Больше не хочу...

 
               
            
Мир тесен. В многомиллионном московском «вавилоне», когда мы с супругой забежали перекусить в закусочную вблизи площади Революции, мы лицом к лицу столкнулись с Брониславом Байковым. Он рассказал нам о том, что после ликвидации министерств и организации совнархозов обстановка в комбинате резко ухудшилась и он посчитал более целесообразным вернуться в Москву. Работает в проектно-исследовательском институте Гиредмет, живет под Москвой и очень доволен своей теперешней судьбой. Он не догадывался о том, что я знаю о всех его тамошних злоключениях из писем с рудника, а я, в свою очередь, постарался уверить его в том, что очень доволен своим спонтанным решением поработать за границей. Изобразив взаимную занятость, мы быстро расстались, совершенно не догадываясь о том, что не более чем через год нам вновь придется работать вместе и опять в Киргизии.

Когда на следующий день мы с Надей пришли в Министерство геологии СССР по поводу оформления выездных документов, то узнали, что имеется специальное указание министра о том, чтобы отныне все отпускники, работающие за границей, прибывали в Союз или возвращались к местам работы только воздушным транспортом. Формально это объяснялось заботой о том, чтобы мы поменьше времени тратили на дорогу и полнее использовали свой отпуск для отдыха и встреч с близкими. Но это была обычная ложь, за которой скрывались чисто финансовые интересы Аэрофлота. Правда заключалась в том, что за 2-3 недели до нашего возвращения потерпел катастрофу самолет ТУ-104, летевший международным рейсом из Пекина в Москву. На нем было много иностранных граждан и ТАСС вынужден был признать во всеуслышание факт катастрофы, случившейся где-то над Восточной Сибирью. Самолеты ТУ-104 были первенцами реактивной пассажирской авиации, которыми страна и Хрущев очень гордились. И вот - фиаско! Люди испугались. Доверие к непривычным машинам было подорвано, и власти решили компенсировать убытки компании за счет тех, кто летал за казенный счет и у кого, следовательно, не было выбора. Нам твердо сказали, чтобы мы шли в Метрополь с чеком на авиарейс Москва-Пекин и брали билеты до Улан-Батора.

Как артиллерист я слыхал, что при выстрелах с одной и той же установки орудия снаряд  не падает дважды в одно и то же место. Неужели же мы такие невезучие, что и второй несчастный случай произойдет с тем рейсом, на котором полетим мы? Этого не может быть! Рискнем и полетим на ТУ, тем более, что на этих самолетах роскошное обслуживание, есть стюардессы, горячее питание и даже подают коньяк. Мы рискнули, хотя, как принято говорить сейчас, у нас ведь все равно не было альтернативы.

В последний день наших походов по кабинетам у меня произошла довольно интересная встреча с главным бухгалтером Министерства геологии СССР Владимировым. Секретарша из приемной министра, которая оказала Наде ряд мелких, но очень важных услуг взамен  нескольких сувенирчиков из нашего набора, передала мне неожиданное желание этого высокого чиновника познакомиться со мной лично. В полном недоумении я вошел в кабинет и увидел благообразного пожилого мужчину с седой, аккуратно уложенной шевелюрой. Он довольно долго и пристально разглядывал меня, прежде чем протянул руку и предложил сесть. Разговор начался с совершенно неожиданного вопроса относительно происхождения и места приобретения моего костюма. Темно-зеленый костюм, который был в тот момент на мне, мы купили в захудалом "дэлгууре" (магазине) где-то на окраине Улан-Батора. Он понравился мне не только мягкой фактурой превосходной ткани, но в большей степени - качеством пошива. На скромной этикетке было написано: "Львовская швейная фабрика. Пошив высшего качества". Редкий для моей страны случай, когда слово не расходилось с делом. Костюм был великолепным и сидел на моей, все еще поджарой, фигуре как влитой. Недаром этот столичный эстет обратил на него и меня в нем такое пристальное внимание. Когда я объяснил ему, что костюм советского происхождения и куплен в Монголии, он только тяжело вздохнул и покачал головой.

Затем он перешел к главной теме нашей встречи. Он откровенно признался мне, что давно хотел увидеть человека, которому бухгалтерия Министерства вынуждена выплачивать ежемесячно огромную, по его понятиям, сумму в размере свыше 4 тыс. рублей.
- Молодой человек! Где и кем вы работали? Я не знаю в нашей стране таких высоких окладов, от которых даже 60%, перечисляемых на ваш текущий счет, выше зарплаты нашего Министра?
- Я не знаю, сколько получает ваш министр, но я работал последние полгода главным инженером свинцового рудника в Киргизии. Мой оклад с учетом высокогорного коэффициента 60% составлял 3696 рублей. В расчет среднего заработка за этот срок вошли премиальные за перевыполнение планов, а также единовременное вознаграждение за выслугу лет, начисленное в декабре 1956 г. Вот и все! Вы ведь дважды запрашивали справку из бухгалтерии рудника и там все было расписано по статьям.
- Поразительно! Ведь вы такой еще молодой!

