Книга первая - часть вторая - глава третья

                Глава третья

       Но беда часто приходит оттуда, откуда её не ждёшь!
       Это случится в доме православного священника (вот уж так снова Господи помилуй!). Там, куда Арона с Маней, а также другие семьи, принадлежащие к херсонской элите, будь то богатые предприниматели или занимающие высокие должности чиновники, священник с женой пригласили встретить Новый год.
       Этот пожилой священнослужитель, в городе человек уважаемый, надо сказать, занимал далеко не последнюю ступень в церковной иерархии. Несмотря на различие в вероисповедании, Ведмедевы были с ним в очень неплохих отношениях и, конечно, не ждали, что злое дело может случиться в его доме... Однако случилось то, чего хоть и можно было ожидать, не будучи провидцем, но бывает час, когда поглощён совсем иным, а спохватываешься слишком поздно.
       Поначалу хозяева радушно встречали гостей.
       – Заходите, гости дорогие, – приветствовал их священник. – Раздевайтесь, разувайтесь.
       – Чувствуйте себя как дома, – вторила ему старушка хозяйка. 
       Все собрались за большим праздничным столом. Было весело. И светло и празднично на душе. По-праздничному горели лампады и свечи. Хозяева – священник, его добрая старушка жена – и гости вели между собой задушевные разговоры на приятные темы – всегда есть о чём поговорить. Всё шло просто замечательно и, казалось, так и дальше будет идти. Ничто не предвещало грозы.         
       Однако идиллия продолжалась недолго...
       Перепились, перессорились, перематерились – так заспорили о высоком, глобальном. Про Россию-матушку – русский дух и пути отечества: какой из них всех прекрасней, всех светлее, а какой наоборот – не истинный, не «наш, особый, православный путь», – и до того доспорились, что от прежнего доброго расположения духа не осталось и следа... Не хватало лишь одного: во время этих словесных и вспышек и уколов, поражающих кого-то по отдельности, вдруг принять самое приятное, самое смелое решение в столь важном для судеб России споре: в праведном гневе – объединиться – против евреев таких-сяких. – В залихватски-красноносом да крутоусом порыве боевом – о-о! – ну прямо жить хочется. Мол, жаль, конечно, что мы – сама бесшабашность – на пике наших свершений не поставим победную точку. Начнём, разумеется, с евреев, а закончим... нет – не закончим! Не успокоимся!..
       Священник уже предчувствовал: Арон и Маня (единственные евреи из гостей) в любую минуту своим живым присутствием могут сделаться для других гостей бельмом на глазу. В какое-то мгновение он, старец, убелённый сединами, намеревался решительным образом остановить перебранки. Подобно деду Морозу, пусть доброму, но который глянул бы строго на провинившихся детей-сорванцов да вдруг как бородой тряхнул бы – им исправиться веля – он был не прочь вразумить этих господ, чтобы снова всё шло как прежде, а не кувырком. Но слишком грозный вид не очень-то шёл нашему служителю церкви. И не подчинились бы эти господа даже ему безропотно и покорно. Безуспешно священник пытался гостей урезонить – умиротворить мягкими жестами и мудрым словом благодушного увещевателя:
       – Тише, тише, господа!.. Друзья... Братья и сёстры! Разве так Новый год встречают? – говорил он; но словам уже передалась закравшаяся в сердце тревога, а в сопутствующих им жестах умиротворения проскальзывала нервная дрожь... Словно в ответ кто-то собирался священника, как мужика, за бороду схватить... Маленький раздорчик, выросший в раздор большой и грозящий совсем не шуточными последствиями, наконец вывел его участников на стезю истины, придал ей значение вселенское – всех осенил благодатью и благословил на труды и подвиги:
       – Бей ИХ!
       Арон и Маня разом вскочили из-за стола – который другие гости с пылу с жару едва не опрокинули: что-то со стола упало и разбилось, что-то на пол пролилось. Пока стаканы, тарелки и прочее, всё, что под руку попадалось, с грохотом летело вослед известно кому, и ещё не дошло до обыкновенной поножовщины («Эй, ухнем!» спьяну), попадья быстро шепнула на ухо Арону:
       – Я Маню спрячу в сундук, а вы – бегите скорее!
       Арону раздумывать было некогда: попадья с Маней скрылись из виду, а он – напротив – у них у всех на виду: если попытается спастись бегством – побегут за ним одним, а Маню, тем временем, попадья успеет спрятать...
