Книга первая - часть первая - глава шестая

                Глава шестая
    
                1

       Мысли обо всём этом возникли у меня, казалось бы, совершенно неожиданно, спонтанно: вырвалось – и всё... Но позже, хорошенько поразмыслив, я стал думать иначе. Оно было рождено устремлениями моего душевного мира, ощущениями, которые с детства накапливались и вынашивались мною – не год и не два. Не находя другого выражения, они, наконец, переросли в Мечту о Вечной Юности.
       Теперь эти ощущения, слившись в едином душевном порыве, были обращены к каждому, кто захотел бы того же. Но именно Лёля – точнее, её тяжёлая болезнь – задала им цель: придала им смысл, который они для меня обретали в желании – спасти Лёлю.
       Спасти – в НЕЙ: в Вечной Юности!..

       Оптимист: Кто-то, узнав о Мечте автора песни-исповеди, но не зная, что предшествовало ей и как вообще она появилась, мог бы сказать, что автор решил осчастливить бабушку – возможно, и других близких людей – а заодно и всё человечество! Но даже бабушке это вряд ли поможет...   
       На это отвечу:
       Если бы Вечная Юность стала реальностью, она не была бы воспринята автором как явление, на которое он то и дело будет смотреть с открытым ртом от удивления. Ведь автор не просто поверил в возможность воплощения чудесного, Сказочного: он... тосковал – по чудесному, по Сказочному... Однако и в жизни – лучшем, что в ней есть – можно найти близкое к Сказке по духу. Иначе откуда бы последней взяться, даже в чьём-то воображении? В представлении автора – Вечная Юность есть Чудо, но такое милое, трепетное, – самое человечное из всех чудес! Разгадка этого дивного дива может оказаться так проста и так сердцу понятна!..

       «Теперь, – думал я, – всё во мне просит солнечно-юного. Но разве оно не перекликается с тем, чего мне так не хватало в детские годы?..»         
       Когда я был поменьше, я уже знал – что психически нездоров. Но всё же до конца не понимал, почему так не похож на других детей, душевно-здоровых и более раскрепощённых, – в детях жило детство! Но ведь оно жило (так я думал) и во мне; только не лилось из меня свободно, как у других ребят: «моё», тайное, какими-то отголосками отзывалось на «их», явное... Случалось, я давал волю пробудиться этим отголоскам – явно, а не тайно – однако и это происходило с причудами и странностями. Нечто весёлое приходило мне на ум – вдруг я начинал прыгать от радости, с неудержимою быстротой размахивать руками... Меня тогда ничьё присутствие не смущало – в такие минуты я был над собой не властен. Эти порывистые движения человека, мысленно окунающегося во что-то до самозабвения, – со стороны они казались обращёнными «в никуда»; не к кому-нибудь, даже если происходили у кого-то на виду. «Полёт» детства – да не тот: я – забывался!..
       – О чём ты думаешь? – порой спрашивал меня папа, однако редко получал ответ. Словно «тайна» радости сама боялась себя выдать. Но и когда – не против воли её хранителя – становилась известной, я вместо того чтобы её огнём заражать других, кто мог бы так же открыто разделить похожее и со мной, – вместо этого я будто подсознательно не решался людям открыться – больше доверяться, даже своим близким. Как если бы между мною и остальными стояла стена, которая физически мешала быть мне ребёнком живым и открытым. Всё, что жило в душе, как заколдованное вращалось внутри себя...
       На смену хорошему настроению приходят грусть, тоска. Они – так, ни от чего... Они – дОлги... Яркое, жизнерадостное – кажется, сейчас это где-то близко, где-то рядом, только передаётся друг другу от других детей...
       На время – тоску развеиваю: на улицах, во дворах – с одноклассниками – одноклассницами – играю в прятки, снежки.
       Но одинокая грусть – она снова берёт своё. В глубине души – червоточинки... Всё же... втайне, хочу, очень хочу, чтобы в глазах моих кто-нибудь прочёл, о чём она, эта грусть, – прочёл и понял, быть может, лучше меня самого... Так, «втайне» – например во сне – я мог быть немного другим, чем наяву. Мне мог присниться весёлый, шустрый Буратино. Каким он был и в сказке Алексея Толстого, и в фильме «Приключения Буратино». (Но в фильме я главного героя ВИДЕЛ, а не только воображал, когда читал книгу: это эмоционально действовало на меня сильнее.) Буратино и я – во сне мы и не думали унывать! Буратино – тот бы мне не дал! Как в Сказке, он и в сновидении был главным заводилой – мне этого было достаточно. Похожие сны меня увлекали, подзадоривали. Мол, сам знаешь, мы не обманываем тебя, словно говорили они, как Буратино прищурившись лукаво!..