Очень хотелось намекнуть ему на то, что бухгалтерский стол и его хозяин, будь они даже самыми высокими в финансовой иерархии министерства, с позиций политэкономии социализма всего лишь атрибуты надстройки, в то время как я работал в промышленности, а, значит, представлял базис общества. Помешали моя деликатность и его картинные седины.
               
Наш полет прошел вполне благополучно, если не считать ночевки в аэропорту Иркутска, где мы должны были пересесть на другой самолет, идущий по маршруту Улан-Батор - Пекин. Наш ТУ-104 в столице Монголии не садился - не позволяла взлетная полоса. С нами летело несколько иностранцев, в том числе три шведских бизнесмена. Когда всех нас разместили в зале для иностранных туристов, они вышли на внутренний балкон, находящийся над залом ожидания, и закурили свои сигары. Я в этот момент тоже был на балконе и обратил внимание на то, с каким интересом они рассматривали картину, представшую перед ними внизу. Из-за сильного тумана погода была нелетной и в зале скопились пассажиры с нескольких рейсов. В ином случае я бы не обратил на это внимания, но сейчас я как бы посмотрел на обстановку их глазами. Зрелище действительно было оригинальным: все видимое пространство было занято сидящими в креслах и лежащими прямо на полу сотнями моих сограждан, одетых по-сибирски в полушубки, валенки, унты и торбаза. Снизу поднимался смрад от овчины и множества потных тел, сгрудившихся в тесном, жарко натопленном помещении. Типичная и вечная для России картина массового движения народа неизвестно куда и за чем. Шведы долго стояли и о чем-то тихо между собой переговаривались. Совершенно очевидно, что темой их беседы было это бесформенное скопище людей, неприхотливо расположившихся в привычном и неопределенном ожидании своего дальнейшего движения по безграничным просторам скверно обустроенной страны.

Потом они ушли в спальные комнаты, а мы с Надеждой и парой врачей из Чехословакии устроились спать на стульях в помещении буфета. Гости из стран народной демократии считались наравне со своими и не пользовались привилегиями иностранных пассажиров.
Утром нас посадили в ИЛ-14, принадлежавший китайской авиакомпании, и через пару часов мы приземлились на пыльной полосе аэропорта монгольской столицы.

После ноябрьских праздников я вновь оказался в знакомой юрте и опять в привычном одиночестве. Наступила довольно суровая монгольская зима и все мои коллеги-геологи по традиции поспешили переехать в город на зимние квартиры и приступить к камеральным работам. Дела на штольне шли ни шатко, ни валко, но зато домик, который строила бригада из местных русских, был близок к завершению. Дарга Цевен с гордостью показал мне этот самый важный с его точки зрения объект, и я выразил ему свою искреннюю признательность за верность слову и заботу о советских специалистах.
В избушке была сделана выгородка площадью метров шесть для размещения семейной пары Селищевых, которые должны были приехать сюда вместе с Запорожцем и Кузнецовым. Все они до сих пор сидели в Улан-Баторе и терпеливо ждали завершения строительства. Иван Селищев был мастером колонкового разведочного бурения, а его жена - коллектором. Похоже было, что разведке месторождения уделяется все более пристальное внимание.
               
Наконец наступил день, когда мое, ставшее милым, одиночество было окончательно разрушено прибывшим контингентом высоких специалистов. В тесной избушке разместилось сразу 5 душ - в отдельной комнатушке Селищевы, а в проходном "зале" Виталий Запорожец, Володя Кузнецов и я. В первый же вечер я пожалел, что сменил юрту и свободное одиночество на избу и коллектив. Домик был сложен из свежесрубленных и промерзших бревен и когда затопили плиту, стены "заплакали" и в тесном помещении стало невероятно душно и сыро. Мы вынуждены были открыть двери и спать в мешках, но главная беда заключалась не в этом. Я успел отвыкнуть от общежития и его нравов, а теперь вновь оказался в тенетах коллектива, причем состоявшего не из молодых людей, вступающих в жизнь с открытыми глазами и сердцем, а из заматерелых мужиков, привыкших жить за спинами своих жен. С первых дней нашего совместного проживания я понял, что это далеко не то, о чем я еще недавно мечтал. Виталий Запорожец, влюбленный в геологию и вообще весьма эрудированный человек, во всех прочих житейских делах оказался совершенно пассивным и до отвращения ленивым. Он мог часами лежать на койке одетым, таращить глаза в потолок и разглагольствовать на отвлеченные темы, даже не пытаясь навести элементарный порядок в своем запущенном углу.

