Серафим. Глава 1

СЕРАФИМ
(историко-фантастическая приключенческая повесть)

Глава 1
.
Из дневника Алексея Чекшина.

…Степан Аркадьевич – это наш учитель истории – вообще-то, дядька неплохой… хотя и со своими странностями. Мы его между собой «Наш Дядя Степа» зовем. Не потому, что он похож на михалковского Дядю Степу – наш-то, как раз наоборот, росточком не вышел. Так… метр с кепкой. Просто он не вредный… не то, что Квадрат Интегралыч – наш математик.
Нет, вы не подумайте… по-настоящему, математика зовут Кондрат Игнатьевич, это просто прозвище у него такое. Кто и когда это прозвище придумал – понятия не имею, но, сколько я себя помню, за глаза, все называют его именно так. Наверное, потому, что голова у него большая и квадратная… Так вот, тот – садюга!.. Зверь!.. Для него, по-моему, нет большего удовольствия, чем вытащить ученика к доске, замучить его дополнительными вопросами, даже если жертва знает назубок заданный на дом материал… выставить его перед классом полным дураком и тупицей, а потом, не спеша, сладострастно вывести в журнале большую, жирную двойку. Да-да, именно так!.. И через эту унизительную процедуру, в нашем «шестом-бэ», прошли, без преувеличения, все. Все, кроме Сережки Алексеева. Потому что наш Алексеев математику не по зубам! И сколько бы тот ни пытался поймать Сережку на незнании, ничего у него не получается. Поэтому каждый раз, после очередной безрезультатной попытки, Интегралычу приходится, щуря свои, и без того узкие глазки, произносить одну и ту же сакраментальную фразу:
– Ну, что ж… ничего не поделаешь… на  сегодня – отлично. Но, ты погоди… погоди, «Звезда Саровская»… я ведь, рано или поздно, тебя все равно поймаю. И уж тогда-то непременно влеплю тебе кола через всю страницу!..
– Ага!.. – думает, наверное, в этот момент, Сережка. – Как же, как же… после дождичка, в четверг… жди-дожидайся!..
Впрочем, об Алексееве – речь особая, потому что познания его в области физики и математики совершенно уникальны: школьные задачки и примеры он щелкает, как орешки, несколько раз побеждал на областных математических олимпиадах, и даже знает уже, в свои тринадцать лет, интегральное и дифференциальное исчисления. Как-то однажды он попытался объяснить мне, что это такое, но я так ни шиша и не понял в этих закорючках, отметив только, что Квадрат Игнатьич, и в самом деле, похож на интеграл – такой же длинный, тощий и сутулый. Ну, а в том, что я ничего не понял, нет ничего удивительного: я – прирожденный гуманитарий, и все эти физики, химии и математики, для меня, вообще, темный лес. И всякие там формулы у меня в одно ухо влетают, а из другого – вылетают. Сегодня я их учу, а назавтра – напрочь забываю. Помню только, что «пифагоровы штаны на все стороны равны», ну, и еще закон Архимеда, да и тот – лишь потому, что отец рассказал мне однажды глупый стишок, из времен собственного детства:
«Тело, впёрнутое в воду,
Выпирает на свободу
Силой выпертой воды
Телом, впёрнутым туды».
Вот, хоть убейте, не понимаю, зачем родители выдернули меня из моей родной, самой обычной, нормальной школы и перевели в этот, извините за выражение, «Лицей», с углубленным изучением математики. То ли они надеются, в будущем, увидеть меня продолжателем семейной династии физиков-ядерщиков, то ли это просто очень престижно – когда чадо твое учится в школе специализированной, готовящей будущих студентов СарФТИ – нашего саровского филиала Московского Физтеха? Ну, да пусть себе надеются!.. Я-то, во всяком случае, будущее свое никоим образом не связываю ни с физикой, ни с математикой. Да и наши педагоги того же мнения. А наша словесница Марья Константиновна, так та, вообще, считает, что я, со временем, могу стать очень даже приличным писателем.
