Один за всех

               
          
А в Управлении все еще продолжались перемены, не сулившие ничего хорошего рядовым труженикам. Несколько повысив оклады, нас лишили полевых надбавок. Оплачиваемый отпуск с выездом на Родину полагался теперь не ежегодно, а раз в 24 месяца. Оба последних пункта вызвали раздражение и возмущение наших трудящихся. Положение об отпусках отменили, и я успокоился, но ликвидация полевых осталась в силе. В результате я, живший практически постоянно в партии, да к тому же в юрте и в одиночестве, получал столько же, сколько геолог, всю зиму просидевший в теплой камералке и ночевавший в постели рядом с женой!

Сумятица, вызванная реорганизацией Управления, привела к тому, что мой отпуск вместо апреля был перенесен на осень. Это обстоятельство нарушило наши планы и подпортило настроение. Очень уж хотелось побывать дома, увидеть дочку и пообщаться с родными. Вместо этого приходилось вновь затягивать волю в узел и включаться в решение вопросов, количество которых росло как снежный ком. Пора было начинать проходку глубоких канав ниже действующей штольни для поиска корней кварцевой жилы и закладки там новой штольни. Для этой цели у нас теперь была целая бригада китайцев. Любо было смотреть, как слаженно и ритмично, без суеты и перекуров работают эти молодые, веселые и приветливые ребята. Проходку канавы они начали в мерзлом грунте вручную, хотя я предлагал им воспользоваться отбойными молотками.

 Опять сыграла заинтересованность хоть и в более тяжелом, но зато и более высокооплачиваемом труде. Землю они вытаскивали в корзинах, подвешенных к коромыслу. Все делалось играючи и бегом. Тяжелые корзины с грунтом покачивались в такт бегу и, казалось, помогали носильщику при его движении вверх по мосткам. Полюбоваться работой китайцев приходили даже монголы, но о чем они думали в этот момент, я так и не узнал. Конечно же, не о том, чтобы перенять их умение и трудолюбие. Скорее всего о том, что и эти, также как и русские, приехали сюда затем, чтобы на заработанные тугрики увезти как можно больше товаров. Им было невдомёк, что товары эти в большинстве были русского и китайского производства, отнятые у русского и китайского народов и переданные им из "высших политических соображений".
               
Дела шли неплохо, и я возобновил свои лесные экспедиции. На этот раз я решил обследовать охотничьи угодья в той части окрестностей, которые были расположены ниже нашего лагеря. Там я еще не бывал. Этот район примыкал к пересечению трех сходящихся хребтов. Между двумя была расположена долина Суцзуктэ, во втором распадке стоял наш лагерь, а что было в третьем - предстояло узнать. Я пошел вдоль дороги, связывавшей партию с долиной, и вскоре вышел на пологий водораздел, находившийся в месте схождения хребтов. Прямо передо мной возвышалась высокая гряда, сложенная останцами сильно разрушенных выветриванием массивных известняков. Нижняя часть гряды был покрыта осыпями, поросшими кустарниками и лесом. Туда я подниматься не стал, а повернул в сторону, противоположную долине. Лес здесь был более редким, чем по сопкам, но зато состоял из могучих сосен и берез весьма солидного возраста. Весь он был пронизан ярким солнцем и производил впечатление слегка запущенного парка. Снег был глубоким, но с достаточно прочным настом, образовавшимся в результате недавней смены оттепелей и заморозков. Воздух был напоен сложной гаммой ароматов от пробуждающейся после зимней спячки растительности. Как говорят - пахло весной. Внезапно впереди я увидел, как из-под снега высунулась головка рябчика. Я замер, осмотрелся и понял, что наткнулся на место ночлега целой стаи этих птиц. Рябчики и тетерева имеют обыкновение зимой, особенно в сильные морозы, ночевать в снегу. Они срываются с деревьев в снег и уходят под его покровом на несколько метров в сторону от места падения, чтобы обмануть своих врагов вроде лисицы, куницы и прочих любителей полакомиться боровой дичью. Стайке не повезло - на этот раз в качестве такого любителя оказался я.