И все же он был образцом деловитости по сравнению с нашим "главным механиком" Володей Кузнецовым, которого я вымолил в управлении на свою голову. Человека, продемонстрировавшего абсолютную некомпетентность в 255-ой партии, руководство, не задумываясь, переводит в 264-ую, которая в это время считается чуть ли не ударным объектом Управления. Типичный образчик советского стиля подбора и расстановки кадров, этот бездарный и ленивый выкормыш министерских коридоров, способный разве только подшивать циркуляры и переносить их из кабинета в кабинет, стал для меня постоянным источником головной боли. Если в Бор-Ундэре с ним мучился Жан Матросов, то здесь он оказался в моем подчинении. После нескольких неудачных попыток втянуть его в активную работу по налаживанию нашей небольшой механической службы, я вынужден был от тактики взывания к совести и увещеваний перейти к более жестким мерам. Если раньше, при выходе того или иного механизма из строя, я сам засучивал рукава и брался помогать машинистам в ремонте, то теперь я прекращал все работы, сообщал ему о случившемся и предупреждал, что за приостановку нашей основной деятельности по проходке горных выработок он будет нести личную ответственность. Угроза подействовала, но ненадолго. Очень скоро я убедился, что он совершенно не знаком ни с механикой, ни с электротехникой.

Однажды он полдня потратил на то, чтобы выяснить причину странного поведения генератора нашего бензинового компрессора, амперметр которого вместо зарядки аккумулятора упорно показывал разрядку. В наших условиях это было серьезной неприятностью, так как запасных аккумуляторов или устройств для их зарядки у нас не было. Я запретил включать компрессор, пока не будет выяснена и устранена причина странного поведения генератора, и ушел домой. Штольня замерла. Проходчики разошлись по юртам.
Через пару часов в домик вернулся наш окоченевший "механик", но на мой вопрошающий взгляд он только беспомощно развел руками. Пришлось мне снова возвращаться к штольне и искать причину вместе с ним и компрессорщиком Доржем. Она оказалась до смешного простой. Чтобы сберечь аккумулятор от размораживания, его на ночь уносили домой. В это утро, при установке аккумулятора на место, Дорж ухитрился развернуть его на 180 градусов и в результате поменял клеммы. Будучи водителем с трехлетним стажем, я обнаружил эту оплошность с первого взгляда и поразился тому, что ни малограмотный машинист, ни дипломированный механик не увидели ее раньше.

Не выдержал бедный Володя и более серьезной проверки на профпригодность. Штольня значительно углубилась в недра горы и мой вентиляционный восстающий не справлялся с проветриванием забоя. Опять встал вопрос об установке стационарного вентилятора и подвеске труб. На этот раз у меня был механик и я поручил ему это важное государственное задание. Не стоит описывать всю ту бестолковую суету, которой сопровождались демонтаж, переноска и установка на новом месте центробежного вентилятора, труб, кабелей и пусковой аппаратуры. Я ни во что не вмешивался, предоставив в его распоряжение всех людей и полную свободу действий. Основную работу выполнили Джанцан с Ботсуреном, Володя лишь путался у них под ногами. Однако когда дело дошло до подключения вентилятора через электромагнитный пускатель, тут они спасовали и устремили свои взоры на советского механика. Вот когда вылезла наружу канцелярская душа этого "специалиста". Он не только не знал этого устройства, но даже не удосужился запастись технической литературой. Истекли все сроки, данные на перемонтаж, а вентилятор не включался. Я оказывал на него решительное давление не только потому, что пора было продолжать работы, сколько из-за мстительного желания доказать ему его собственную профессиональную непригодность.

Этот крупный мужчина, в котором розовощекое детское личико странным образом сочеталось с солидной седой шевелюрой, раздражал меня своими сладострастными воспоминаниями о красивой жизни в Москве. Подвыпив, он подобно одному из присяжных заседателей чеховского рассказа "Сирена" со смаком описывал свою былую жизнь в столице:
- Ах, Москва! Это город, это - сила-а-а! Вот была жизнь! Зайдешь в Елисеевский, купишь, бывало, граммов 250 буженинки, кусочек осетринки, немного икорки красной или черной, возьмешь пару бутылочек "Московского оригинального" пивка и домой. Дома перед ужином пропустишь соточку, закусишь всем помаленьку, сядешь в кресло перед телевизором и дуешь потихонечку пиво. Вот это была настоящая жизнь! Ну, ничего, скоро назад! Мы ведь сюда приехали только на год. Закончатся все эти хрущевские реорганизации и все вернется на круги своя. К этому времени и очередь на отдельную квартиру подойдет.
- А где же вы после этого с Люсей работать будете? Министерств ведь больше нет - спросил я.
- Ничего, работа найдется. Нам же обязаны после загранки предоставить либо прежнее место, либо подыскать равноценное. Это уже не наша забота!