– Вот, ребята, – говорит она, поднимая над головой тетрадку с очередным моим сочинением, – берите пример с Алеши Чекшина. В отличие от вашей сухой скучнятины, читать его сочинение – одно удовольствие. Потому что в нем есть свое, чекшинское понимание предложенной темы, а также – свое, совершенно определенное к ней отношение. И если бы он еще, начиная «про Фому», не заканчивал «про Ерему»… если бы он не растекался мыслью по древу… если бы не пытался строить длинные, витиеватые фразы, да не вставлял бы в них разные заумные словечки, чтобы казаться старше, чем он есть на самом деле… а писал бы попроще, так, чтобы не возникало постоянных проблем со знаками препинания… цены бы этому сочинению не было. И вот тебе мой совет, Алеша: ты пиши! Пиши каждый день. Обязательно. Хотя бы, по одной страничке. Можешь вести дневник, можешь, вообще, писать о чем угодно – фантазии тебе не занимать, главное – пиши! Потому что только благодаря ежедневному упорному труду, у настоящего писателя, с годами,  вырабатывается свой, индивидуальный стиль, выделяющий его из огромной массы посредственных литераторов…
Ну, вот я и пишу. Точнее – не пишу, а набираю текст на клавиатуре отцовского компьютера, доступ к которому мне, в целях сохранения моего здоровья, официально разрешен всего лишь на два часа в день. Отец поставил на него какую-то примитивную защитную ограничительную программку, и, с тех пор, наивно полагает, что, в его отсутствие, мне до ПК не добраться, но мы с Сережкой, разумеется, взломали ее в первый же день, и я теперь, оставшись один дома, могу сидеть за компом сколько угодно. Главное, вовремя услышать звук отпираемой двери и успеть, сохранив наработанное, выключить его.
Я пишу, перечитываю написанное и, в который раз уже, понимаю, что мысли мои опять расползлись в разные стороны, и я, мгновенно потеряв нить повествования, уехал, как говорится, вообще, бог знает, куда и от Степана Аркадьевича и от последнего в этом году урока истории, положившего начало всем тем загадочным и удивительным событиям, о которых мне хочется рассказать. Ну, вот, почему, спрашивается, я не могу сосредоточиться на чем-то одном?.. Ничего не могу с собой поделать – все время «по древу растекаюсь», как говорит наша Марья Константиновна. Поэтому, лучше уж я начну сначала.

Так вот… Наш Дядя Степа, как я уже говорил, совершенно не похож на большинство других педагогов. На работу он ходит в непонятного цвета свитере и потертых джинсах с вытянутыми коленками, двоек не ставит принципиально… впрочем, и пятерку получить от него можно только в том случае, если ты, помимо школьного учебника, используешь самостоятельно найденный – в библиотеке или где-нибудь еще – дополнительный материал. Причем – материал документальный.