       Оптимист: В фильме «Приключения Буратино» его герои уходят со сцены – не за кулисы, нет, но... в свою Сказку! – частью которой они и были и остались: сама сцена – в мыслях зрителей да не опустится занавес над ЭТИМ ВСЕМ! – в неё преображена.               
       И – уходят под музыку, с которой Сказка сказывалась.
 
       Ещё в пять лет я печатными буквами, конечно с ошибками, без знаков препинания, но с увлечением, всё возрастающим не на шутку, стал письменно пересказывать сказки. С одной из них (сказкой про того же Буратино) это делал не раз. В каждом последующем таком её пересказе старался охватить и фильм, и книгу как можно полнее. Целые дни просиживал за письменным столом. А чуть позже, когда у нас дома появилась печатная машинка, однажды я захотел воспользоваться ею. Как-то Лёля (тогда ещё бабушка не была замужем за дядей Яшей и жила со мной и моими родителями), по моей просьбе, достала из книжного шкафа сказки Андерсена. Я открываю книгу на сказке «Дюймовочка», кладу её на стол рядом с пишущей машинкой, сажусь; Лёля показывает, где какие клавиши на ней нажимать. И я впервые в жизни печатаю – осторожно, боясь ошибиться – пальчиками стучу по клавишам, вижу, как на бумаге одна за другой строчатся буквы, складываются в слова, слова – в предложения, и вот уже передо мной перепечатанная страничка – начало «Дюймовочки».
       Или, помню, я смотрел – в который раз – мультфильм «Снежная королева». И, хоть давно и во всех подробностях знал эту сказку, потом на ночь слушал её от лежащей рядом мамы, сладко-сладко засыпая... Ещё помню, как – будучи постарше, уже лет в тринадцать – читал роман «Граф Монте-Кристо»: от книги Александра Дюма не мог оторваться – на каком бы месте ни остановился, всегда предвкушал, что же будет дальше... Не говоря уж о «Трёх мушкетёрах» того же автора, о «Двух капитанах» Вениамина Каверина, романе, который также читал с увлечением.            
       Но телевизионное «окно» в мир у меня возьмёт верх над книжным на довольно долгое время. В детстве родители часто меня уговаривали взять книгу в руки, а интерес к чтению если и приходил, то, как правило, в редкие минуты самого чтения. Так, ещё в двенадцать лет я успею прочитать пушкинского «Евгения Онегина». Не зубрил целые строфы из этого романа в стихах, как учителя велели это делать старшеклассникам. (В школу я тогда ходить перестал: почему – об этом расскажу позже.) Когда наша семья проводила лето в пансионате «Октябрь», я допоздна просиживал с этой книгой в руках. С удовольствием впитывал в себя картины природы, воспетой Пушкиным; от души проникался тем, сколько лирики и тепла Пушкин вложил в передачу сокровенных мыслей и чувств семнадцатилетней Татьяны, влюблённой в Онегина, хоть и не нашедшей с ним счастья... Да, я, ещё мальчик, увлёкся серьёзной книгой о серьёзных отношениях между мужчиной и женщиной. (Хотя, в книге Пушкина находя много лирических отступлений, сердцем к ним не оставался равнодушен, но умом я ещё не понимал – для поэта это произведение исповедальное.) Может, чтение «Евгения Онегина» было мне в радость также потому, что пусть это был и роман – но в стихах; это была поэзия, настоящая, пушкинская. В каких-то моих детских стихотворениях я даже подражал стилю повествования онегинской строфы. Но то были лишь эпизоды, настоящим окном в мир книга тогда ещё для меня не стала.
       Очень любил детские фильмы; некоторые из них – люблю смотреть до сих пор. Например, фильм «Сказки старого волшебника». О нём вспоминал: как Принцесса провела своего Принца через потайной ход мрачного подземелья; как ОНА – ещё на какое-то мгновение задержав ЕГО там – попросила Принца отвернуться, и что-то чуть дрожащим пламенем свечи стала выводить на стене этого подземелья... А когда Принц, ровно через сто лет, из несказки вернётся снова в Сказку: чтобы поцелуем разбудить Принцессу от столетнего сна и самому вновь стать молодым, – перед этим он пройдёт через тот же подземный ход, при свете свечи на стене увидит и прочтёт: «Я люблю вас, Принц»...
       Среди киногероев детских фильмов были юные гении: они чувствовали себя первооткрывателями, гордо, с ощущением новизны глядели в будущее. Перед тобой, по ту сторону экрана, к науке и технике грядущих лет пролагали путь дерзающие умы ребят: от смелых экспериментов школьные лаборатории бурлили-шипели, сотрясались в приключениях; на грани фантастики, и даже за гранью – все трудности отступали перед отрочеством неудержимым... Тогда не думали, что не только ты можешь овладеть фантастической машиной, но и машина – тобой! Эта машина – будущий персональный компьютер. Он сделается включённым в электросеть морем знаний, воспроизводителем всевозможных звуков – и железной немотой того, что никогда не заговорит человеческим голосом – живым, который не включают. Когда, с электронной почтой – словно пневматической – письма будут «выстреливать» как из ружья: не только тебе лично, но и всем, кто в соцсетях, – целая виртуальная армия слитых и неслитых народных масс... И, как автор этих строк нажатием клавиш ни передвигает, тасует и шлифует первоначальный словесный хаос, из которого родилась эта книга и который даже самые знаменитые предки во веки веков не разложили бы по полочкам без компьютера (так уж песнь-исповедь устроена), – настоящей жизни мне, долго просиживая за компьютером, для себя не сотворить...
       Когда я стал меньше общаться с другими детьми – вообще начал самоустраняться от окружающего мира, – я дома, как и прежде, сидя перед телевизором, будто забывал, что происходившее там – всего лишь кино. ОНИ, артисты, верят в то, во что играют, – а Я верю ИМ; Я вижу ИХ... но ОНИ не видят МЕНЯ (о, если бы только увидели – меня – в эти самые минуты!); казалось, ИМ – и создаваемому ИМИ кинобытию – Я весь открыт!.. Кино – оно живое... почти – если включишь.

