Пивная жизнь хрыча Камилова

Кафе на Тверской-Ямской трудно было назвать заведением общественного питания. Скорее, это был последний приют человеческого отчаяния, место, куда люди приходили не столько поесть, сколько переждать еще один день своей окончательно разрушенной жизни. Потолок покрывали многолетние желтые разводы от табачного дыма и протекавшей крыши, штукатурка осыпалась хлопьями, обнажая кирпичную кладку. Стены когда-то были выкрашены дешевой зеленой краской, но теперь их покрывали жирные пятна, засохшие потеки, размазанная рвота, а в углах темнели подозрительные разводы, происхождение которых никто не хотел выяснять: то ли моча, то ли грязь, впитавшаяся за десятилетия. Воздух был настолько тяжелым, что казался густым. В нем смешались запахи прокисшего пива, дешевого спирта, перегара, табака, чеснока, несвежей одежды, гнилых продуктов и давно немытого человеческого тела. Над липкими столами лениво кружили жирные мухи, а по щелям между рассохшимися половицами деловито сновали тараканы, совершенно не обращая внимания на посетителей, словно давно считали это помещение своей законной территорией.
Случайный человек задержался бы здесь не больше минуты. Но случайных людей в этом заведении не было. Его постоянными посетителями становились те, кого общество давно вычеркнуло из своей жизни: спившиеся интеллигенты, бывшие заключенные, бездомные, психически надломленные люди, хронические алкоголики, опустившиеся до последней степени человеческого существования. Здесь никого не удивляли бессвязные разговоры с самим собой, внезапные приступы смеха или агрессии, люди, засыпающие лицом в тарелке, и драки из-за недопитой бутылки. Каждый из них словно уже давно перестал жить настоящим и существовал лишь по инерции.

Однако среди этой печальной человеческой коллекции особенно выделялся один старик, который появлялся здесь почти ежедневно, словно приходил на службу.
На вид ему было около семидесяти лет. Его лицо напоминало плохо сохранившуюся театральную маску. Выпученные глаза, испещренные густой сетью желтых и красных прожилок, беспокойно бегали по сторонам, будто человек постоянно ожидал опасности или пытался узнать кого-то из давно ушедшего прошлого. Огромный сизый нос, покрытый лопнувшими капиллярами, говорил о многолетней дружбе с алкоголем лучше любых медицинских заключений. Дряблые щеки обвисли тяжелыми складками, подбородок дрожал, а на почти совершенно лысой голове кое-где торчали редкие седые волоски, напоминавшие одинокие кустики сухой травы на выжженной солнцем степи.
На переносице держались старые очки с треснувшей линзой, неуклюже перевязанной пожелтевшей изолентой. Эти очки удивительным образом не вязались с общим обликом бродяги. Они словно были последним воспоминанием о прежней жизни, когда их хозяин много читал, работал с документами или часами просиживал за письменным столом. Возникало ощущение, что когда-то этот человек принадлежал к интеллигентной среде и занимался умственным трудом.

Еще сильнее это впечатление усиливало его пальто. Несмотря на грязь, потертости и многочисленные небрежные заплаты, было видно, что когда-то оно стоило очень дорого. Хороший темно-синий драп, элегантный европейский покрой, качественная подкладка, дорогие пуговицы — подобные вещи в советское время могли позволить себе лишь представители номенклатуры, высокопоставленные чиновники или сотрудники дипломатической службы. От пальто густо пахло нафталином, словно его годами хранили в старом шкафу, пытаясь спасти от моли, но времени оказалось сильнее любой химии.
Итальянские кожаные ботинки выглядели еще печальнее. Подошвы почти полностью стерлись, кожа потрескалась, носки разошлись настолько, что наружу выглядывали грязные пальцы ног в когда-то полосатых, а теперь неопределенно-серых носках. При каждом шаге ботинки издавали жалобный скрип, словно сами просили отправить их на покой.
И все же была одна деталь, резко отличавшая этого человека от остальных обитателей кафе. На лацкане его замызганного пальто поблескивала медаль «Ме;нат шу;рати» — государственная награда Республики Узбекистан. Потускневший металл был тщательно протерт до блеска, будто хозяин ежедневно ухаживал за ней, забывая о собственной одежде и внешнем виде. Это был единственный предмет, к которому он относился почти с благоговением. Медаль выглядела последним островком достоинства человека, давно проигравшего борьбу с жизнью.

От самого старика исходил тяжелый запах чеснока, перегара, старого табака, давно нестиранной шерсти, нафталина и еще какого-то трудноуловимого, сладковато-гнилостного аромата, который бывает только у людей, месяцами живущих без нормального быта. Казалось, этот запах уже въелся в его кожу, волосы, одежду и сопровождал его повсюду, как невидимая тень.
Он сидел в самом дальнем углу кафе, словно занимал свое постоянное место. Перед ним стояла литровая стеклянная кружка с отколотой ручкой и длинной трещиной по стенке. В кружке пенилось прокисшее пиво, утратившее всякое сходство со свежим напитком. На столе вместо скатерти была расстелена пожелтевшая газета «Правда Востока» за октябрь 2014 года, вся в жирных пятнах, пивных разводах и следах чьих-то грязных пальцев.