После удачного выстрела посмотреть на случившееся решили и другие рябчики. За неосторожность и любопытство поплатились пятеро. Больше я стрелять не стал и собрал добычу. Только после этого вся стая решила не искушать судьбу и улетела восвояси. Я пошел дальше.
Мой визит в эти еще неизведанные места оказался на редкость удачным. Пройдя еще немного, я увидел картину, заставившую мое сердце затрепетать от охотничьего восторга и тревоги за успех. Впереди, буквально в пятнадцати метрах, в тени от толстой березы, прижав уши к спине, сидел крупный заяц-беляк. До этого, бродя по лесу, я видел множество заячьих следов, но никогда еще не приходилось сталкиваться с косым с глазу на глаз. Я не мог упустить шанс и поэтому снимал винтовку с плеча, затаив дыхание. Выстрел был удачным - прямо в глаз. Заяц даже не трепыхнулся. Я был настолько перегружен добычей, что решил возвращаться домой кратчайшим путем, через водораздел.

На обратном пути я уже не разглядывал следы и не искал добычи, но заметил некую странность в окружавшем меня лесу. Относительно спокойная поверхность увала в некоторых местах нарушалась невысокими буграми с ровными вершинами. Выбрав наиболее высокий, я решил рассмотреть его внимательнее. Передо мной оказался типичный, явно насыпной, курган с углублением на вершине. В углублении я увидел полузасыпанный снегом почерневший бревенчатый сруб. Загадка меня заинтересовала - когда, кем и с какой целью был сооружено это непонятное творение рук человеческих? С вершины кургана я насчитал в обозримом пространстве не менее десятка подобных холмов преимущественно меньшего размера. Если это были погребальные сооружения, то здесь был целый некрополь. Однако, судя по состоянию сруба и по тому, что на склоне росли молодые, не старше двадцати лет, деревца, такое предположение было маловероятным. Осмотрев еще несколько курганов и убедившись в том, что они аналогичны первому, я пошел домой.

Загадка моего нечаянного открытия продолжала мучить меня. Я пытался расспросить всех, кто был в состоянии понять меня, но никто не смог не только объяснить их происхождения, но даже не проявил к ним ни малейшего интереса. Это, на мой взгляд, было самым поразительным. Наконец одна довольно простая и логичная мысль, казалось, позволила разрешить сложную задачу. Я предположил, что лесные курганы представляют собой отвалы шурфов, пройденных старателями общества Монголор в период расцвета его деятельности, то есть около сорока лет назад. Возраст деревьев на склонах насыпей вроде бы подтверждал мое предположение. Вторым доказательством справедливости гипотезы было то, что золотоносные пески, которые извлекались из шурфов, образовались вследствие разрушения и смыва верхней части главной жилы месторождения Суцзуктэ. Это было не только логично, но даже вполне обоснованно с позиций образования россыпных месторождений. Небольшая неувязочка заключалась в том, что россыпь должна была бы образоваться не на водораздельной части хребта, а в низменностях по его обеим сторонам. Но не исключено, что в низинах тоже есть шурфы и мне следует посетить эти места еще раз.

Мое предположение подтвердилось. В следующий выход я обнаружил еще несколько шурфов по обе стороны водораздела, вплоть до самого подножия скалистых вершин. На этом я успокоился, но позднее, когда весна полностью освободила лес от снега, еще раз сходил туда, чтобы, по возможности  подробнее, рассмотреть детали, которые прежде не были видны. Увы, ничего нового я не обнаружил. Убедился лишь в том, что снег сохранялся в глубине шурфов в течение всего лета.