– История, ребята, – говорит он, – наука такая же точная, как математика или физика, изучению которых большинство из вас решило посвятить свою жизнь. Это не значит, что вы обязаны помнить точные даты того или иного исторического события. Для меня ведь совершенно не важно, знаете ли вы, к примеру, в каком именно году началась Вторая  Пуническая война. Важно другое – понимание причин, вызвавших это многолетнее кровавое противостояние. А для этого нам необходимы не домыслы, не беллетристика, а факты. Факты, которые можно получить только из документов той эпохи, найденных в самых разных местах, собранных вместе, сопоставленных, проанализированных и систематизированных. Вы спросите меня: «А зачем, собственно, нам все это надо знать?»… А затем, дорогие мои, что общественные отношения – и это подтверждается всей историей человечества – во все времена строились, строятся, и будут строиться по одним и тем же законам, и знание истории должно помогать нам не совершать тех самых ошибок, которые уже были совершены – и неоднократно – в прошлом. К сожалению, в жизни, чаще всего, происходит прямо противоположное: мы, с неописуемой легкостью и уверенностью, бог знает, в который раз, наступаем на одни и те же грабли. И причина тому – либо незнание исторических фактов, либо неверная, но удобная, на данный момент, их интерпретация. Ну, а в вашей будущей профессии, это, вообще, чрезвычайно опасно. Я не против исторических романов, не против фильмов, снятых на исторические сюжеты – все это чрезвычайно увлекательно и интересно, нужно только все время помнить – это далеко не история, как наука, это – творческая фантазия авторов…
В прошлом году, на одном из уроков, именно за беллетристику он влепил мне трояк. Мы тогда проходили эпоху Гая Юлия Цезаря, и я, наверное, с полчаса, рассказывал о том, как тот, со своими легионами, переходил через Рубикон, пересыпая свой рассказ множеством ярчайших подробностей, которые почерпнул из книжек и просмотренного по телевизору многосерийника «Цезарь». Класс слушал, затаив дыхание, Степан Аркадьевич меня не перебивал (он тоже слушал и, похоже, даже с интересом), а когда я закончил, и до конца урока оставалась какая-то пара минут, сказал, обращаясь к классу:
– Ну, и что же, по-вашему, господа лицеисты, должен я поставить нашему уважаемому Алексею Чекшину за его убедительный, яркий и красочный рассказ?.. Так вот: если бы это был урок литературы, разумеется, я поставил бы ему самый высокий балл, но… поскольку вся эта «развесистая клюква» не имеет к подлинной истории ни малейшего отношения, я, к сожалению, вынужден поставить свою традиционную оценку – «три». И, поскольку урок уже заканчивается, о том, как же все это происходило на самом деле, я обязательно расскажу вам в следующий раз.
Класс протестующе зашумел. Я открыл, было, рот и хотел что-то сказать, но в это время прозвенел звонок, и я просто выскочил из класса, хлопнув дверью, заперся в туалете, и просидел там всю перемену, глотая и размазывая по щекам слезы обиды.
А на следующем уроке, когда Наш Дядя Степа, взяв в руки мел, нарисовал на доске так хорошо знакомый нам по географическим картам итальянский сапог, отметил на нем Тибр, Рим и Рубикон, цветными мелками обозначил расположение противоборствующих сторон и начал свой рассказ, периодически цитируя первоисточники (иногда – на память, иногда – доставая из увесистой папки какие-то документы), весь класс, и я в том числе, слушали его, раззявив рты. Он говорил, и на классной доске, под его уверенной рукой, то рисующей цветные стрелки, обозначающие передвижения войск, то стирающей с доски их прежнее расположение, перед нашими вытаращенными глазами разворачивалась и проигрывалась вся гениальная стратегическая комбинация, придуманная, в свое время, великим Цезарем.
Но все это происходило в прошлом году… да и, вообще, рассказывать об этом сейчас было совершенно не обязательно. Поэтому, давайте-ка, я  сразу же перейду к тому самому, достопамятному уроку истории, с которого все и началось.

В тот день, Дядя Степа явился в школу при полном параде: вместо неизменного свитера и ветровки на нем был строгий костюм-тройка, элегантные туфли, какой-то сногсшибательный галстук… а в руках он держал большущий букет цветов. Встречая, по дороге в учительскую, наших педагогических дам, он для каждой вынимал из букета по цветочку, а три последних подарил зардевшейся Марье Константиновне, предварительно церемонно поцеловав ей руку. Легкой и энергичной походкой, он вошел в класс, остановился у доски, покрутил в руках журнал, положил его на угол стола, подальше от себя, и, немного подумав, перевернул вверх тормашками.