Вот так рассуждал этот мелкий паразит, получивший все эти привилегии только по праву своего московского рождения, в то время как миллионам других, имевшим несчастье родиться в иных местах, не оставалось ничего, кроме тяжкого труда и убогой жизни в многочисленных дырах вроде рудников, шахт и разведочных партий.
Однако в данный момент он был не в Москве, а в Суцзуктэ и приходилось мечтать не о Елисеевском гастрономе, а думать о том, как запустить вентилятор. Ничего не получалось, и признание в собственной беспомощности проявилось у него в совершенно неожиданной форме. После очередной неудачи, когда он вернулся из штольни усталый и мокрый, я, не скрывая раздражения, спросил его - способен ли он вообще справиться с этой задачей? Володя посмотрел на меня с невыразимой тоской во взоре и неожиданно расплакался. Я остолбенел. Проняло-таки мужика!
Мне стало его жалко. Я дал ему возможность отдохнуть и придти в себя, а потом мы вместе пошли в штольню. Хвала незабвенному Ким-Гишену - он не зря гонял нас по электротехнике. Я быстро восстановил свои знания по магнитным пускателям и через полчаса вентилятор взвыл и погнал воздух по трубам к груди забоя. Мы смогли продолжить проходку.
Вот таких "специалистов" отправляла Москва на помощь братским народам, строившим социализм!
               
Кузнецов пробыл в партии четыре месяца и был отозван в связи с выездом в Москву. За это время, кроме описанных выше случаев, он не удосужился выполнить и самое простое поручение - провести электрическое освещение штольни. Много мне пришлось повидать на своем веку велеречивых бездельников, но этот был действительно уникальным.
 Досаждали они мне и в повседневном быту. К этому времени наш "ресторан" во главе с его шеф-поваром Кешей был ликвидирован и мы вынуждены были готовить себе сами. Для меня это никогда не было проблемой, но через несколько дней я убедился в том, что мои компаньоны принимают это как должное. Они охотно брались за ложки, когда я приглашал их к столу, но ни разу не проявили желания приготовить что-либо сами. В конце концов, мне это надоело, и я составил график дежурств по кухне. Надо сказать, что моя работа требовала от меня постоянного пребывания в штольне по нескольку часов, в то время как оба они буквально изнывали от безделья. Запорожцу хватало одного часа в день, для того. чтобы после очередной отпалки сделать зарисовку и описание забоя и поручить коллектору отобрать пробу, ну а механик вообще отстранился от исполнения своих обязанностей, резонно полагая, что от его безделья будет больше пользы, чем от неудачной деятельности. Целый день они, сидя на неприбранных койках, дулись в шахматы, возвращая ходы и переругиваясь.

Когда в очередной раз я вернулся из штольни усталый и голодный и застал их в той же позе, я не выдержал и объявил, что больше не намерен обслуживать их, выхожу из колхоза и буду питаться индивидуально. Я быстро приготовил себе макароны по-флотски и когда по комнатке распространился аппетитный запах, мои игроки заволновались. Они даже попытались обвинить меня в "шкурничестве", но, получив решительный отпор, отстали. Единственное, на что хватило их коллективного разума - это вскрыть банку тушенки и съесть ее в холодном виде. Я преподал им хороший, но безрезультатный урок - они оба оказались из той многочисленной категории советских мужчин, которые считают, что все их обязанности ограничиваются рамками основной работы, а все остальные заботы должен взять на себя кто-то другой и, в первую очередь, жена. Добро бы еще они хорошо исполняли то, за что им платило деньги государство. Кто ленив в мелочах, тот непременно недобросовестно исполняет и свои прямые обязанности. Примером тому служили мои коллеги.
               