И все же я в своих предположениях был неправ. Разгадка курганов оказалась гораздо более увлекательной, чем я мог предположить. Она произошла совершенно неожиданно и случайно, но, как известно, случайность - это всего лишь осознанная необходимость, а неожиданность - плод долгих подготовительных усилий.
Из очередной поездки в город я привез из библиотеки несколько книг по истории исследования Монголии. Это были, в основном, записки русских путешественников Грумм-Гржимайло, Пржевальского, Козлова и Обручева. Меня привлекала история этой обширной и загадочной страны, в которой было так мало памятников культуры, но которая смогла, тем не менее, оказать такое огромное отрицательное влияние на историю и культуру многих более развитых народов, в том числе и моих предков.

Однажды очередь дошла и до небольшой книжицы, автором которой был Петр Кузьмич Козлов - сподвижник Пржевальского и Роборовского. Бегло просматривая фотографии, я вдруг увидел на одной из них поразительно знакомую картину, которую неоднократно наблюдал в натуре. Это был снимок долины Суцзуктэ, сделанный почти с того же места, откуда я неоднократно любовался ею во время своих охотничьих вылазок. Надпись гласила – «Панорама долины Суцзуктэ в горах Ноин-Ула». Быстро просмотрев текст, а затем прочитав его внимательно, я, наконец, понял истинную природу обнаруженных мною шурфов. Это были гуннские могильники первого-третьего веков до нашей эры, исследованные во время последней экспедиции П.К.Козлова в 1923-26 годах.

Из книги я узнал также, что курганы были разграблены еще в древности, но, тем не менее, удалось найти множество остатков погребальной утвари, покровов и одежд, вышитых в знаменитом "зверином стиле". Находки представляли большую научную и историческую ценность и были переданы на хранение в Эрмитаж. В книге были приведены фотографии курганов в стадии раскопок, а также домика, в котором жил Козлов и находилась база экспедиции. Я узнал в этом домике полуразвалившуюся ныне избу, находившуюся всего метрах в пятидесяти от моей юрты на пути к штольне. Козлов писал, что под свою базу он выбрал лучше всего сохранившееся помещение конторы бывшего рудника. Так совершенно неожиданно в одном месте, но в разное время пересеклись пути гуннов, которых когда-то называли "бичом божьим", золотоискателей  Монголора,  экспедиции  Козлова  и  скромного консультанта   по горным работам партии N 264 И.А.Тангаева.

Завершая эту тему, считаю необходимым добавить, что осенью этого же 1958 года, будучи в отпуске, я на несколько дней съездил в Ленинград, чтобы повидаться с дядюшкой. В Эрмитаж я пошел специально для того, чтобы посмотреть экспозицию, посвященную находкам из, так называемых, ноинульских курганов. Дело в том, что скалистая вершина, о которой я упоминал выше, и под которой впервые обнаружил шурфы, называется Ноин-Ула. Возле нее находилось и гуннское городище с его знаменитыми курганами, которых, по описанию П.К.Козлова, было около 200.
Я долго рассматривал находки, читал пояснительные надписи, разглядывал хорошо знакомые фотографии и перед моим мысленным взором вставали страшно далекие картины высокой Ноин-Улы, солнечного леса, заросших молодыми деревьями холмов раскопа и моей собственной фигуры в высоких сапогах, брезентовой штормовке, с винтовкой за спиной и кучей рябчиков с зайцем, подвешенных на поясе. Странное дело - я так рвался в отпуск, в цивилизацию и города, а тут меня вдруг потянуло назад - в Суцзуктэ, в лес, к моим штольням и канавам. Прав был Шопенгауэр, когда сказал "Мы редко думаем о том, что имеем, но всегда беспокоимся о том, чего у нас нет".
               
               
Численность населения в партии выросла, увеличилось и количество юрт. Каждая монгольская семья имела собственную юрту. Шестеро казахов жили в одной, а пятнадцать китайцев - в двух. Неравенство было налицо и его высшим выражением был я. Я жил в юрте один. Пожалуй, это была моя единственная привилегия, если еще не считать Ендона, который был "слугой двух господ". Ему полагалось обслуживать и Цевена, но он старательно манкировал этой обязанностью, не без основания полагая, что дарге достаточно жены.