На этой импровизированной «скатерти» лежали несколько белых шариков курта — настолько твердых, что ими, казалось, можно было забивать гвозди; рядом валялась почти до костей обглоданная вобла с пустыми глазницами, засохший кусок серого хлеба, покрытый трещинами, и надкусанная луковица, от которой исходил резкий запах. Старик неторопливо отламывал хлеб, разгрызал курт, запивал все кислым пивом и время от времени задумчиво смотрел куда-то поверх людей, будто видел перед собой совсем другую жизнь — ту, в которой еще не было этого грязного кафе, треснувшей кружки и медали, ставшей единственным напоминанием о его давно ушедшем прошлом.
Мужчина поверх очков подозрительно всматривался в любого вошедшего и тихо пел с восточной мелодией:
«Я старый хрыч Абдулазиз,
И с виду дряблый, неказист.
Люблю пожрать и выпить водку,
Два литра и закуски лодку!
Мне МИД был мал – простор давай!
Кричал Ислам: «Не подкачай!
Ты дипломатию веди,
И путь к баблу скорей найди!»

Проходившие люди пытались понять, что поет под нос этот шарамыга. А тот как ни в чем ни бывало продолжал, не забывая сделать глоток из кружки:
«Я дочь Ислама поддержал,
Хотя весь МИД над нею ржал.
Смеялся я – скажу вам честно,
Мой интеллект был выше – это лестно
Душе моей и карману,
Друзей, врагов – всех обману.
И вот теперь я здесь сижу,
И никого не накажу.
Ведь власти нет и нет призванья,
Тупой совсем – и нет старанья
Приказ Ислама выполнять,
Ушла ведь с поля наша рать!
Но к счастью паспорт русский был,
Об этом я чуть не забыл.
Я в Русь уехал – здесь мой дом,
Хотя считают здесь козлом!
Не скрою – я подлец и хам,
Люблю ужраться в дым и в хлам!
Не нищий я – урвал ведь много,
Увел бабло в свое я лого.
Но жизнь быдла мне всеж милей,
В натуре я люблю свиней!
Я – свин, и хряк, мой брат – баран!
Идет башкой всегда в таран!
Теперь мы здесь – цена свободы,
Но в мыслях мы всегда уроды!»

К столику то и дело подходили такие же завсегдатаи этого заведения — люди в потертых телогрейках, стоптанных кирзовых сапогах и засаленных ушанках, давно утративших первоначальный цвет. Лица их были серыми, словно вырезанными из старого валенка, а руки — потрескавшимися от холода, дешевого спирта и бесконечной бездомной жизни. Один осторожно кивал на лежавший на газете курт:
— Батя, можно попробовать?
— Бери... государство большое... всем хватит... ик...
После первого же глотка кислого пива, больше похожего цветом на ослиную мочу, чем на напиток, разговор неизбежно переходил к воспоминаниям о великом прошлом.
— Ты кем был? — спросил один бродяга. Его многодневная седая щетина торчала во все стороны, словно иглы старого ежа, глаза слезились от вечного похмелья, а нос приобрел характерный багрово-синий оттенок человека, давно забывшего вкус трезвости.
Старик громко икнул, затем с такой силой выпустил газы, что мухи дружно снялись с соседнего стола.
— Я... ик... министром иностранных дел был... Зовут Абдулазиз, ик-ик, а фамилия моя – Камилов, ик-ик, понятно? А теперь я, ик-ик, российский гражданин!.. ик... Понятно? Всю мировую политику крутил... ик...
— Ага... — недоверчиво протянул собеседник. — А я прокурором области был. Потом враги подставили...
— Мелко берешь, — вмешался третий посетитель, высокий худой старик в шинели без пуговиц. Его седая борода торчала клочьями, а вместо одного глаза темнела мутная бельма. — Я вообще воеводой был при царе Горохе.
— При каком еще?.. ик... — удивился бывший дипломат, тщетно пытаясь извлечь из памяти школьный курс истории. В голове плавали лишь обрывки дат, фамилий и дипломатических банкетов. Историческое образование неожиданно оказалось бессильно перед многолетним воздействием дешевого алкоголя.
— До Петра Первого.
— А-а... точно... был такой... ик...
- А-а-а, да, был, - соглашался Камилов и рыгнул так, что все в помещении от страха подпрыгнули. – Но я, скотина ты поганная, был министром при великом эмире Исламе Каримове! Знаете такого?
- Нет, - признавались двое алкашей. – А где такой был?
- Придурки, и с кем я тут сижу пиво сосу? – хныкал Абдулазиз. – Вот, читайте, газета, где написано, что я снят с должности в связи с уходом на пенсию! – и он швырнул газету собеседникам. Те взяли, высморкались на нее и вернули владельцу. – Но пенсию мне дали в Москве, поскольку наш эмир узнал о моем российском гражданстве и отказал в узбекской пенсии! И теперь я живу здесь, на хате, где прописан с советских времен...
Камилов забубнил, что живет в доме, где росла Алла Пугачева, что у него в Ташкенте остался огромный особняк с большим участком на миллионы баксов, но находится он там не может, так как ему путь заказан. «Враги меня подставили, - плакался он. – А я ведь всю внешнюю политику вел, столько добра сделал родине и соседям, я даже формулу «6+2» придумал – это покруче чем теорема Пифагора!»
- Пифагор – это тоже министр? – вопрошали алкаши.
- Пифагор – это... это... – тут глаза у Камилова беспокойно забегали, так как вспомнить не мог, кто это. – Это... ик...
- Это геометр, уважаемый Абдулазиз Хафизович, - послышался над ухом незнакомый голос.