– Значит, так, ребята! – начал он, несколько пафосно и торжественно. – Для начала, позвольте мне поздравить вас с окончанием очередного учебного года. Ну, а, поскольку у вас, как и у меня, настроение праздничное, и мысли ваши давно уже на каникулах, я сегодня никого не буду вызывать к доске, дабы, ни в коем случае, не испортить праздник ни вам, ни себе. Если бы мой урок сегодня был последним, я бы просто отпустил вас домой, но – порядок  есть порядок. Поэтому мне хотелось бы, чтобы оставшиеся сорок минут мы провели с максимальной пользой, как для вас, так и для меня. Должен отметить, что этот учебный год был намного продуктивней, чем предыдущий: традиционные ваши тройки, в большинстве случаев, сменились твердыми четверками; вы, похоже, уже научились отделять легенды и вымысел от фактов, что, по идее, должно было бы меня радовать и вселять определенные надежды на то, что в будущем году ваши четверки начнут, наконец, превращаться в пятерки, а последние тройки – в четверки. Но… надежды – надеждами, а твердая уверенность – значительно лучше. Поэтому я предлагаю: давайте сегодня просто поговорим. Я буду задавать вопросы, а вы – отвечать. С места. Без всяких оценок. Мне, честно говоря, просто любопытно, насколько хорошо вы усвоили пройденный за год материал. Таково мое предложение. Готов выслушать встречные.
– А знаете что, Степан Аркадьевич, – поднял руку Алексеев. Он был, как обычно, невозмутим и рассудителен. – Я вот тут подумал: а что, если мы проведем оставшееся время с еще большей пользой. Давайте не будем задавать никаких вопросов, не будем отвечать на них, а вместо этого, вы расскажете нам что-нибудь из нашей, местной  истории.
– Во-во!.. Точно!.. – подхватил его приятель – шалопай и баламут Колька Мирошкин. – Ну, например, про монастырь… про пещеры…
– А почему именно про пещеры? – удивленно поднял бровь Степан Аркадьевич.
– Так ведь любопытно: что это здесь, на горе, под монастырской стеной копали, последние полтора месяца, приезжие археологи?
– Нет, правда, расскажите… расскажите, Степан Аркадьевич… – заныли девчонки, и, вслед за ними, зашумел и забурлил весь класс. Понятное дело: все готовы были слушать что угодно, лишь бы самим не принимать участия в дискуссии.
– Ну, хорошо, – взглянув на часы, сказал Степан Аркадиевич. – Раз уж вы так дружно меня об этом просите, я сделаю вид, что поверил в этот ваш, так неожиданно проснувшийся сегодня коллективный интерес к истории. Хотя, честно говоря, никогда не замечал ни за тобой, Алексеев, ни за тобой, Мирошкин, особой любви к этому предмету. И уж, тем более – к истории родного города. Нет, я бы не удивился, если б этот вопрос мне задал Чекшин – он у нас не технарь, он – гуманитарий, но услышать такое предложение от вас – это, по-моему, вообще, что-то экстраординарное. Впрочем… раз уж я обещал – извольте! Про пещеры, так про пещеры.
Он снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку за шкафом с наглядными пособиями, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, слегка ослабив галстук, засучил рукава и взял в руки мел.
– Но сначала я должен задать вам один вопрос. А ну-ка, поднимите руки те, кто уже успел, за свою недолгую жизнь, побывать в нашем городском музее.
Руки подняли человек пять или шесть, в том числе, и я.
– А в Музее спецтехники Института ядерной физики?
На этот раз рук было значительно больше. Оказывается, посмотреть на атомную бомбу ходили не только все наши мальчишки, но даже и несколько девчонок.
– Ну, вот вам яркое подтверждение вашего истинного интереса к истории родного края, – развел руками Степан Аркадьевич. – Хотя, этого, собственно и следовало ожидать. Да оно и понятно: смотреть на бомбу, а может даже, и потрогать ее, куда как интересней, чем разглядывать какие-то глиняные черепки. Ну, а знает ли кто-нибудь из вас, что в нашем городе есть еще один – очень маленький музей, который называется «Саровская пустынь», и в котором собраны все известные материалы, касающиеся истории монастыря?.. Так я и думал, – резюмировал он наше красноречивое молчание. – Стыдно…Стыдно, господа лицеисты. Этак ведь, со временем, можно и в «Иванов, родства не помнящих» превратиться. Поэтому, прежде чем говорить о пещерах, мне думается, совершенно необходимо рассказать вам, как и когда вообще появился здесь мужской монастырь. Потому что, не возникни здесь триста лет назад монастырь, не было бы ни города Саров, ни нашего Федерального Ядерного Центра. Вернее, Центр-то был бы построен в любом случае, но только где-нибудь в совершенно другом месте.