С ростом численности трудящихся дела пошли интенсивнее. Китайцы быстро расправились с канавой. Жила оказалась там, где мы и предполагали, но отнюдь не такой, как рассчитывали геологи. Мощность ее составляла всего около 10 см, была она какой-то худосочной и грязно-бурого цвета. Тем не менее, я передал в город радостное сообщение и на следующий день приехал Логинов в сопровождении Кима Мамашева. Последнему предстояло спуститься в канаву и отобрать пробу на анализ, так как главному инженеру партии не приличествовало заниматься подобными вещами. Коллеги поселились в моей юрте и долго обсуждали радужные перспективы возрождения золотодобычи на руднике Суцзуктэ. Я понимал их стремление обеспечить, так называемый, прирост запасов на месторождении, если уж не дано открыть новое. Но никак не мог согласиться с грандиозными планами.

 Опробование жилы в старой штольне, расположенной двадцатью метрами выше, показало содержание менее 18 граммов золота на тонну жильной массы. Можно было с достаточным основанием предположить, что в новой штольне содержание не превысит 10-15 граммов. При небольшой мощности жилы и минимальной ширине выработки 2 метра в рудной  массе содержание упадет, по крайней мере, в десять раз и составит не более 1-1,5 граммов. Для местных условий такое содержание явно не могло окупить издержки производства и рудник вряд ли стоило возрождать. Мои выкладки подействовали на них как красная мулета на разъяренного быка - они готовы были обвинить меня если не во вредительстве, то уж во всяком случае, в неверии в высокие цели нашей 264-ой партии. Этот спор напомнил мои стычки с рудничными геологами, которые тоже никак не хотели считаться с тем, что существующая технология горных работ далеко не всегда способна обеспечить выемку рудного тела в тех контурах, которые создала природа и нарисовали геологи.

Утром Валерий все еще продолжал на меня дуться, но я выложил массу насущных проблем и попросил принять энергичные меры по дополнительному обеспечению партии самым необходимым. У нас плохо обстояли дела со снабжением продуктами. Завхоз Дугур-Сурен не только не справлялся с обязанностями, но явно подворовывал из общего котла. Питание за март месяц обошлось мне по 9 тугриков в день, что было примерно в 5 раз дороже, чем в Бор-Ундэре. К тому же готовила чья-то хуухан и меню оставляло желать лучшего не только по качеству и количеству, но в гораздо большей степени - по внешнему виду пищи. Возмущались даже привычные ко всему проходчики-казахи. Логинов обещал все отрегулировать, но сдержал слово только по последнему пункту моих требований. В партию приехал повар и этим поваром оказался, кто бы вы думали? - мой старый друг Кеша! Наша встреча была трогательной. Кеша постарел. Жаловался мне на обиды и притеснения, которые ему пришлось пережить в каком-то отряде, целиком состоявшем из монгол. Они там отыгрались на старике, что было совершенно в духе людей, почувствовавших ничем не ограниченную власть над беззащитным китайцем.
               
В конце марта все ощутимее чувствовалось приближение весны. Прожив всю зиму в одиночестве, я с ним не только смирился, но вошел во вкус. Меня даже стали раздражать участившиеся приезды различных визитеров, от которых я не слышал ничего, кроме притворного ужаса по поводу того, как я сумел прожить в "таких диких условиях целую зиму?". Перезимовав в одиночестве и тесном контакте с природой и ее философски настроенными детьми-монголами, я с легким презрением воспринимал суетливую болтливость и бестолковость горожан. Они были глухи и слепы к прелестям окружающей природы, не понимали и побаивались леса, но не отказывались от его даров, отдавая должное рагу из зайца или жареным рябчикам, которыми я их угощал. После сытного ужина, к которому они далеко не всегда догадывались захватить из города хотя бы пару-другую бутылок пива, мои посетители начинали посвящать меня в мир управленческих сплетен, интриг и экономических новостей.