       Арон впопыхах даже не захватил верхней одежды: выбежал из дома – подальше от всей осоловевшей сволочной компании!
       Неизвестно, далеко бы за ним погнались, – но холодная зимняя погода быстро остудила пыл гостей; едва выбежав на улицу, они, с раскрасневшимися лицами – от мороза и хмеля – еле держались на ногах, и поплелись было обратно. Но и тут встретили препятствие – в лице священника и его жены, а также их прислуги и других людей, живших неподалёку и уже сбегающихся на шум: опасаясь, как бы гости ещё чего-нибудь не натворили, к тому же зная, что Маня спрятана в их доме (но храня это в тайне от непосвящённых), хозяева обратно в дом никого не пустили; второпях накинув на возмутителей спокойствия шапки, шубы и прочее, их попросту «послали» – мол, Бог им судья. Соседи тоже старались помочь поскорее с ними управиться.
       Правда, из гостей нашёлся старый обрюзглый буржуа, который заплетающимся языком прогнусавил во хмелю в угаре:
       – Я-а... бу-ду... мы-ы-ы... бу-дем  жа-а-а-ло-вать-ся!..
       Но за важными особами из городского начальства, кому он мог бы «пожаловаться», далеко ходить было не надо: они тоже были здесь. Они также заплетающимися языками поносили «жидов» и угрожали с ними расправиться. И их тоже отсюда гнали. Думали: когда хорошенько проспятся – сами поймут, что наделали в доме, куда тихие мирные люди их пригласили не для такого чудовищного безобразия...
       На помощь подоспела полиция. Тут и в её адрес пошли от дебоширов угрозы и ругательства на все лады, – ибо полиция имела дело не с рядовыми гражданами, а с довольно важными персонами, стоЯщими по социальной и служебной лестнице выше тех стражей порядка, в руки которых их сейчас собирались передать. Поначалу полицейские даже опешили – всё-таки слишком знакомые лица! Фотографию кого-то из них недавно видели в газете, с кем-то по долгу службы встречались... Но дело принимало серьёзный оборот. Полиции пришлось угомонить пыл зарвавшейся городской элиты!
       Последнее, что служитель церкви, обращаясь к этой элиточке, произнёс спокойно и твёрдо, было:
       – Отныне, если не раскаетесь в содеянном, двери нашего дома для вас навсегда закрыты!
       ...Арон бежал не оглядываясь; только бы скорее оказаться дома – это недалеко... Бежал по пустынным улицам, по скрипящему под ногами снегу, весь синий от холода. Бежал мимо домов, в окнах которых ещё светились огоньки праздника. Кто-то очень удивился, когда в эти праздничные часы из окна своей квартиры при свете уличных фонарей заметил человека в одной рубашке и брюках да ещё несущегося во весь опор. Точно за ним гонятся или какая другая беда с ним стряслась. Но так подумавший лишь пожал плечами – и тут же забыл об этом, продолжая в кругу семьи, в домашнем сиянье свечей и лампад, встречать Новый год... Чёрная тень мелькнула и исчезла, растворилась в ночи.
       Арон давно понял – никто его не преследовал. Никто ему ничего вдогонку не кричал, не угрожал... За себя мог не бояться. Он только страшно переживал за Маню. Жену спрятали – но так ли надёжно?..
       Наконец, Арон добежал до ворот своего дома. Силы его были на исходе. Вот его двор, там – его парадное, лестница, дверь его квартиры; за этой дверью – его дети, тепло домашнего очага... Только: «Манечка!..» 
       От внезапного шума – целый дом переполошился: соседи, заслышав чьи-то крики, в тревоге повыбегали из квартир. Какое происшествие могло так нежданно-негаданно омрачить светлый праздник?! Другим жильцам – которые уже мирно почивали – спросонья померещилось, что это воры пришли грабить. Люди в панике вооружились ножами, топорами... Наконец, всем всё стало ясно: это Арон стучал в дверь своей квартиры, звал, чтобы скорее открыли. Его домочадцам – от дочерей до прислуги – непрекращающийся стук хозяина казался боем барабанным, пО сердцу бьющим. На его возбуждённый голос – они разом повскакивали с постелей.
       Девочки ужас как встревожились, увидев папу – без пальто, в рубашке, с которой слетали снежные хлопья, и таким запыхавшимся... и без мамы...
       – Папа!
       – Что случилось?