Он подошел к доске и начал рисовать на ней какую-то схему.
– Вот это Сатис, – сказал он, провел две волнистые линии из правого верхнего угла доски к середине ее левого края и написал название реки между ними, – а вот здесь… – провел он мелом еще две линии из нижнего угла, – здесь в него впадает наша маленькая речушка Саровка. По именам этих двух рек и был назван возникший здесь монастырь – Сатисо-градо-Саровская пустынь. Со временем, название его упростилось, и в нем осталось имя только одной реки. А слово «градо» означает, что монастырь был построен на месте древнего городища, брошенного когда-то его обитателями. Отсюда же и «пустынь», то есть, монастырь, построенный в «пустом месте», вдали от населенных пунктов. Кстати, кто-нибудь из вас сможет объяснить нам смысл слова «городище»?
– Ну, я так думаю, – начал привычно рассуждать Алексеев, – что слово «городище» происходит от слова «городить» или «огораживать». Поэтому «городище» – это, скорее всего, место, огороженное какими-то защитными укреплениями.
– Совершенно верно, – повернулся к нему Степан Аркадьевич, – земляными валами и рвами. И валов этих было целых четыре. Первый вал пересекал холм в том месте, где сейчас стоит колокольня, и, вместе с двумя реками, образовывал Первый город. Остатки этого вала вы, при желании, могли бы увидеть на старинных гравюрах в Городском музее.
Снова повернувшись к доске, он нарисовал на схеме очертания холма и соединяющий его края вал, затем нарисовал еще два.
– Местоположение еще двух можно, с довольно большой точностью, определить по замерам расстояний между ними, сделанным монахами в XVIII веке. Они сохранились в монастырском архиве. Эти валы образовывали Средний и Третий города, и были срыты, по мере строительства и расширения монастыря. А вот четвертый вал – самый длинный, образующий Большой город, сохранился почти до наших дней, и был уничтожен совсем недавно, потому что мешал строительству современного центра нашего города. И длина его составляла, ни много, ни мало, почти полтора километра. Кто и когда построил эти грады, с абсолютной точностью, пока не может сказать никто: археологические работы в нашем городе, по вполне понятной причине, начались только в последние годы. Но существует две версии. По одной из них Саровское городище являлось крупным центром мордвы домонгольского времени, и построено оно было, в числе других подобных «твердей», в XII или XIII веке для защиты от набегов русских. Особенно – от дружин князя Юрия Всеволодовича, основавшего в 1221 году крепость Нижний Новгород. Он построил ее на мордовской земле, и это, вполне естественно, приводило к постоянным стычкам. А в 1229 году Юрий Всеволодович «со дружиною» совершил большой победоносный поход сюда – на владения мордовского князя Пургаса, и разрушил город. Ну, а вторая версия связывает Саровское городище с легендой о городе Сараклыче. Слово это татарского происхождения, и составлено оно из двух слов: «сары» – желтый и «кылыч» – клинок. В 1298 году – гласит легенда – край этот покорен был татарами под предводительством князя Бахмета. Он-то, будто бы, и построил укрепленный город Сараклыч, который постоянно осаждался не желавшей с этим примириться мордвой. Наконец, в конце четырнадцатого столетия, уже во времена Великого Князя Дмитрия Ивановича, город был взят и разорен русскими, и последний владетель Сараклыча –  ставленник Золотой Орды князь Бехан со своими сородичами ушел за реку  Мокшу, а место это опустело, и с тех пор носило название Старого городища…

Вот что меня всегда поражало в Нашем Дяде Степе, так это его удивительная способность, рассказывая о чем угодно, сыпать цитатами, именами и датами, как из пулемета. Как-то на одном из уроков я спросил у него, в чем же секрет его феноменальной памяти. Ответ был неожиданным и весьма своеобразным.