Тематика бесед была одной и той же - о несправедливой оплате труда, о засилье и некомпетентности монгольского руководства, о безразличии наших управленческих и посольских чиновников к проблемам своих служащих и соотечественников. Все это давно уже перестало меня интересовать по причине абсолютной бесполезности рассуждений. Я все больше убеждался в том, что властные структуры существуют не для того, чтобы печься о благе подданных, а для того, чтобы жить за их счет. Ради этого надо как можно меньше давать и как можно больше брать. Вот и вся суть власти! К чему эти напрасные сетования на несправедливость и равнодушие? Однако в людях того времени накопилось так много обид и желчи, что требовался их выход в форме доверительных разговоров за бутылкой и непременно за плотно задернутой занавеской.

Потребность, как бифштекс горчицей, была сдобрена ощущением беспокойства от возможного доноса со стороны внимательного слушателя. Меня неоднократно предупреждали о том, что за границей особенно много сексотов и надо быть осторожным и бдительным в выборе друзей и тем для разговоров. Такие предупреждения выворачивали меня наизнанку. Я считал их признаком необоснованной трусости, пережитком сталинской эпохи и не верил в то, что среди специалистов могут быть люди, способные на предательство и доносительство. Наивная вера в порядочность людей дорого мне обошлась, но это случилось несколько позже, и я расскажу об этом в свое время.

Коллектор Мамашев - молодой, холостой и не очень образованный парень, проникнувшись ко мне доверием, поведал о последних новостях из сферы межгосударственных отношений между СССР и МНР. Тема, казалось бы, никак не соответствовала нашему скромному статусу, но в данном случае затрагивала наши патриотические и национальные чувства. Дело в том, что Никита Сергеевич Хрущев на протяжении всего четырех лет своего хозяйничанья в стране успел вызвать шквал неудовольствия по поводу безотчетного разбазаривания "общенародного достояния". Бесконечные подарки и подачки марионеточным режимам в Африке, Азии и Латинской Америке, якобы борющимся за независимость своих народов и построение социализма, дорого обходились стране, как всегда безуспешно борющейся с собственной нищетой. Не обделил он своими милостями и страну нашего временного пребывания. В начале 1958 года на Монголию обрушился золотой дождь его милостей в виде массы новеньких автомашин типа ЗИЛ-156, ГАЗ-51, ГАЗ-63, ГАЗ-69, Волга и др.

Машин было так много, что с эксплуатации снимали вполне исправные и ставили на прикол. Не хватало шоферов и в автобазах стояли под открытым небом новенькие автомобили, которые не знали куда девать. Это отнюдь не преувеличение. Наш друг Сергей Захаров, работавший в депо станции Улан-Батор, рассказывал, что в тупиках на платформах стоят десятки тракторов и комбайнов, присланных "в подарок XIII съезду Монгольской народно-революционной партии от трудящихся СССР", которым одариваемые не могут найти применения. Всех советских, и меня в том числе, бесила такая щедрость, так как мы хорошо представляли трудности с обеспечением наших собственных потребностей в этой технике. В моей памяти еще живы были яркие картины штурмов потрепанных бортовых машин ЗИС-151, на которые вместо положенных по паспорту 20 солдат громоздилось до 50-60 и более горнорабочих, висевших на бортах, лежавших на крыльях и сидевших на кабине.

К нам в партию из города тоже стали приходить новенькие, окрашенные в алый цвет, грузовики ЗИЛ-156 экспортного исполнения. Что даром достается, то не ценится. Нигде до и после этого я не видел такого варварского отношения к технике, как в свою бытность в Монголии. Не будучи равнодушным созерцателем происходящего, я все больше укреплялся в своем неуважении и недоверии к нашим властям.
               
