, где все казалось спокойным и неподвижным. Порой мне казалось, что я чувствую на себе взгляд рябчика, прячущегося за стволом сосны и наблюдающего за мной. Я тихо останавливался, медленно поворачивал голову и действительно обнаруживал птицу. Оставалось осторожно спустить с плеча винтовку, снять затвор с предохранителя, прицелиться и выстрелить в неосторожно высунувшуюся головку. Здесь мой охотничий опыт был на высоте - стрелял я из своей мелкашки без промахов. Все чаще я стал возвращаться с охоты с добычей.

 Область моих походов постепенно расширялась. Я уходил все дальше в сопки и все глубже в лес. Вскоре я установил места обитания, по меньшей мере, десяти стаек рябчиков и стал брать с них регулярную дань. По моим оценкам в стайках было от 15 до 20 птиц, и я считал, что если уменьшу их численность не более чем наполовину, то не нанесу ощутимого ущерба популяции. Ограничил я и отстрел - не более пяти птиц за выход. При этом я исходил из того, что такое количество я способен ощипать догола за время своего возвращения домой. Короче, моя охота по всем признакам была вполне цивилизованной и не грозила подорвать поголовье этой боровой дичи во вверенном мне лесу.
Во время одного из своих походов я поднялся на вершину сопки, отделявшей распадок, где находилась наша база от долины Судзуктэ. Был солнечный день с небольшим, градусов в 10 морозцем. Дышалось легко, настроение было чудесное, и меня восхитила великолепная картина, развернувшаяся передо мной. Чтобы передать ее в самом непосредственном восприятии, я, пожалуй, лучше процитирую запись из дневника, которую сделал тотчас же после возвращения в юрту.

"Долина расплывалась вдали и теряла резкость очертаний в морозном тумане, но чем ближе к горам, тем яснее видны и сине-зеленые массивы леса на склонах окружающих сопок, и желтая стерня на заснеженном поле, и чистый снег предгорий. Чем ближе, тем более четко выделялись контуры отдельных деревьев; игра солнца на зеленой хвое сосен и белой коре берез; на снегу виднелись голубые тени стволов; крестики птичьих и петли заячьих следов. Однако самая впечатляющая картина была, конечно же, на переднем плане. На фоне темных сосен с седыми от инея вершинами робко теснились тоненькие березки. Их снежно-белые стволы с сероватыми, сплошь покрытыми серебристыми иглами инея, ветками, напоминают свадебный наряд невесты. В лучах солнца кора отливает светлым золотом, контрастируя с густо-синей теневой стороной. Вокруг звенящая хрустальная тишина. Стоишь, смотришь, слушаешь и почти не дышишь. И вдруг эту божественную тишину разрывает звонкая барабанная дробь дятла, ударившего носом по отщепу сломанного ствола. Звук чистый и громкий, как будто птице надоело лесное безмолвие, и она решила нарушить его самым бесцеремонным образом. Следом робко пропищала синичка, прошуршал по коре поползень, прошумел по вершинам сосен легкий порыв ветра, посыпался снег и с нежным звоном стали осыпаться иглы инея. Зазвучала тонкая мелодия очнувшегося от задумчивости леса, а вслед за нею и зачарованный наблюдатель постепенно возвращается из мира грез на грешную землю".

Конечно, Паустовский изобразил бы то же самое в более изысканных и поэтичных выражениях, но для молодого горного инженера без литературной практики и это сойдет.

               
Переход из мира грез на грешную землю для меня чаще всего означал возвращение в мою скромную одинокую обитель - юрту. В юрте чуть теплее, чем снаружи. Ендон устал меня ждать и ушел. Печь прогорела, чайник остыл. Подбрасываю немного полешек, и вскоре в трубе гудит березовое пламя. Труба раскаляется и на ней шипят и умирают снежинки, сыплющиеся в юрту через верхний откинутый клапан то ли из туч, то ли с высоченных сосен. Постепенно разогревается приемник и из него раздаются лихие звуки хабанеры из оперы "Кармен" в непривычной джазовой аранжировке.