– А вот ты скажи мне, Чекшин, у тебя есть компьютер?
– Ну, есть.
– Один?
– Один.
– Во-от. А у Алексеева, к примеру, – два!
– Да откуда – два-то?
– Ну, а как же! Один на столе, другой – в голове. И тот, что в голове, настроен на одну, вполне определенную программу. Вот и у меня так же. Только его внутренний компьютер настроен на физику с математикой, а мой – на историю. А вот у тебя, брат ты мой, пока что, похоже, в голове сплошная каша.
– Ну, уж, так уж и каша, – попробовал, было, я обидеться, но он засмеялся и потрепал – как мне показалось, ласково – мою взъерошенную шевелюру.
– Ладно-ладно… шучу. Может, так оно и лучше. Глядишь – нормальным человеком вырастешь. Не то, что мы – во что-то одно упертые. Верно я говорю, Алексеев?
– Ага!.. Он у нас разносторонне одаренный. Он у нас эрудитом вырастет, – захихикал Мирошкин. – Знатоком!.. В «Что, где, когда?» играть будет…
Алексеев молчал. По-моему, он даже не слышал нашего диалога, потому что в это время сосредоточенно что-то писал на клочке бумаги.
– Ну, вот вам и подтверждение, – Степан Аркадьевич взял листок и продемонстрировал его классу. Листок сверху донизу был исписан какими-то формулами.
Впрочем… извините… я, кажется, опять отвлекся.

– Ну, вот, ребята… примерно, так выглядело Старое городище, когда сюда, в середине семнадцатого века, пришли первые монахи, – сказал Степан Аркадьевич, закончив рисовать, и потянулся за тряпкой.
– Ой, подождите!.. подождите, Степан Аркадьевич, не стирайте! – завопил Сережка Алексеев, и я, оглянувшись, увидел, что он, зачем-то, старательно зарисовывает схему в свою тетрадь.
Удивленно посмотрев на Сережку, Степан Аркадьевич отложил тряпку, подошел к шкафу, достал из него книгу в потертом темно-зеленом переплете, с уголками, обтянутыми кожей, полистал, в поисках нужной страницы.
– Вот как описывает это место основатель Саровской пустыни иеросхимонах Иоанн, удостоенный впоследствии саровскими монахами звания первоначальника:
«…Между бо тех речек бяху горы зело высокия и на тех горах от древних лет от неких человек устроены грады земляные, и около их глубокие рвы ископаны. От самого же устия вверх тех речек, на горах тех устроены же три грады не велики, подле трех градов подряд четвертый град зело велик, яко же есть и ныне суть видимы иже их зрящими. Каковы же человецы прежде того в тех градах населены были и в кия времена, и како те грады созданы быша, отнюдь о том не известно…».
– Како… быша… – повторил Колька Мирошкин, громко хихикнул, и тут же получил от Алексеева увесистый подзатыльник.
– Вообще-то, юноша, я не вижу здесь ничего смешного, – пожал плечами, закрывая книгу, Степан Аркадьевич. – Ты бы лучше представил себе, Мирошкин, как хохотали бы, лет через триста, наши потомки, услышав ваш сегодняшний лексикон. А что касается Иоанна, то был он человеком весьма образованным и начитанным. И в книге этой, изданной в 1904 году, в числе других архивных документов, содержится его труд, который называется «Сказание о первом жительстве монахов и о построении церкви Пресвятой Богородицы, Живоносного Ее Источника, в пустыне, на Старом Городище, где ныне стоит общежительная Саровская пустынь», труд, который был им написан в период между 1710 и 1712 годами. И труд этот является ценнейшим историческим документом, позволяющим нам сегодня заглянуть на триста лет назад, поэтому я очень горжусь, что являюсь обладателем одного из экземпляров этой редкой книги.