После возвращения из отпуска мы с Надей долгое время не могли решить, как нам поступить дальше - продлить ли контракт еще на год, или уезжать домой после окончания двухлетнего срока пребывания здесь. Надю перевели в лабораторию, дали монгольских учеников и в полной мере загрузили интересной работой по анализам грунтов для строительных организаций. Она была довольна своей работой и склонялась к тому, чтобы продержаться еще полтора года. У меня тоже не было особых оснований быть недовольным своим положением. Правительство республики выделило около 2,5 млн. тугриков на расширение работ по нашей партии и можно было надеяться на некоторое их оживление. После трудных размышлений мы все же решили остаться, тем более, что появился весомый материальный стимул к продлению сроков пребывания за границей в виде возможности приобретения на Родине легковых автомобилей по чекам Внешторга. Мне надо было выплатить 11 тыс. тугриков здесь, для того, чтобы после возвращения в СССР получить по месту жительства автомобиль Москвич-407. Я загорелся этой идеей и рассчитал, что при нашей общей зарплате 2300 тугриков мы за год сумеем набрать причитающуюся сумму даже без особого ограничения наших обычных расходов. Итак решено - мы остаемся!

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог - располагает. В советском безбожном обществе располагает начальство и его окружение. В связи с ростом объемов восстановительных и проходческих работ по всем участкам партии назрела необходимость увеличения технического персонала. Первым из Союза прибыл некто Данилов - пожилой, лет пятидесяти, горный инженер, много лет проработавший на урановом руднике вблизи Пятигорска. Это был желчный мужичок с помятым личиком штатного запивохи и сильно развитыми способностями к интригам и наушничеству, характерными для работников это сверхсекретной системы. Он быстро разобрался в обстановке, сложившейся в партии, и с первых же дней стал правой рукой Цевена в его войне со строптивым советником по горным вопросам - то есть со мной.

Данилов вытребовал для себя должность техрука партии, в результате чего я автоматически подпадал под его начало. Вместе с даргой они выработали простой и эффективный план моего обуздания, заключавшийся в переводе меня с участка Суцзуктэ на Ирэ. Предлог был убедительным - я неплохо справился с восстановительными работами здесь и поэтому мой опыт может оказаться полезным там, где работы окончательно зашли в тупик. Я прекрасно понимал, что подоплека этого решения гораздо проще и подлее - здесь все было налажено и даже построен жилой домик. Меня просто хотели вытеснить туда, где не было практически ничего ни для жилья, ни для нормальной работы.

Участок Ирэ нравился мне своей, одичавшей за сорок лет, природой, уединенностью и новыми возможностями для охоты, но я не хотел снова зимовать в юрте и жить в одиночестве, как бы мне не были неприятны мои новые и старые компаньоны. Свои догадки и возражения я без обиняков изложил Цевену и Данилову и сказал, что если они будут настаивать, то я предпочту подать заявление о своем откомандировании в Союз. Оба промолчали, но вместо открытой конфронтации Цевен вновь затеял закулисную кампанию по моей дискредитации в коридорах Управления. Теперь он был не одинок, у него появился союзник в лице моего соотечественника.

К этому времени Володя Кузнецов окончательно уехал в город, а его место занял Константин Васильевич Данилов по кличке "Котик". Я еще не познал всей меры подлости этого человека и за вечерними беседами довольно откровенно делился с ним своими впечатлениями о всем здешнем руководстве, начиная от главного геолога Управления Балдана и до дарги Цевена, а также о недостатках организации и снабжения, мешающих нашей эффективной работе. Я никак не мог предполагать, что все рассказанное мною вскоре будет известно Руководителю группы советских специалистов в МНР А.Куницыну, причем с комментарием, что эти беседы среди коллег я веду для того, чтобы уговорить их бросить все и коллективно выехать в Советский Союз. Все это он изложил письменно и передал Куницыну.  Это был форменный донос, отравивший мне последние месяцы пребывания в Монголии.

Когда в начале февраля я приехал в Улан-Батор, меня сразу же вызвали к Куницыну. Невысокий мужчина с заурядной внешностью встретил меня суровым взглядом и сходу начал обвинять в создании нетерпимой обстановки в коллективе партии. Я не был готов к разговору и спросил его, на основании каких фактов он пришел к такому выводу. Он достал записку Данилова, изложенную на нескольких страницах, но не дал мне ее прочесть, а привел лишь отдельные тезисы. Я не стал отрицать очевидные факты и даже подтвердил многое из того, что было там написано, но категорически отверг обвинения в каком-то заговоре. Более того, я сказал ему, что действительно считаю организацию работ в партии и ее снабжение отвратительными и неоднократно прежде указывал на это. Если бы не эти недостатки, то я мог бы обеспечить темпы проходки выработок не 30 метров в месяц как сейчас, а не менее 60 при той же численности. Я сильно обозлился и на Данилова, и на самого Куницына и в сердцах сказал, что подобные конфликты следует разбирать в присутствии всех сторон, а не только одного ответчика. В заключение беседы я порекомендовал ему расспросить второго участника наших бесед геолога партии В.Запорожца и сказал, что работать в такой обстановке больше не желаю и подам заявление на возвращение в Союз.