Нагнав температуру в юрте до такой степени, что можно сидеть на койке в одной рубашке, я держу дневник на коленях и веду свои нерегулярные записи. Но вот пора объявлять отбой. Приходит Ендон и мы с ним совершаем традиционную процедуру. Я раздеваюсь по укоренившейся привычке до трусов, забираюсь в хлопчатобумажный вкладыш, помещенный во вкладыш, сшитый из шерстяного байкового одеяла. Оба вкладыша находятся в меховом спальном мешке, сверх которого я натягиваю еще меховое покрывало, сшитое из козьих шкур. На этом мои приготовления ко сну заканчиваются. Наступает очередь Ендона. Он гасит лампочку, снимает с прогоревшей печи трубу, задергивает верхний клапан, захлопывает дверь и ковыляет в свою холостяцкую землянку. Наступает глубокая тишина, изредка прерываемая глухим стоном и скрипом промерзших сосновых стволов, окружающих юрту. Засыпаю я стремительно и глубоко.

Утром я просыпаюсь от дребезжания крышки бурно кипящего чайника. Ендон уже успел разжечь печь, нагреть юрту и можно вставать. В те редкие дни, когда он уезжает в госхоз, вставать мучительно страшно, несмотря на всю мою закалку. Ночью температура в юрте и в лесу становится одинаковой. Мое дыхание замерзает где-то на полпути между носом и клапаном спального мешка. Стряхивая на себя накопившийся за ночь иней, стремительно выскакиваю из мешка, растапливаю печурку, выбегаю на улицу, занимаюсь зарядкой, после которой принимаю снежные процедуры. Печурка за это время раскаляется и ночной дикий холод скоро сменяется приятным теплом. Завтракать уже вполне можно в одной рубашке.
               
Живя в окружении монголов, я имел возможность ближе познакомиться с их нравами и обычаями. Мешал, правда, языковый барьер, но мой словарный запас в этих условиях пополнялся значительно быстрее и я мог общаться не только на бытовые, но и на производственные темы. Там, где не хватало слов, помогали рисунки на бумаге или прямо на снегу. Мои помощники были достаточно толковы, чтобы понять меня. В редкие моменты появления в партии дарги Цевена мы проводили расширенные производственные совещания, на которых я старался объяснять перспективные задачи и проводить, своего рода, техминимумы. При этом я не переставал поражаться одной особенности этих заседаний - как бы я ни старался формулировать свои мысли проще и короче, их перевод на монгольский язык отнимал раз в пять больше времени. Так я убедился, что этот язык совершенно не приспособлен для передачи технической информации и каждая такая беседа даже для достаточно образованного Цевена представляла серьезное испытание.

Совещания проводились в новой юрте Цевена, в которой он поселился после того, как завел женщину и купил несколько коров. Была ли Пильжетмаа, так ее звали, женой или сожительницей я так и не понял. Впрочем, это не имело особенного значения, так как нравы здесь были много проще, чем на Родине. В этом я убедился еще в Бор-Ундэре. Когда наших лихих шоферов Панасюка и Кириленко Басанский отправлял на Онон за дровами, то кроме рабочих в кузов, они брали в кабины по молодой монголочке для веселья в многотрудном пути. Обе пассии были женами моих рабочих, но я не помню случая, чтобы мужья возмутились или пожаловались. Когда я выразил свое удивление такой простотой нравов, наш механик-монгол, майор в отставке, разъяснил мне, что кознями китайцев монгольский народ был доведен до такой степени физической деградации, что ему полезен приток свежей крови ради обновления нации. Действительно, в монгольских семьях того времени было очень мало детей и правительство республики предпринимало серьезные усилия для увеличения рождаемости. Наши мужчины с пониманием относились к проблеме и немало способствовали ее решению. Довольно часто я встречал возле юрт кудрявых и светловолосых мальчишек и девчонок, олицетворявших эффективность двухсторонних усилий по возрождению нации.