Пошел второй год, как мы уехали из Союза. Все сильнее тянуло домой, но в связи с новой контрактной системой возникли сложности с отпуском. Надя сообщила, что ее вызывал главный инженер управления Эгель и огорчил известием об отказе Москвы оплачивать ее работу в рублях. Мотивировка была знакомой - я слишком много получал, чтобы министерство в лице его главного бухгалтера Владимирова позволило себе дополнительные расходы на рублевую оплату моей жене. Эгель предлагал нам выехать в Москву и решить вопрос на месте. Я, было, воодушевился перспективой скорого отпуска, но не прошло и недели, как все пошло насмарку - в отпуске мне, как и в оплате в соввалюте Наде, категорически отказали. Настроение резко упало и потребовалось несколько дней, чтобы вновь вернуться к привычным, повседневным заботам.

В монгольской глубинке мы не переставали пристально следить за бурными событиями хрущевской оттепели и перестройки. Никита все круче натягивал вожжи. Довольно бесцеремонно он скинул с поста председателя Совета Министров, своего недавнего друга и компаньона по эротическим приключениям у гостеприимного вождя индонезийских коммунистов Сукарно А.Н.Булганина и занял его кресло. Теперь впервые в практике страны он олицетворял одновременно высшую партийную и исполнительную власть.
Громыко громогласно объявил об одностороннем прекращении испытаний термоядерного оружия и призвал к этому США. Одни события, происходившие на Родине, настораживали, другие - впечатляли, но вот повышение цен на автомобили, швейные машины, ковры, водку, вина значительно подпортило настроение советским трудящимся. Мы были приучены в сталинскую эпоху к ежегодному снижению цен и неожиданный финт Хрущева с заворачиванием экономических гаек внутри страны на фоне разбазаривания народного добра за ее пределами не нашел поддержки трудящихся. Люди еще не забыли и не простили ему прошлогоднего произвола с двадцатилетней отсрочкой расчетов по займам, а он вновь покусился на скудный народный карман!

Меня разочаровало повышение цен на автомобили, так как где-то в глубине сознания зрела мысль о приобретении "Волги" после возвращения домой. Теперь ее цена поднялась до 25 тыс. рублей и хотя по моим доходам она оставалась для меня вполне доступной, тем не менее, приходилось одновременно подумывать и о покупке жилья. Мы с Надей частенько задумывались о нашем будущем и приходили к выводу, что следует поискать работу где-нибудь в Центре, например, в Туле. Так как при этом не приходилось рассчитывать на государственную квартиру, естественно вставал вопрос о покупке дома.
Повышение цен снижало наши материальные возможности, в связи с чем пришлось подумать и о продлении контракта еще на один срок. Для нас это не представляло сложности, так как Надя была единственным на все управление специалистом по грунтоведению, а я - столь же единственным горняком. Однако сама мысль о том, что в этом случае нам предстоит прожить здесь еще три года, приводила меня в ужас.

В начале апреля я поехал по делам в Улан-Батор. Начальство никак не хотело расставаться с теплыми туалетами и поэтому по всем вопросам приходилось ездить на поклон самому. В отличие от Бор-Ундэра мы не считались отдаленной партией и рации у нас не было. Это был типичный пример социалистической экономики - вместо пятиминутного разговора по радио приходилось ехать в город, на что уходило обычно не менее пяти дней. Впрочем, меня, как и всех других, эта нелепица вполне устраивала. Я получал возможность пожить дома, сходить в баню, встретиться с друзьями и хоть ненадолго забыть о работе.
               
Однажды, когда я сидел в камералке 264-ой партии и обсуждал какие-то вопросы с Логиновым, открылась дверь и в комнату неуверенно протиснулась высокая худая фигура, увенчанная длинной, унылой физиономией. Я увидел своего однокурсника Виталия Запорожца, которому еще в студенческой общаге дал прозвище "Рыцарь печального образа". Мы оба были бесконечно рады этой неожиданной встрече на столь "далеком меридиане". Здесь было много москвичей и свердловчан, Надя нашла здесь сразу двух сокурсников по Кишиневскому университету и лишь я один представлял в Монголии славный Казахский горно-металлургический. И вот теперь нас двое.