       Голос моего Неизвестного Друга (который, будучи от меня за тридевять земель, верит – я слышу его): Ещё с детства ты начал чувствовать своё «внутреннее» одиночество. Это чувство у тебя появилось не сразу, но нарастало постепенно, делалось острее... Когда человек что-то делит с другим человеком в жизни, – это одно. Но совсем другое – когда ты только лишь МЫСЛЕННО во что-то вливаешься. Например, вспоминаешь сыгранное кем-то в кино... Да, конечно, кино – это актёрская игра. Но порой сколько жизни вложено в эту игру: той жизни, что – в лице героев фильма – от тебя совсем НЕ ТАИТСЯ! (Ведь если глядишь на не киношный мир со стороны, понимаешь: как много прячется от посторонних глаз, не поворачивая к тебе лица – не выставляясь напоказ...) Пусть в фильмах артисты редко смотрят прямиком в камеру, на невидимого для них зрителя, подобным способом нечасто к нему обращаются; а если это и делают – не увидят того, кто от них сам, можно сказать, «за кадром». Как бы актёры ни доверяли твоим глазам существующее в пределах экрана, и как бы ты, ими невидимый зритель, ни был открыт этому всей душой, – физически ты им недоступен. Кино закончится...         
       Я (услышавший голос далёкого Неизвестного Друга): ...Закончится кино – и тогда я снова буду жить лишь в мире своих мыслей да порой, от скуки, поглядывать в окошко, – снова тоскуя по тому, что не поворачивает к чужим лица, не выставляется напоказ...

       ...Но что это? Хожу-брожу я по невзрачному, местами как тёмный лес, дому отдыха со светлым именем «Маяк»... Там, на первом этаже корпуса, в котором мы с мамой на лето поселились в отдельном номере, был холл. В холле по телевизору другие дети – не я! – смотрят музыкальный фильм «Д'Артаньян и три мушкетёра».

                Констанция: 

                Десять пуль вам грозят, десять шпаг.

                Д'Артаньян: 

                Мне страшней вашей хладности знак.

                Констанция: 

                Вам и скалы грозят, и волна.

                Д'Артаньян: 

                Мне лишь ваша немилость страшна [13].