Камилов удивленно поднял мутные глаза на подошедшего незнакомца. Перед ним стоял невысокий, худощавый человечек с таким плоским лицом, словно его однажды неудачно прижали дверью дипломатического лифта. Узкие глазки, прятавшиеся за полутемными стеклами старомодных роговых очков, беспрерывно бегали по сторонам, как тараканы при включенном свете. На тонких губах застыла услужливая улыбка человека, который всю жизнь существовал между словами «разрешите доложить» и «имею честь донести». Изо рта тянуло смесью дешевого табака, лука и несбывшихся карьерных надежд, а желтые, изъеденные временем зубы выглядели так, словно капитулировали задолго до своего хозяина.
Лицо показалось бывшему сановнику смутно знакомым, однако память, давно растворенная в пивных парах, упорно отказывалась сотрудничать.
— Не признали, ваше превосходительство? — расплылся незнакомец в улыбке. — Это же я, Бахадыр Хусанов, был третьим секретарем посольства Узбекистана в Москве, помните меня? Мы вместе служили в одном славном учреждении. Я тогда специализировался на внутренних коммуникациях.
— Это как?.. — икнул старик.
— Ну... писал докладные. На всех подряд. Одним помогал делать карьеру, другим — искать новую работу. Очень востребованная была специальность.
— А-а-а... вспомнил... — оживился старик. — Доносчик! Хороший был... исполнительный... ик...
— Именно! — гордо кивнул тот. — Я считал это настоящим государственным служением.
— Помню... Помню... Пока наверху тебя прикрывали — ты был нужен. Потом прикрывать перестали... Но держать больше тебя не мог, ик-ик, твоего дядю уволили из Совета безопасности, ик-ик, – и на хрен ты мне стал нужен, ик?
— И меня самого... оптимизировали.
— Во-во! — оживился старик. — Государственная машина, сынок, работает просто. Есть крыша — сидишь в кресле. Нет крыши — сидишь на чем придется. Иногда вообще на асфальте. Вертикаль власти очень похожа на табуретку: выбили одну ножку — и вся конструкция летит к чертовой матери. Желающих много, а МИД не резиновый как гандон, ик-ик... Да и тупым ты был, Бахадыр, ик-ик, тебя никто в Управлениях брать не хотел, ик-ик...
Хусанов философски вздохнул.
— Зато теперь у меня собственная карьера.
— Какая еще карьера?
— Старший официант этого замечательного гастрономического учреждения.
Он с гордостью обвел рукой облупленные стены, закопченный потолок, треснувшие кружки и сонного кота, который давно перестал ловить мышей и предпочитал питаться объедками посетителей.
— Планирую выкупить заведение.
— Зачем?
— Проведу ребрендинг.
— Это чего такое?
— Назову кафе «Диплодок», то есть «Дипломатический гонокок» - так меня называли коллеги в МИДе. Это мой бизнес!
— Почему?
— Потому что дипломатия и гонокок имеют много общего. И те, и другие долго считали себя хозяевами мира, а потом внезапно исчезли.
Старик задумчиво кивнул.
— Молодец, растешь по карьерной лестнице, - вздохнул мужик и еще раз выпус тил едкий газ из толстой кишки. Но никого рядом это не смутило – обычное явление в кафе.
- Учусь у жизни... У вас братец был... ну тот, который бабки посольства в Австрии в казино проиграл... Как он? – поинтересовался бывший третий секретарь.
- Так он здесь, под столом, - и Абдулазиз пнул лежавшего у его ног лысого мужчину в порванных панталонах, обмызганной майке и кепке. Тот храпел и прижимал к груди бутылку текилы. – Играть любит... Он проиграл все мои сбережения, поэтому я теперь здесь питаюсь, ик-ик, - и Камилов еще раз с ненавистью пнул братца. Тот ойкнул, но не проснулся. – Старость мою под ветер пустил, ик-ик...
После этих слов он громко рыгнул так, что со стены осыпалась старая штукатурка, а сидевший на подоконнике голубь в панике вылетел на улицу.
Впрочем, никто в кафе даже головы не повернул. Подобные явления здесь давно считались частью культурной программы.
- Но я обиды не держу, приходите, Абдулазиз-ака, я вам меньше мочи в пиво лить буду, - обещал Бахадир.
Камилов улыбнулся и протер свою медаль носовым платком, который на самом деле был шерстянным носком. Он радовался, что были в Москве еще люди, которые с теплотой вспоминали о нем и готовы были служить как в старые добрые времена.