 В Суцзуктэ я окончательно удостоверился в том, что коренной монгол может не мыться по крайней мере месяцами. Похоже, что большинство из окружавших меня людей даже не умывалось по утрам, а если кто-то и решался нарушить обычай, то ограничивался одним лишь фасадом - шея и уши сохраняли многослойные накопления летней и зимней грязи. Я вынужден был однажды попросить Ендона мыть руки перед тем, как хозяйничать, собирая на стол чай и хлеб. Он нисколько не обиделся, даже - наоборот, отныне, прежде чем приступить к делу, он радостно демонстрировал мне отмытые десницы.
Однажды я наблюдал за туалетом Дальжин, которая временно исполняла обязанности моего слуги вместо куда-то отбывшего Ендона. Не утруждая себя сомнениями, она в мое отсутствие принесла в юрту банку кислого молока, втерла в волосы, а потом стала частым гребнем счесывать его в таз с теплой водой. За этой операцией я ее и застал. Видимо на моем лице отразилась вся гамма переживаемых чувств, так как она поспешила закончить свой туалет умыванием из того же таза. В тепле натопленной юрты эта дитя природы распространяла неописуемый комплекс ароматов - хоть святых выноси.

В связи с тем, что мне очень часто приходилось оставаться одному за всех, я волей-неволей вынужден был общаться со своими рабочими и их семьями "на дому". Заходя в юрты, я становился не только гостем, но и свидетелем повседневной жизни и забот их хозяев. О многих особенностях быта и образа жизни монгол я уже рассказывал раньше, но в Гоби я чаще имел дело с аратами, либо деклассированными наемниками разведочных партий, пробавляющихся случайным жильем и заработками. Здесь жили, в основном, кадровые рабочие государственных золотых приисков и я надеялся увидеть начала цивилизованного уклада жизни. Однако мои ожидания не оправдались, традиции оказались сильнее. Цивилизация вошла в юрты лишь отдельными атрибутами в виде приемников, самоваров, да полочек со старыми учебниками.

Из десятка юрт, в которых мне пришлось побывать, только одна содержалась в приличной чистоте. В юрте жила семья нашего шофера Лувсанчимида, а хозяйничала его молодая и очень опрятная жена - мать двоих детей. За два года жизни в Монголии это была первая и единственная чистоплотная семья, которую мне довелось видеть.
Я уже упоминал, что неопрятность в определенной мере является следствием кочевого быта. Он же способствует и невероятной неприхотливости и выносливости монгол. Они лучше нас переносят холод и лишения, довольствуются небольшим количеством пищи и воздержаны в питье спиртного. Их доброжелательность и гостеприимство, в отличие от кавказских народов и аборигенов наших среднеазиатских республик, ненавязчивы и необременительны. Вместе с тем, тот же кочевой образ жизни никак не способствовал развитию в народе склонности к последовательному и целеустремленному труду. У них нет и малейших признаков настойчивости и выдержки, столь необходимых в любой работе. Я много попортил с ними крови, стараясь внушить мысль о том, что благодаря их усилиям страна сможет получить золото, столь необходимое для ее дальнейшего развития. Тщетно. На такую дешевую наживку способен клюнуть только советский человек.

Меня приводила в отчаяние вопиющая бесхозяйственность и неорганизованность тех, кому я был призван оказывать техническую помощь. Техника выводилась из строя не столько по причине неграмотной эксплуатации, сколько из-за прямого пренебрежения обязанностями тех, кто ее обслуживал. Здесь вновь повторялось то, с чем я раньше столкнулся в Гоби. Забывали слить воду из радиатора и разморозили двигатель компрессора; не добавили в бензин масло для двухтактного двигателя бензостанции и запороли его; кое-как соединили трубы воздухопровода и получили "шипуны" по всей трассе и так далее. Приходилось стоять над душой каждого работающего, иначе все могло пойти прахом. Потребовались невероятные усилия, чтобы убедить в необходимости работать добросовестно только двух человек - Джанцана и Ботсурена. Переломить Цевена, ответственного за всю партию, мне так и не удалось.
Бестолковость моих подопечных была столь беспредельной, что я уже не мог злиться, а махнув рукой, от души смеялся над тем, сколько нелепиц они городили вокруг простого дела.