                2
 
       Годы дошкольные, годы школьные – продолжим о них рассказ. Вот дома включаю «Ригонду» и слушаю – то пластинки со сказками, а то – иную пластинку, с музыкой к балету «Кармен-сюита». Также слушаю по магнитофону, как обаятельно и по-мужски сочно похрипывая, поёт Адриано Челентано... По всей стране – и дети, и взрослые – сходили с ума от Челентано! Другие итальянские эстрадные звёзды также у нас пользовались небывалым успехом. Например, певшая дуэтом супружеская пара Аль Бано и Ромина Пауэр; особенно с их бесподобной песней «ФэличитА» («счастье» по-итальянски) – мелодичной, с романтическим мажором, как синее небо Италии! Большинство людей в Советском Союзе слушали эти песни, как и я, ничего не понимая, кроме певучести итальянской речи, положенной на певучую струну.
       У меня есть приятели, есть с кем поиграть на улице, во дворе. И кажется, мы ещё долго так же будем гулять вместе, общаться, приглашать друг друга в гости, на дни рождения. Пройдёт время, – и однажды для меня наступит 1-е сентября. – Прозвенит «первый звонок»: для детей – теперь уже школьников, нарядных, в форме, и учителей, которые участвуют в этой праздничной церемонии и с которыми мы, дети, будем постепенно знакомиться, переходя из класса в класс. В первую очередь – с пожилой Зинаидой Владимировной. Много лет назад мои родители у Зинаиды Владимировны учились в той же школе; а теперь – и я, первоклассник, прозанимаюсь у неё, всего лишь год – до её ухода на пенсию. Как ни много хлопот у неё было с шумными и непоседливыми учениками, дети её любили; а она и сама, хоть как все учителя на уроках, просила тишины и внимания, любила детей шумных и непоседливых. Я и мои родители – мы всегда поддерживали с ней добрые отношения.   
       А дальше: первый класс, второй, третий... И вот, что-то в моей жизни начало меняться. Не в лучшую сторону... Почему – я и сам не мог понять. Я отказываюсь справлять собственные дни рождения, принимать подарки... Совсем не то, что было раньше! Когда-то я и подарки принимал с удовольствием, и даже поздравлявшие меня ребята уходили домой не с пустыми руками – вместе со мной они с завязанными глазами ножницами срезали игрушки, которые мама развешивала на ленточке, протянутой через комнату, – кому что достанется... Теперь же не хочу и фотографироваться: резко и нервно устраняюсь от любой возможности быть кем-то пойманным в объектив фотоаппарата. Свои фотографии на куски разрываю. Особенно – школьные...
       Тем не менее, в школе, где ты не один, где тебя окружают сверстники, дружу как с мальчиками, так и с девочками: из мальчиков – с Димой, из девочек – с двумя Наташами, с Женей и Юлей. Ещё дружу с Владиком, – правда, тот учился в другом классе и был старше меня почти на два года. Его родители давно знали моих. 
       Летом мы со Славиком – ещё одним приятелем, с которым я отдыхал в пансионате «Октябрь» – оттуда шли к Владику на день рождения. В проливной дождь! (Об этом страшном ливне – когда сплошные лужи по улицам разливались ручьями, а кое-где в городе и прихлынуло маленьким потопом – даже по телевизору рассказывали в программе «Время»; всю страну облетели кадры с подтопленным ПерЕсыпом!) Из-за разбушевавшейся непогоды, кроме меня со Славиком, и ещё Валика – мальчика, чья дача была рядом с дачей виновника несостоявшегося торжества, – никто к Владику на день рождения не пришёл. Могли и мы со Славиком не прийти: трамвай, на котором он хотел со мной ехать, а я отказался (мол, в такую погоду мало ли что может случиться на мокрой и скользкой дороге – с машиной или даже трамваем!), прямо за углом от нашего пансионата попал в небольшую аварию, столкнувшись с легковым автомобилем, так как водитель последнего не справился с управлением – машину занесло на повороте... Мы со Славиком шли пешком с зонтиками. Но дождей на свете много – а в какой поток с небес один из ливней перерастёт, наши беспомощные зонтики не знали! Нам идти-то было всего пару кварталов – а мы промокли до нитки! Потом, уже на даче у Владика, мы вдвоём сушились, просыхала и наша мокрая одежда, зонтикам тоже дали отдохнуть...
       Туда же, примерно через час, постучался в калитку папа: вот так сюрприз!
       Оказывается, когда дождь уже не лил как из ведра, а бурные порывы ветра мало-помалу затихали, мама – на улице, через дорогу от пансионата – по телефону-автомату позвонила домой, в город, и сообщила папе, куда я со Славиком отправился в такой ливень. (Не могу сказать, слышала ли мама об аварии с трамваем, и знала ли, что нас со Славиком в этом трамвае нет.) Недолго думая, папа быстро оделся, взял зонтик, вышел из дому и направился к своей жигули – ехать на Большой Фонтан. Кроме Пересыпа и, может, где-то ещё, движение в городе не было перекрыто. Опыт вождения в любую погоду папе пригодился: ехал медленно и осторожно, аккуратно проезжал через огромные лужи, не разбрызгивая... Тем временем дождь прекратился – небесные хляби приказали долго жить. После нескольких часов, проведённых у Владика, мы со Славиком сели к папе в машину, и так всего за пару минут доехали обратно до пансионата.