По-прежнему слегка заикаясь, Виталий рассказал мне о своей жизни, о том, что по примеру моего бывшего "колхозника" Леньки Стороженко женился на москвичке и теперь вполне может считаться москвичом. Сюда приехал вместе с молодой женой и, вероятнее всего, будет работать в нашей партии. Последнему известию я был особенно рад, так как кроме того, что мы с Виталием были выкормышами одного общежития, я был достаточно высокого мнения о его интеллекте, творческих способностях и начитанности. Все это позволяло надеяться на то, что у меня, наконец, появится в партии приятный собеседник и товарищ.

 В партии меня ждало множество забот. Новая штольня углубилась настолько, что проветривание выработки после взрывов стало затруднительным. Я это предвидел, но во всем управлении не нашлось ни одного осевого вентилятора и пришлось брать громоздкий центробежный, установка которого возможна была только снаружи. Не было и труб. Я привез кровельное железо и долго учил двух старых монгол сворачивать их и делать хотя бы одинарный шов. Трубы плохо стыковались, происходили утечки воздуха, дышать в забое становилось все труднее. Не помогал и сжатый воздух, который мы подавали в выработку сразу после взрыва. Мне эта техническая нищета и безразличное отношение механических служб управления к нуждам одной из "ударных" партий так надоели, что я иногда всерьез подумывал о том, чтобы, уехав в отпуск, больше из него не возвращаться. Но это были временные срывы, подогреваемые вдобавок отстраненностью от всех этих проблем начальника партии Цевена и главного инженера партии Валерия Логинова. Первого интересовали только его коровы, а второго - дискуссии о генезисе и возрасте золотоносных жил группы Дзун-Модо.

С приближением весны и полевого сезона требования о наращивании темпов проходки возросли настолько, что однажды я не выдержал и высказал Цевену все свои соображения по этому поводу. Я всерьез предупредил его о том, что впредь не намерен брать на себя слишком много обязанностей. Я всего лишь советник по горным работам, а фактически выполняю обязанности и снабженца, и электромеханика; порою работаю за взрывника; учу людей бурить и даже крепить горные выработки. Мне самому приходится разбирать и чинить отбойные молотки и перфораторы и это принимается как должное. Никто из многочисленных работников партии даже не пытается вникнуть во все эти заботы и дела. Я понимаю, что по своему статусу обязан учить, но вовсе не обязан за всех всё делать. Цевен, по обычаям местного руководства, пытался подавить бунт угрозами возможного досрочного прекращения контракта, но поняв, что это совпадает с моим собственным желанием, пошел на попятную. Он пообещал обсудить эти проблемы с начальством и принять меры. Теоретически я выиграл схватку, но до практического воплощения моих чаяний было еще далеко.
 
               
А между тем весна все ощутимее напоминала о своем приближении. Снег оседал, кое-где обнажилась пожухлая прошлогодняя трава и сейчас же вылезли наружу мохнатые стебельки синих и желтых подснежников. Бурые склоны сопок в одно прекрасное утро внезапно покрылись нежно-розовой дымкой цветущего багульника. Распустились березки, на осиновых ветках затрепетали маленькие круглые листочки. В лесу воцарилась настороженная тишина. Там, где раньше при моем приближении вспархивали стайки рябчиков, сейчас можно было увидеть на пеньке бдительного краснобрового самца, охраняющего самочку, сидящую на яйцах. Я прекратил их отстрел и бродил по лесу ради приобщения к таинствам весеннего возрождения природы. Труднее всего оказалось зайцам. Из-за ранней оттепели они не успели сбросить свой зимний наряд, и на сером фоне были особенно заметны. Но не хотелось пользоваться их бедственным положением, и я стрелял только для того, чтобы они не слишком забывали о том, кто здесь настоящий хозяин.