Домой я вернулся, взбешенный вопиющей несправедливостью и доносом, передал наш разговор Наде и сказал, что завтра же подам заявление. Надя одобрила решение и с этого момента все наши дела и мысли были подчинены вопросам обустройства на Родине.
Между прочим, Куницын использовал мою подсказку. При встрече с Запорожцем он пересказал ему содержание доноса и спросил, на самом ли деле все изложенное в нем соответствует действительности? И мой друг и однокашник Виталий Алексеевич без тени сомнений подтвердил не только все, что там было правдой, но и не отрицал того, что было досужей выдумкой Котика. Когда я спросил ради чего он пошел на такое предательство и даже не попытался отрицать явную клевету, он, слегка заикаясь, ответил
- А что такого? Ты ведь все равно уезжаешь домой, а нам с Лидой тут еще жить и работать.
Это был поступок, вполне типичный для рядового советского человека, воспитанного в атмосфере страха, доносительства и беспринципности. Я понял его и даже не очень возмутился. Мы сохраняли с ним приятельские отношения в течение многих лет вплоть до его нелепой гибели в 1991 году, но я никогда не забывал его жалкого проступка.
               
Мое заявление было зарегистрировано и отправлено в Москву, а я вернулся в партию. На душе было легко и радостно - все колебания и сомнения позади, жребий брошен и надо набраться терпения и ждать ответа. Нам терпеть - не привыкать. Это наш удел с рождения. А вот работать с прежним энтузиазмом я больше не обязан и дал это понять сразу же по прибытии. Данилову с трудом удалось уговорить меня сделать рекогносцировку в район участка Бавгайт, где мне еще не приходилось бывать. Отношения между нами были натянутыми. После возвращения я откровенно высказал ему все, что думаю о его доносе и о нем лично. Он пытался оправдываться и даже сваливать все на Цевена, но я сказал ему, что он напрасно пытается завоевать доверие и уважение этого азиата, учившегося в тридцатые годы в Германии и ставшего откровенным германофилом и русофобом. Он нужен дарге только для того чтобы свести счеты со мной; он помог ему сделать это, а предателей нигде и никогда не уважали, это он должен запомнить.

Экскурсия к этой штольне была последней вылазкой с ружьем по весеннему лесу. Часа два мы добирались по водоразделу хребта до бывшего рудника и, наконец, остановились у грандиозного сооружения из массивных, почерневших от дождей и времени, но все еще крепких бревен. Перед нами была огромная эстакада длиной метров тридцать и высотой свыше десяти, предназначенная для перепуска руды с горизонта штольни на дорогу, ведущую к центральной базе в долине Дзун-Модо. Судя по замыслу инженеров АО Монголор, золотоносная руда, добытая в штольне Бавгайт, по эстакаде в вагонетках доставлялась к деревянному  подобию «бремсберга» (наклонному настилу), по которому  «скип» с рудой спускали до уровня дороги. Здесь руда разгружалась  в телеги и доставлялась конной тягой на дробильно-промывочную фабрику. Так замкнулось последнее звено в цепочке этих уникальных месторождений, которые мои предшественники отрабатывали сорок лет назад с искусством, достойным самого высокого уважения.

Из отпуска я вернулся с фотоаппаратом "Зоркий-4" и с тех пор никогда не расставался с ним в походах и поездках. В тот раз он тоже был со мной и позволил запечатлеть величественную картину окружающих сопок, огромную эстакаду и на ее фоне крохотную фигурку Данилова. Когда я смотрю на фотографию, мне вспоминается не эта ничтожная личность, а торжественная, непередаваемая фотоснимком, тишина, которая внутри меня странным образом ассоциировалась с услышанной накануне мелодией песни "Цветы Ниццы" в исполнении Аллы Соленковой. Когда я слышу ее редкое исполнение по радио, в моей памяти вновь оживают живописные отроги Хэнтэя; бездонное, синее, неповторимое небо Монголии; острый запах отогретой солнцем сосновой хвои и пронзительная свежесть подтаивающего снега. Таким было мое последнее впечатление от этой страны, принесшей мне множество разочарований и огорчений, но, тем не менее, оставившей по себе самые лучшие и приятные воспоминания.
               