       Оптимист: Хорошо иметь друзей!
       Я: И даже очень!

                Что мне снег? Что мне зной?
                Что мне дождик проливной?
                Когда мои друзья со мной [14]!

                3

       Я учился хорошо, в классе был среди первых учеников; успевал по всем предметам, кроме физкультуры – «не силён» был в ней. Но всех моих усилий и стараний хватило лишь на несколько лет учёбы... Когда ежедневно количество школьных уроков начало переваливать за четыре, за пять, мне школа уже физически становилась в тягость. Третий класс, вторая смена; занятия начинались в два часа дня, заканчивались вечером – если это было зимой, на дворе уже делалось темно. Каждый вечер, один или с кем-то из нашего класса – с кем мне было по дороге – я возвращался домой пешком (школа от дома находилась всего в нескольких кварталах). В небе мерцали звёзды, при свете уличных фонарей снег сверкал серебром, – я же протаптывал его тяжёлыми шагами, неся ранец за спиной. Наконец – после морозного воздуха с непривычки вдыхая жар натопленного помещения – переступал порог нашей квартиры (в эти часы всегда кто-то был дома, открывал мне дверь): сапоги, пальто, шапку-ушанку долой; ранец – со спины тоже куда-нибудь – и, проходя через длинный узкий коридор в гостиную, валясь с ног от усталости, падал в кресло...
       Прошло ещё немного времени, – и в школу силком было меня не затащить! – Там, уставая телом, мне не на чем было отвести душу...
       ...«Последний звонок» – об окончании школы – прозвенит не для меня...

       Н (к рассказанному выше): А ведь в школе ты даже в нескольких конкурсах участвовал: когда классы соревновались между собой – для этого специально готовили программы, учили наизусть стихи. И ваш класс не раз побеждал! Ты читал и свои собственные стихи – на одном из школьных КВНов. Тогда ваш класс тоже одержал победу.
       Я: Это когда в КВН только одни девочки играли за команду класса, который соперничал с нашим.
       Н: Что ж вы с ними обошлись так не по-джентльменски, не дали им выиграть? Уж наверное команда КВН «Одесские джентльмены» вас бы за то пожурила, как она это умеет! Да, кстати, это – команда КВН Одесского государственного университета. Того самого университета, в котором мама твоя училась на филфаке.
       Я: И в котором, когда-то давно, был случай – мама рассказывала. В кабинете ректора за столом собрались деканы. Один из них для ректора стоя отчитывался за прошедший семестр, а другой декан, Зелинский (сам будущий ректор этого учебного заведения), – незаметно шнурки от ботинок того декана привязал к ножке его стула и к его портфелю. А когда тот нагнулся за портфелем – что-то ни портфель, ни нога...
       Н: Так это же настоящий КВН! 

       Со сверстниками я почти перестану встречаться. Ещё какое-то время буду навещать Владика, в городе жившего недалеко от меня; если я его не заставал дома – прогуливался по улице в ожидании возвращения товарища – одного или с приятелями, среди которых всё больше незнакомых мне ребят... С теми, с кем я дружил в школе, вижусь, как правило, лишь в мои дни рождения, и то – если их отмечаю. Потом – за редкими исключениями – и вовсе перестану выходить из дому: одному – всё время одному, без друзей – по оживлённым улицам, по тихим скверикам – гулять надоест...
 
       Я (глухо): Мои Четыре Стены – наяву, – и... полный «гарем» сновидений!..      
      
       «Плохие» компании по улицам снуют то там, то тут. Шаг за шагом, день за днём – порой даже среди младших школьников, а тем более подростков – мат, сигареты и прочие «сладости» жизни становятся её неотъемлемой частью, словно того душа просит. Глядя на это со стороны, я вспоминал ребят, с которыми когда-то дружил, общался, и никак не мог понять: да, пусть среди них ребята были разные – и хорошие и плохие; но, с наступлением подросткового возраста, совершающаяся во многих из них перемена – откуда она?.. Они жаждут «острых ощущений»? – Их в кинотеатре ждёт очередной американский боевик. Утолят «жажду»? – Не надолго... 
       ...«Острые ощущения»?..
       Может, сейчас для читателя это признание прозвучит совершенно неожиданно:
       Именно ИХ мне с лихвой хватало!
       ...Едва ли не каждый день – моим расстроенным нервам не требовались иные «монстры», кроме тех, что в них засели и во время нервных приступов прорывались наружу, до моего изнеможения...       

