Утро в октябре

Люблю октябрьское утро за едкий дым его костров. Люблю эти тихие часы, когда в до омерзения вылизанном парке нет никого: ни случайных прохожих с их нескромно въедливыми взглядами, ни счастливых парочек, с чадами на шее и ипотечными кандалами на запястьях, ни продрогших азиатов с казённым уборочным инвентарём. Никого, кроме тебя самого. Спускаешься к большой воде, попираешь тяжёлыми сапогами холодную бетонную шероховатость волнореза и наблюдаешь, как медленно уносит течение опавшие листья, подобные чьим-то робким надеждам, нереализованным, отложенным "на потом" планам, воздушным мечтам, которым так и не суждено было воплотиться в жизнь. И мысли твои неспешно и размеренно скользят по мутной водной глади рядом с ними, чуть в сторонке, подобно ссохшейся шелухе, подобно какому-то постыдному мусору, из ниоткуда в никуда...

Помнится, в один такой октябрьский денёк, лет этак десять назад, покидала своё измученное долгою болезнью тело чья-то душа. Тогда на озябший, прогнивший до сердцевины в своём безразличии городок медленно падал, тая в воздухе, ранний первый снег. Как там было? "Если смотреть вверх на падающие снежинки, то кажется будто летишь куда-то далеко-далеко, и никогда уже больше сюда не вернёшься." Именно так. Вот тогда и пришло оно - осознание того, что цепляться в этой жизни нельзя. Не за кого и ни за что. Ведь в  конце концов, ни любовь, ни материальные блага, ни уважение или презрение окружающих за черту не унесёшь. А значит какая разница что там о тебе кто-либо подумает и как они, вообще, к тебе относятся. Всё это настолько жалко и нелепо, что тратить своё время на осмысление того было бы крайне глупо.

И всё-таки ( вот она, наша извечная противоречивость) удивительно, насколько досадно бывает порою обманывать чьи-либо ожидания. Казалось бы, как и было сказано выше, надо б наплевать... Но что-то обязывает. Зудит. Мешает. И ты учишься изображать те эмоции и чувства, которые тебе знакомы лишь по наслышке, о которых ты и не знаешь-то ни черта. Когда человек наиболее счастлив? Так чтобы искренне? Многие говорят что в детстве. Но ведь если покопаться в собственной памяти, то счастья-то и тогда не было. Была имитация счастья. Ожидания никогда не оправдывались. Всегда, даже в самые светлые моменты, что тогда, что потом, всегда что-то было не так. Всегда что-то всё портило, а чаще всего - всё портил ты сам. Вот потому и учишься, всю оставшуюся тебе жизнь, имитировать. Мимикрия, своего рода. Это не страшно. Страшно лишь тогда, когда ты начинаешь принимать имитацию за действительное. А "счастье", если оно всё-таки и существует, не более чем патология. Болезнь. Нечто противоестественное. Естественной может быть только тоска. Впрочем, плодотворной тоже.

Но не тоской единой... Есть и ещё вещи столь же естественные сколь совершенно неприемлемые для большинства так называемых людей. Например, абсолютная свобода. Не та скотская свобода которая поднимает на знамя своё "убивай и насилуй, клевещи, предавай", то не свобода, упадочничество лишь. Я говорю об абсолютной свободе, той, когда всецело осознаёшь, каждой клеткой кожи, каждым нейроном мозга, что выход есть всегда. Двери всегда открыты. Нет безвыходных ситуаций. Есть лишь те решения проблемы, которые нас в той или иной степени не устраивают. Другое дело в том, что ряд догматов, взращенных церквями, государствами и прочими заинтересованными всегда стремились (и будут стремится) ограничить эту свободу. Каждый, само собою, лишь винтик, но уберите один и механизм уже не будет работать столь же слаженно как прежде. Хотя в общем гуле созданной человечеством биомашины навряд ли такая мелочь как выбраковка одного винтика будет хоть сколь-нибудь заметна. Вот даже если отталкиваться от того, что всё в мире взаимосвязано и взмах крыльев ночного мотылька над Фудзи обязательно откликнется ураганом в Арканзасе, то можно влёгкую прийти к мысли о том, что мотылёк обязан сделать этот взмах. Ибо фатум. А ежели никакой судьбы вовсе и нет, и обладай этот мотылёк человечьим разумом, предвидь он то, что повлечёт этот его взмах, ринься на свечу в самоубийственном желании разорвать кольцо событий, изменилось бы хоть что-нибудь? Навряд ли. Просто заместо него появился бы какой-нибудь другой мотылёк.

А ключ от всех дверей - одиночество. Люди делятся на два типа: те, кто с ним смиряются и пытаются как-то жить или же не жить вовсе, и те, кто отчаянно пытается от него убежать, без разницы куда, лишь бы подальше, но чаще - в цепкие когти собственноручно коронованных иллюзий. И ещё не известно что хуже. Когда я был маленьким, мне казалось, что бог, или нечто такое, что можно назвать "богом", подобен мне, то бишь подобен ребёнку, кидающему в бурный поток реки камни. Где-то там, под толщей ледяной воды, как и везде, обитают всяческие микроорганизмы. Конечно, в отличие от этого ребёнка они не наделены сознанием, но даже если бы и были способны мыслить, то навряд ли смогли всецело осознать его. Да и он тоже их не смог бы осознать, ибо всего лишь дитя. И чем дальше бы двигалась эволюция, чем более совершенными становились эти наделённые сознанием козявки, тем дальше, в геометрической прогрессии, отдалялся б от них этот глупый ребёнок. Он запредельно одинок. Они запредельно одиноки. Им никогда не пересечься, не понять друг друга, не объяснить. Они слепо соприкасаются, по касательной. Так ли уж нужно им осознание если они прекрасно существовали и существуют и без этого?

...Когда грязная река уносит прочь весь этот мусор, а вместе с ним и эти сумбурные, неуклюжие мысли, на душе становится покойно и ровно. Чувствуешь, как весь твой внутренний мирок, холодный и пустой, сжимается до размера бисерины. Мутновато-белёсого шарика. Воспалённая радужка плывёт, приоткрывая то, что ни за что не увидишь в иное время своими подслеповатыми, измученными непреходящей бессонницей глазами. Чувствуешь, будто всё это, всё, что происходит вовне тебя, не более, чем чей-то дурной сон, серый и безучастный. Абсолютно чужой. И даже ты сам, тот, что запечатан внутри этого сна, будто пластмассовая миниатюра в стеклянном шаре с искусственным снегом, ты сам себе - чужой. И всё что есть, это только это ровно и монотонно гудящее высоковольтными проводами утро. Но вдруг кто-то будто надавил извне и лопнуло тонкое стекло, расковырял врождённую болячку и потёк вольно да упрямо бурый, густой гной. Липкий такой, вязкий, как воспоминания нерождённой сестры. И ничего тебе не остаётся. Ничего кроме отвращения, усталости и абсолютного безразличия  ко всему и вся. Совершенно ничего. Ну и пускай, пускай так, зато эта осень, звенящая в унисон тоске, тебя понимает. А большего и не надо. Скажи, ты ведь по-прежнему любишь октябрьское утро за едкий дым его костров?

Сентябрь. 2014.