       – А мама?
       – Где мама? Что с мамой?
       – Али несчастье какое обрушилось на нас?! – воскликнула седовласая старушка, русская женщина, из прислуги.
       Он не в силах был отвечать: страшно хотел пить, в горле всё пересохло. Где-то в коридоре Арон мутными воспалёнными глазами заприметил ведро воды; шатаясь, доплёлся до него, опустился на колени и, пролив немало воды на себя, жадными глотками выпил остальное, почти до дна...      
       Внезапный приступ кашля начал душить его.

       Маня (она осталась ночевать у священника, но, как и Арон, не сомкнула глаз в эту ночь) вернулась домой на следующее утро: усталую и потрясённую вчерашними событиями женщину сопровождали священник с женой. Ведмедевы приняли их в большой, просторной гостиной.
       Маня едва держалась ногах; тяжело и молча, со вздохом, опустилась в кресло.
       Ещё вчера добрые старики её успокоили: никто с её Арончиком ничего дурного не сделал... Теперь же они с Маней услышали от её дочерей: вчера отец осипшим голосом – уж очень сильно простудился – успел в немногих словах рассказать о произошедшем в доме священника. Дочери и прислуга уже всё знали.
       Арон спал, к нему в комнату сейчас не стали заходить, его тревожить.
       Сегодня дочери, ещё до прихода матери, успели заглянуть к отцу в спальню. Его хрипота даже во сне не давала ему свободно дышать... Сейчас они поделились с матерью и двумя пожилыми неравнодушными гостями своей тревогой: насколько опасна болезнь отца? Пока ждали доктора (за ним уже послали), мысли старого служителя церкви, которого всё это слишком удручало и возраст которого ему как бы напоминал – все мы смертны, все под Богом ходим, – мысли уносили его... в свой храм: к прихожанам. Вот он снова перед ними появится. В храме нет непрошеных гостей. Только отлучённым от церкви там не рады... Набедокурившие в доме священника – кто-нибудь из этих юдофобов тоже может прийти в церковь. (Несмотря на то, что новость о случившемся в новогоднюю ночь в доме настоятеля собора уже тогда разлетится по всему Херсону!) А если болезнь человека – в ту ночь избежавшего гибели от руки такого посетителя храма – окажется смертельной? Если в местных газетах сообщат о кончине господина Ведмедева, владельца швейной фабрики? Кто-то из виновных в этой смерти придёт в храм грехи замаливать? Или нет – скорее всего, не перед усопшим евреем – только перед ним, церковным иерархом, посчитает себя провинившимся! Будет стоять со свечкой в руке: знакомое чиновничье лицо – на виду у безропотных прихожан. А ему, священнослужителю, менее всех повинному в человеческом горе, тоже быть на виду: ему-то, с молитвами, кадилом благовоний, – будет стыднее и горше всех...
       Служитель церкви будто очнулся – услышав рядом голос своей старушки жены.               
       – Простите нас, – сказала она Мане, её четырём дочерям, прислуге.
       – Вы ни в чём не виноваты, – ответила Маня. – Напротив: я вам обязана жизнью!
       – Простите, что это случилось в нашем доме.
       – Да, – сказал священник, поддержав свою старушку. – Видит Бог, мы никому не желали зла.
       Наконец пришёл врач: пожилой, один из лучших докторов Херсона.
       Его провели в спальню, к Арону.
       Оставшись наедине с пациентом, врач стал его осматривать. Больной, как малое дитя, повиновался каждому слову доктора: дышал, не дышал – когда тот его прослушивал – дело обычное, но сейчас больному это давалось не без усилий: хрип, кашель свинцовой тяжестью сдавливали грудь. 
       За дверями спальни мать и дочери, священник с женой, прислуга – все, затаив дыхание, ожидали доктора.   
       Доктору нечем будет их утешить:
       – Воспаление лёгких. Долго не протянет...
       Маня, взвалив на свои хрупкие плечи бремя забот, дни и ночи не отходила от постели мужа; иногда то старшая из дочерей, то прислуга её сменяли. Делали всё, чтобы облегчить страдания больного. Но, к сожалению, врач оказался прав. Всего лишь несколько суток мучился Арон – засыпал и просыпался в лихорадочном бреду, чтобы однажды уснуть – навсегда...
       ...Семья потеряла кормильца. Для неё богатство, достаток – они не выдержат испытания на прочность – с каждым годом будут таять, иссякать...