Он бережно и аккуратно положил книгу на середину стола, погладил переплет и, по своему обыкновению, начал, рассказывая, разгуливать по классу, заложив руки за спину. Время от времени, он останавливался, опирался руками на один из столов, наклонялся и, не прерывая рассказа, внимательно, словно проверяя, дошло до нас или не дошло, вглядывался в чьи-нибудь глаза. Ну, и, разумеется, в этот момент, глаза любого из нас выражали предельное внимание, отчетливое понимание и неподдельный интерес.
– Как пишет Иоанн в своем «Сказании», первым монахом, избравшим Старое Городище для отшельнического житья, был Феодосий, пришедший из какого-то монастыря города Пензы. Было это в 1664 году, и прожил он здесь около пяти или шести лет, после чего вернулся обратно в Пензу. Несколько лет на Старом Городище прожил пришедший из Спасо-Преображенского монастыря монах Герасим. Но и он в 1678 году вернулся в свой монастырь, и в течение тринадцати лет Старое Городище оставалось необитаемым. Приходили и пробовали поселиться здесь еще два монаха из Санаксарского монастыря – Савватий и Филарет, но тоже надолго не задержались. И именно Филарет, побывав однажды в Арзамасе, рассказал будущему схимнику Иоанну – тогда еще молодому монаху Введенского монастыря – о Старом Городище, и мысль уединиться там отшельником прочно овладела умом Иоанна. Пешим прошел он восьмидесятикилометровый путь и увидел место удивительной красоты. Да вот, послушайте:
«…Место же сие весьма прекрасно, на горе стоящее и, яко в вертограде некоем, глубочайшими лесами от всех четырех сторон ограждено, еже бе красоту имущее многую, и может зрящему того места чувству принести не малую сладость, и к тишине глубокой воспростирать его мысли от самого точию видения…».
 А теперь представьте себе на том месте, где стоят сейчас современные здания, высокий, поросший вековыми соснами холм у слияния двух тихоструйных лесных речек, окруженный заливными лугами и густым бором. Да еще и остатки мощных оборонительных сооружений на вершине холма, придающие месту величественность и мистическую таинственность. Представьте себе ощущения Иоанна, когда он поднялся на холм и оглядел окрестности… Короче говоря, Иоанн осмотрел  городище и пришел к выводу, что это именно то, что нужно ему для пустынного безмолвия. Поставив на горе крест, в знак своего намерения, он возвратился в Арзамас, а в 1691 году, вместе с Филаретом, пришел на Старое городище, чтобы поселиться там уже надолго. Вдвоем они поставили себе  в Третьем городе «лубяную кущу», то есть – шалаш, и начали заготавливать бревна для постройки более основательного жилья. Но не всем, ребята, посильно отшельническое житье. Не зря же его называют «подвигом пустынножительства». И не выдержал Филарет. Оставив мысли о жизни отшельника, вернулся он в свой монастырь, и остался один Иоанн. Но он твердо решил жить на Старом Городище, несмотря ни на что, а со временем, основать здесь мужской монастырь. И потянулись к нему, один за другим, монахи из самых разных монастырей – сначала друг Иоанна Палладий из Арзамаса, следом за ним – Спиридон из Санаксарского монастыря, Филарет из Мурома, Серапион и другие… Некоторые из монахов поселились не на Старом Городище, а в двух верстах от него, у водяной мельницы, которая стояла на Сатисе в том месте, где его пересекала большая дорога из Арзамаса в Темников. А близость большой дороги таила в себе большую опасность. От мельницы и до самого Темникова шла она по сплошному необитаемому лесу, и в этом лесу частенько собирались разбойничьи шайки. Одна из них даже избрала для своего лагеря Старое Городище, и монахам пришлось вести с разбойниками самую, что ни на есть, настоящую войну. Но монахи были ребята крепкие, закаленные тяжелым трудом, и, в конце концов, сумели выгнать их с Городища.