В начале марта на мое имя пришла радиограмма (нам все же выделили рацию) за подписью Куницына с предложением выехать в Улан-Батор для дальнейшего следования в Советский Союз. К этому времени в партии произошли большие изменения. Уехал Кузнецов, Виталия перебросили на геологическую съемку в район Дархана, где предполагалось освоение угольного месторождения; вместо них появились новые люди - геолог Лева Фунтиков, механик Трудов, горняк Иванников. Смена обстановки была настолько разительной, что напомнила мне ситуацию, сложившуюся на руднике в 1956 году. Там тоже произошли большие перемены в руководстве и коллективе, сменились условия работы, появилась новая техника и вместе с ними ушли в прошлое прежние устоявшиеся отношения. Все стало каким-то чужим, к чему не хотелось привыкать. Нечто подобное произошло и здесь - меня не устраивали произошедшие перемены, не нравилась неизбежная при многолюдстве суета, были неприятны и сами эти люди, приехавшие, на мой взгляд, на готовенькое, созданное моими трудами.

Все, что мне было здесь дорого, оставалось в прошлом и сохранялось только в моей памяти. Уезжая отсюда, я увозил воспоминания с собой и поэтому расставание не показалось мне слишком уж тяжелым. Полтора года, прожитые в этих прекрасных местах, оставили в моей душе настолько глубокий след, что в течение многих лет мне снился один и тот же сон - с винтовкой за плечами я иду по знакомой старой дороге к заветным охотничьим угодьям, но вместо прежней тишины и безлюдья слышу грохот машин, вижу движение множества людей, копошащихся там, где раньше были мои разведочные штольни. Я понимаю, что рудники сдали в эксплуатацию, идет добыча золота, но вместо удовлетворения от своей сопричастности этому процессу чувствую что-то похожее на ненависть к переменам, уничтожающим былое очарование этих мест, и спешу уйти отсюда навсегда.
               
Пребывание в Монголии оставило в нашей памяти множество сложных и противоречивых впечатлений. Я был очарован этой страной с ее бескрайними и почти безлюдными просторами; ее природой, слабо затронутой вторжением все уничтожающей цивилизации; ее богатым животным миром, среди которого впервые вкусил прелести свободной охоты и рыбалки; ее простодушными, приветливыми и гостеприимными людьми, втянутыми против воли в неумолимый процесс формирования чуждого им социалистического общества. Вместе с тем, именно здесь мы особенно остро ощутили признаки разложения нашего общества и наших людей, посланных в эту страну с высокой идеей ее переустройства, но на деле превративших эту благородную миссию в средство безудержной наживы.
Я далек от мысли обвинять их в этом. Всей своей жизнью в условиях нищего государства и равнодушного общества они были загнаны в такие рамки, что при виде относительного изобилия, царившего в те годы в этой стране-иждивенце, эти несчастные буквально теряли голову. Никогда прежде мне не приходилось встречать таких откровенных проявлений алчности и стяжательства, как здесь. Они затмевали и подчиняли себе все остальные человеческие качества и, самое главное, стремление к честному и добросовестному труду. Нигде прежде мне не приходилось сталкиваться с таким циничным отношением к своим обязанностям на всех уровнях - от коллектора до руководителя группы советских специалистов за рубежом. Воспитанный на руднике на принципах жесткой трудовой дисциплины и ответственности за порученную часть общего дела, здесь я вначале был просто шокирован всеобщей безответственностью.
Общественное бытие определяет индивидуальное сознание - ни я, ни моя жена не могли, да и не хотели противостоять здешней морали. Единственное, чему мы не поддались, так это небрежному отношению к своим обязанностям. В этом мы решительно отличались от большинства, и это вызывало неприязненное к нам отношение. Это было уж совсем дико!

 Много нужных и полезных вещей увозили мы с собой на Родину, но среди них самым лучшим сувениром, символизирующим два года пребывания в этой стране, я до сих пор считаю простую и выразительную песню, которую мы пели в компании молодых, еще не успевших растерять романтику своей профессии, полевиков:


                Мужчине, на кой ему черт порошки,
                Микстуры, таблетки, облатки!
                От горя нас спальные лечат мешки,
                Походные наши палатки.
                С порога дорога идет на Восток,
                На Север уходит другая,
                Собачья упряжка, последний свисток,
                Прощай же, моя дорогая!
                Здесь нету ее, нас не любит она,
                Так что же, не плакать нам, братцы!
                Махни мне платочком хоть ты, старина,
                Так легче в дорогу собраться.
                Представь на минутку, что ты мне жена,
                Махни мне платочком из двери,
                Но только усы свои сбрей, старина,
                А то я тебе не поверю.
                С  порога дорога идет на восток…

               