       Подросток из «плохой» (но не слишком «крутой») компании (словно подслушав мои мысли): А у нас – помимо киношных американских боевиков и ужастиков – есть и свои «монстры»: напряжённые школьные будни, с частыми житейскими неурядицами в придачу! Надо же нам как-то разряжаться – клин клином вышибают! Мы-то, с нашими матом, пивком, сигаретами, – ещё ничего... По сравнению с теми плохими компаниями, от которых на улицах и в подворотнях спасу нет! Пусть мы так, внешне, казалось бы, мало чем от них отличаемся... 

       После сказанного выше – ещё добавлю: точно так же можно было идти не через парадные входы свежевыкрашенных коммунистических фасадов к трубачам и знаменосцам, а проникнуть с чёрного хода – туда, где упёртый хам клятвенно застолбился в державной конуре...

       Взрослые дяди и тёти (знаменосцам и трубачам): Равнение на Советский Союз, на Светлое Будущее! На ЛЕНИНА ВЕЧНО ЖИВОГО! Ура, товарищи!
       Товарищ переходного возраста: Дяденька, закурить не найдётся?
       ...Голос «Ленина вечно живого»: ВСЕГДА ГОТОВ всем дать пг’икуг’ить! (Где-то невидимо смотрит прищурившись.) Ну-с? Молодёжь частенько «выг’ажается» хуже некуда?.. Слышали бы вы, как Сталин и его пг’иближённые, подобно шпане из подвог’отни, матом не г’угались, а г’азговаг’ивали (это недаг’ом подметит Эдваг’д Г’адзинский)! Так мат г’одимый – наш великий и могучий – давным-давно выйдя на необъятные пг’остог’ы нашей г’одины, дошёл до самого Кг’емля... Но «шпана», или, точнее, «бг’атва» кг’емлёвская, со всесоюзным Отцом-автог’итетом во главе, матег’илась в своём узком пг'авительственном кг’угу – не для наг’ода!.. 
       Эмигрант из России (уехавший из страны после распада СССР): Наше пре-ог-ромнейшее – в кавычках! – эмигрантское спасибо тебе, «Ленин вечно живой»: за СССР – союз нерушимый, который шагал всех впереди, у которого было «светлое будущее» впереди и вообще всё всегда впереди. В том числе

               ...векова-а-я  печа-а-ль,
               Белове-э-э-жская  пу-у-у-ща, Белове-э-э-жская  пу-у-у-ща! 

– Это под музыку Пахмутовой на стихи Добронравова наши «Песняры» родимые соловьями заливались, не зная ещё, что в Беловежской пуще-то президентами союзных республик (без оглядки на главу государства, Горбачёва!) Советский Союз и будет превращён в «светлое прошлое»: обожаемое теми, чья печаль о нём, быть может, и светла – но для нас, эмигрантов, – лишь так, щёлочками...
       Эмигрант из России (первой волны эмиграции, уехавший во время Гражданской войны): Всё это грустно... Но не хотите ли посмеяться? Узнать, как русский мат дошёл не только до Кремля, но и до ...Организации  Объединённых Наций?! И – от кого? От интеллигентной Софьи Слоним, сестры жены писателя Владимира Набокова! Правда, в жизни она порой бывала остра на язычок – но не поймите превратно: наша бедная Сонечка не знала, чем в СССР продолжал «обогащаться» мат после её эмиграции. Она и подумать не могла, что, например, когда мы произносим китайскую фамилию Х..., для благозвучия опускаем «й». Это однажды сыграло с ней злую шутку. (Ведь она работала синхронной переводчицей в ООН.) Делая своё дело, Софья Слоним по-русски произносила эту самую фамилию, которая принадлежала китайскому дипломату, – не трудно догадаться как... и в падежах её склоняла!!! Чем рассмешила других переводчиков, а также представителей Советского Союза в ООН; а когда последние рассказали там остальным, отчего так истерически смеются... Словом, из-за нашей Сонечки, в тот день все заседавшие в Организации Объединённых Наций от смеха чуть животики не надорвали!..
       Эмигрант из России (СССР) (третьей волны эмиграции – присоединившейся к двум другим «волнам» исторического отлива): По сравнению с этим, Хрущёв, в ООН – если верить кинохронике – стучавший ботинком по трибуне и желавший, смело говоря, в два притопа, три прихлопа показать Америке «кузькину мать», – и тот отдыхает!      
       ...Голос Хрущёва (где-то невидимо потрясающего кулаком): Я ботинком не стучал, – это был монтаж!.. Это, ядрёна вошь, Америка с нами такие шуточки шутит, играет в такой рокен-ролл! (То ли матерится – на слух не разобрать – то ли грустно посмеивается про себя.)