В 1694 году посетил Старое Городище иеродиакон Тимолай из Соловецкого монастыря, благословил Иоанна на строительство церкви и монастыря, а в январе следующего года прислал ему из Москвы икону Иоанна Предтечи.
И церковь была построена. Правда, случилось это лишь в июне 1706 года. Потому что и в те, далекие времена, так же, как и сегодня, среди бюрократов-подьячих процветали волокита, мздоимство и крючкотворство. Да и в вопросах землеустройства и землевладения царила тогда такая же путаница, как и сейчас. Мы с вами, господа лицеисты, я полагаю, люди уже достаточно взрослые, поэтому можем смело называть вещи своими именами. Земли, в то время, делились на государевы, помещичьи и монастырские. Но кому, по документам, принадлежали саровские земли, понять было совершенно невозможно. Так что, Иоанну, в течение целых двенадцати лет, пришлось обивать пороги уездных, губернских и прочих инстанций, и даже несколько раз ездить в Санкт-Петербург и Москву, чтобы получить разрешение на строительство храма.
И все же 16 июня 1706 года торжественное освящение церкви, наконец, состоялось. И день этот с тех пор, по монастырской традиции, считался днем официального основания Саровской пустыни, и всегда торжественно отмечался в Сарове. Отмечался… до 1927 года, когда монастырь, ставший за два столетия одним из самых крупных духовных центров России… монастырь, в котором хранились мощи жившего когда-то здесь одного из самых почитаемых в России святых – преподобного Серафима Саровского, был ликвидирован, а вместо монахов, за монастырскими стенами сначала разместили три с половиной тысячи беспризорников, организовав так называемую Трудовую Коммуну, а позднее, когда Коммуна, так и не справившаяся с задачей «перевоспитания беспризорников через вовлечение их в трудовые процессы», была закрыта, монастырь был превращен в исправительную колонию системы НКВД. Вот такие дела…

Степан Аркадьевич взял тряпку, медленно-медленно стер с доски нарисованную на ней схему, подошел к окну и какое-то время стоял молча. И класс, как это ни странно, терпеливо ждал, когда он продолжит свой рассказ.

– Совсем недавно мы торжественно отмечали пятидесятилетний юбилей нашего города, – произнес он, не оборачиваясь. – Странно как-то у нас получается, господа лицеисты… Нет, не у нас с вами. Вообще – у нас. Мы словно поделили историю на две части: ту, что до бомбы… и ту, что после. И о том, что было в Сарове до возникновения здесь Федерального Ядерного Центра, говорить, почему-то, не принято, словно всего этого вовсе никогда и не было.

– Степан Аркадьич, а это правда, что в двадцатые годы, когда закрывали монастырь, монахи спрятали в этих пещерах монастырскую сокровищницу? –
– Ах, вот оно что? – засмеялся учитель. – Оказывается, все дело в сокровищах. Так вот, уважаемые господа: вынужден вас огорчить. Никаких сокровищ в пещерах нет.
– То есть, как это нет?! А что же тогда здесь делали археологи?
– А вы, что же, думаете, археологи только тем и занимаются, что ищут повсеместно спрятанные сокровища? Хотя… смотря что подразумевать под этим словом…

Коварный звонок прозвучал в самый неподходящий момент, и, прервав на полуслове свой рассказ, Наш Дядя Степа Развел руками:
– Ну, вот и все, господа лицеисты. Учебный год закончился. Не смею больше вас задерживать.
– А как же про пещеры и сокровища? – заорал Мирошкин. – Это нечестно!
– Почему нечестно? – невозмутимо ответил Дядя Степа, надевая пиджак. – Тех, кому это, и в самом деле интересно, милости прошу завтра вечерком ко мне. Чай, с разговорами и бубликами, пить будем.

(Продолжение следует).