                Заключение
           Если кто-нибудь из читателей этих воспоминаний прежде прочел мою приключенческую повесть «Тайна старого прииска Суцзуктэ», то имею сообщить следующее.
           Гезенк, который описан как сокровищница различных исторических артефактов, действительно существовал. Мы обнаружили его метрах в 20 от устья штольни после того, как расчистили её от льда. Его глубина была около 18 метров и поэтому Логинов и Цевен  предложили использовать его для предстоящего вскрытия нижележащего горизонта. Я предполагал, что мы не сумеем откачать из него воду и поэтому склонялся к тому, чтобы вскрытие все-таки производить штольней. Они настаивали, и я привез трубы и шланги и даже начал сборку эрлифта. В ожидании этого технического устройства мои начальники-геологи попытались вычерпывать воду с помощью сохранившегося ворота. Несколько часов тяжкой работы ничего не дали,  вода стойко держалась на одном уровне. Убедивщись в тщетности усилий  и поверив мне на слово, что мы и с эрлифтом не сможем откачать всю воду – они успокоились.

           Но зато меня этот гезенк  в покое никак не хотел оставлять. Я долго ломал голову, зачем мои предшественники его  проходили?  Это была очень трудная работа – проходить нисходящую выработку небольшого поперечного сечения, всего 1,5 на 1,5 метра да еще в условиях постоянного водопритока. В гористой местности гораздо проще и легче пройти штольню. Ответа я так и  не нашел. Но позже, лежа в одиночестве в своей юрте, я иногда давал волю фантазии и постепенно в моей голове начал складываться тот сюжет, который через много лет я решил скомпоновать в эту приключенческую повесть и даже опубликовать её на сайте Проза.ру. Рад, что кое-кто прочитал её и даже дал весьма лестные отзывы.
         
Недавно, воспользовавшись Интернетом, я сделал попытку узнать о том, что происходит по адресу Монголия, Суцзуктэ. Через несколько секунд на экране ноутбука появилось несколько сайтов, среди которых  я выбрал один, рассказывающий о том, что в 2005 и 2006 годах в этой местности археологи из Новосибирска вели успешные раскопки кургана. На глубине 18 метров ими был вскрыт могильник и сделаны очень интересные находки. Я связался  с автором статьи Татьяной Юсуповой  и попросил сообщить о нынешнем состоянии объектов, созданных при моем участии полвека назад. Её ответ одновременно опечалил и обрадовал меня. Опечалил потому, что никаких следов наших штолен, моей избенки и других строений не осталось.  Всё обрушилось, заплыло, сгнило и поросло лесом. А обрадовало потому, что эти прекрасные места не были изуродованы новыми горными работами и природа  успела заживить раны, нанесенные ей когда-то деятельностью компании Монголор и  моими стараниями.

Хотелось бы надеяться, что алчный человек оставит, наконец,  пади Суцзуктэ, Цзурумтэ и Гуджиртэ в состоянии заслуженного покоя. Вместе с тем не исключаю, что через несколько десятков лет сюда  придут новые люди с новой техникой и вновь попытаются достать из недр остатки того, что мы в свое время  посчитали невыгодным к разработке.
 Прошло более полувека после нашего возвращения из Монголии, но два проведенных там года глубоко отложились в памяти. Я бережно храню свои воспоминания как противопоставление нынешнему сумасшедшему времени,  наступлению, так называемой, глобализации и уничтожению  природы под натиском наступающей цивилизации. За эти годы мне  часто приходила  мысль взять туристическую путевку и вновь побывать в этой далекой и своеобразной стране. Мы  посетили Францию и Германию, многократно побывали в Болгарии, отдохнули на побережье Мраморного моря в Турции. Казалось бы, ну что такое Монголия в сравнении с этими странами с их высокой культурой, красивой  природой, старинными городами, богатыми  музеями и историческими памятниками? В Монголии этого ничего нет.  И все же для меня эта страна обладает какой-то своеобразной притягательной силой  и прелестью. Я часто не только мысленно возвращаюсь в её и моё прошлое, но, пользуясь современными  техническими средствами,  заглядываю  в её настоящую жизнь, читаю рассказы туристов, смотрю их фоторепортажи и…узнаю и не узнаю ту, мою, Монголию. В конце концов, я убедился в том, что той Монголии уже нет. Её бескрайние просторы и её милых простодушных пустынников  захлестнули мутные волны нового времени. Рядом с  юртами, двери которых запираются теперь на замок, стоят «тарелки» спутниковых антенн, на крыше располагаются кремниевые батареи  для их питания, а чуть в стороне стоит покосившийся дощатый сортир. И только коновязь с монгольской лошадкой под расписным монгольским седлом,  да полуголые сопливые детишки, барахтающиеся на жесткой траве, еще напоминают  о прошлом.

                К о н е ц