       В стране причуд многим отроду приходилось туго... Например, несчастные коммуналки – хорошенькое наследие от долготерпеливых фанатов кривды!..
       Ну, а я нашу, не слишком большую, но и не такую уж убогую, двухкомнатную квартиру с детства считал родным домом. 
       Однако – по известным причинам, в известном крае земного шара – даже если фортуна к кому-то оказалась благосклоннее, от чёрных жирных клякс на красном солнышке не зарекайся!
       ...Однажды от нашей ванной отвалится часть стены (это событие было ожидаемо!), которая примыкала раньше к снесённому соседнему дому: старый дом, уже давно державшийся на глиняных ногах, так снесли, что стена нашего, такого же старого, продержалась недолго. Все знали: ей рано или поздно обвалиться. Но кого, кроме нас, жильцов дома, это заботило?

       Голос моего Неизвестного Друга (к рассказанному выше): Да! «Плохие» компании – это не обязательно прокуренные уличные молокососы (хотя, возможно, ещё оттуда пускают корни) или, на худой конец, бесшабашные пацаны... ГКЧП – плохая компания старых прохиндеев государственного масштаба – в стране захватила власть, но временно – потом сложила оружие... Однако, к примеру, были беспредельщики чинами и поменьше. Но именно им, а не кому-нибудь ещё, надлежало отвечать за ваше безопасное проживание в вашем доме. Они же – во главе с товарищем-гражданином Кожемякиным – находили тысячи причин (разумеется, и бюджетные: городские финансы пели романсы!), чтобы случилось то, что случилось...
               
       Меня не было дома при обвале стены: тогда со дня на день я должен был выписаться из больницы. Папа как раз в то время на долгие месяцы задержался в Польше, а мама и маленький братик пережили обвал более менее благополучно...
       Но тогда, ночью, мама проснулась от ужасного грохота! Он разбудил весь дом!
       У дома собралась толпа. Пострадавших не было. Но зрелище – мама не горюй!!!
       Вызвали милицию.
       Милиция приехала.
       Увидела всё своими глазами; услышала то, что ей поведали жильцы нашего дома, а также люди из соседних домов – толпа разрасталась. Наконец, разобравшись во всём, милиция доложила куда надо.
       С утра закипела работа: рухнувшую стену стали заново отстраивать.
       На это ушло трое суток. Днём трудились рабочие, а по ночам – сначала Игорь, наш родственник, а потом мой Владик (ему уже было шестнадцать) – каждый из них по очереди у нас в квартире сторожили, как часовые, от возможного проникновения через дыру в дом непрошеных гостей... Не смыкая глаз, дежурили возле открытой двери нашей ванной – именно там в ночной темноте зияла в стене дыра – прислушивались к любым шорохам с улицы, к отдалённым голосам одиноких прохожих...
       И никому за этот беспредел ничего не сделалось. Ну, самое большее, – о том в газету «Вечерняя Одесса» тиснули – не горячую статью, а так, маленькую робкую статеечку... Это – услышав сверху, от президента Горбачёва, дарственное «можно», добродетельная гласность с жаром схватила было микрофон; но, в отдельных случаях, когда в лице людей таких-то гласность ещё сомневалась, прибавить ли к «можно» своё бескомпромиссно-волевое – «нужно», могла, едва обронив словечко, сама себя до смерти перепугаться...

       Н (к рассказанному выше): А вдруг местные партийные боссы решили бы: не нравится нам фамилия автора статьи «Стена рухнула...»! На что фамилия заканчивается – на «штейн»? или как ещё его там?
       Н: Конечно, если бы этот журналист смело указал в статье на виновных в обвале стены – бюрократа Кожемякина и его свору, ему никто не запретил бы это сделать: гласность есть гласность! Но сам глава государства – Горбачёв – казалось, был наивней многих простых смертных. Тот до путча окружил себя министрами из коммунистов старой закалки... сам не верил, насколько они радикально-опасны – а ведь его предупреждали, что они-то путч и готовят... Корреспондент «Вечерней Одессы» мог опасаться: если его статья вызовет большой резонанс, на него в городе ополчатся такие же правящие партократы – они притом ещё, как водится, и антисемиты. Могут быть неприятности... Журналист вечёрки струсил.   