               
После того, как был разморожен двигатель компрессора, в партию срочно привезли по заявке Цевена новый. Вместо того, чтобы подвезти его на машине как можно ближе к штольне и сгрузить там, Цевен поддался влиянию лукавого шофера и согласился снять компрессор прямо посреди лагеря. Я в это время был в забое штольни и не мог помешать идиотскому решению дарги. Когда я спустился к лагерю, то увидел, что все его мужское население было мобилизовано Цевеном для того, чтобы перекатить тяжелую машину к площадке штольни. Трудилось человек 15 под вдохновенные распоряжения дарги, который впервые попытался принять непосредственное участие в делах. Я был буквально ошарашен увиденным - вместо того, чтобы катить компрессор по дороге, они поперли его по глубокому снегу прямиком через лес. На мой недоуменный вопрос Цевен ответил, что так будет ближе. В результате потребовалось пять часов неимоверных усилий на то, что можно было сделать меньшей численностью за час.

Я мог бы привести множество примеров подобного рода, но думаю и этого вполне достаточно для того, чтобы посочувствовать моему положению. Наблюдая такие картины, я невольно вспомнил один из старинных учебников по горному делу, который мне довелось читать в институтской библиотеке. Там была дана таблица поправочных коэффициентов к расчету норм выработки для горнорабочих из представителей разных рас. Если для белой расы норму выработки принять за единицу, то для монголоидной расы рекомендовалось ввести коэффициент 0,8 , а для негроидной - 0,6. Этими цифрами наши предшественники лишь подтверждали мои наблюдения, что в сопоставимых условиях производительность труда монгола не превысит 80% европейского рабочего. Мне кажется, что старые русские инженеры все же слегка заблуждались или имели ввиду не монгол, а китайцев.

В неспособности соотечественников работать в соответствии с поставленными задачами со временем убедился и сам Цевен. Когда руководство в Улан-Баторе потребовало увеличить темпы проходки, Цевен, в свою очередь, нашел в себе мужество признать неспособность своих бывших кадровых рабочих обеспечить их. Его поняли и командировали с угольных шахт Налайхи бригаду проходчиков из алтайских казахов в составе шести человек и бригаду китайцев из 15 человек, работавших в Монголии по почину Великого Кормчего.

Однажды мне довелось узнать то, что думают простые монголы о нас, советских людях, и нашей, по сути бескорыстной, помощи их стране. К нам в партию добрался-таки кочевой агент и привез много разных товаров. Мне приглянулся красивый китайский костюм за 460 тугриков. Я примерил его и решил взять. Один из рабочих, стоявших рядом, спросил меня, сколько такой костюм стоит в Союзе. Пришлось ответить, что около 1300-1400 рублей. Он перевел окружающим и все сочувствующе и соболезнующе зацокали языками. Я понял причину их удивления и иронии. Официальный курс тугрика к рублю был равен 1:1, но с точки зрения этих наивных людей цены на один и тот же товар в Монголии оказывались в 3-4 раза ниже. Отсюда они делали очень простой вывод, что мы приезжаем сюда отнюдь не ради бескорыстной помощи, а из-за того, что на Родине нам живется очень и очень несладко. Отсюда недалеко и до второго вывода - мы приезжаем в их страну, чтобы поднажиться и вывезти как можно больше товаров. Ergo, - мы грабим их! Такое мнение было широко распространенным и нам неоднократно высказывали его без обиняков. Мои попытки объяснить им, что соответственно высоким ценам и моя зарплата дома была выше в несколько раз, не возымели успеха. Трудно разуверить того, кто верить не хочет.