       Интересно, что раньше – в тот год, когда лето мне со Славиком по дороге к Владику на день рождения такой дождик ниспослало, – в декабре того же года: опять-таки на день рождения! – теперь уже Сашеньки, моего маленького братика, – Одесса испытала на себе очередной разгул стихийных сил природы. (И главное: как Владик – хоть вода текла «по асфальту рекой» – не остался совсем без гостей и подарков, так было и с Сашенькой – кое-кто из близких отважился к нам приехать и его поздравить.) После того как прошёл дождь, вдруг резко похолодало; мокрые деревья не успели высохнуть, их стволы с обнажёнными ветвями обледенели; с крыш, карнизов, балконов угрожающе повисли над тротуарами тяжёлые сосульки. Всё было, как в снежном царстве, покрыто ледяными узорами. Но все эти внешние зимние красОты ничего доброго не предвещали...
       Большой электрический столб, который много лет простоял возле нашего дома, – и тот не выдержал: под тяжестью сверху донизу покрывшей его ледяной глыбы – рухнул на проезжую часть... Слава Богу, никого не убил, но перекрыл движение в том месте улицы, куда выходили наши окна, при этом повредил и без того обледеневшие трамвайные провода.
       Наш дом остался без электричества.
       Две недели мы в своей квартире каждый вечер проводили при свечах; в иных квартирах дома другие жильцы тоже, как мы, по вечерам жгли свечи... Не так ли жили наши предки? Даже те из них, которым посчастливилось провести жизнь пусть не во дворцах, но в красивых уютных домах, и у кого керосиновых ламп и свечей было вдосталь, чтобы пребывать в ореоле таинственного сумрака, например, у тёплого, в горящих угольках чуть потрескивающего камина... Только порой и их брала скука: думали, чем себя развлечь... Таким и наш был дом – много-много лет назад – ещё до появления электричества. Дом был крепкий, надёжный... Он, уже в годы войны, устоял во время бомбёжек... А теперь? Теперь – весь в зияющих трещинах! Весь обшарпанный. На фоне обветшалости – все его архитектурные прелести меркли... Нынче, без электрического освещения, по вечерам наши свечи горели в том числе и на чёрном старинном, с подсвечниками, пианино. Их свет слегка освещал большие широкие окна, высокие белые потолки с люстрами; свет тускло падал на такую же белую, обрамляющую потолки, падугу – эти вылепленные узоры и фигуры как изящные украшения в духе старины. Но потолки давно растрескались, падуга – тоже, кое-где погнулась, перекосилась... Ещё хорошо, что было тепло – в нашей квартире, с газовым отоплением.   
       Но мы не знали, что этот таинственный сумрак так затянется, что будет казаться всё менее таинственным, всё более сумрачным. Временно наведаться в гости к прошлому – ещё ничего. Но превращать в него настоящее – всё равно как если бы сегодняшний день сделать долгоиграющей пародией на почившее во время Оно. Что-то вроде нарисованного, как на холсте в каморке у старого папы Карло, но не горящего очага...
       Тёмные вечера нас убаюкивали, а зимние ночи тянулись с таким вялотекущим снотворчеством, как мёд течёт из старой дырявой бочки, когда-то сколоченной из крепкого дуба, а теперь треснувшей по швам. Ещё – по утрам и вечерам – всему этому блаженно вторили колокола Успенского собора...
       ...Точно так же и жизнь моя текла – бесцветно и однообразно. Её спутниками были смертельная скука да тоска одиночества. «Где же ты, – думал я, – мой любимый пансионат «Октябрь»? И – рядом с ним – детская футбольная площадка, покрытая песком, а не жёстким асфальтом, как такие же две площадки недалеко от нашего дома? И где мне, стоящему на воротах, не больно падать в броске за мячом. (Папа это умел – он и меня научил.) Вы не круглый год и не каждое лето моей жизни... А без вас?.. Порой только находило на меня творческое вдохновение, как сказал наш Семён Альтов, «помноженное на отсутствие мастерства», о юный стихотворец...»


13 Юрий Ряшенцев.
14 Михаил Танич (песня из фильма «По секрету всему свету»).