Книга первая - часть вторая - глава четвёртая

                Глава четвёртая

       Н: Должен сказать, что не Пётр I, а ещё до него – до воцарения на престоле династии Романовых – Дмитрий Самозванец I был лучшим из правителей России за все времена её существования. Много нового Пётр в стране насаждал силой – иначе не получалось. Но если Пётр клин клином вышибал, – и, как много он ни достиг, обратную сторону так по-царски воинственно и бесцеремонно наводить «порядок» Россия расхлёбывала по полной, – то Дмитрий не проводил в жизнь существенные преобразования любой ценой. Дмитрий способен был на большее, чем Пётр. Однако этот царь-интеллигент, с душой и талантом, забыл, в какой живёт стране!..
       Н: Царь Пётр иным из тех, кто был приговорён к смерти, самолично головы рубил. А другим мог, в минуту опасности, руку помощи протянуть... И с рабочим людом не гнушался трудиться вместе и на равных... А царь Дмитрий – тот, в свободные от государственных дел дни, ходил в народ, говорил с простыми людьми, чтобы лучше узнать нужды народные. Просвещённый, как западные вельможи, но не спесивый, нравом боек и весел – таков был он, молодой государь. 
       До обоих собеседников – наших современников – из семнадцатого века доносятся голоса бояр (кричат наперебой): «Где у тебя, царь Дмитрий, тот медленный, степенный шаг царей и князей, которые у нас правили до твоего восхождения на престол? Да за тобою не угонишься – ишь мОлодец какой!» – «И, вместе с тем, в тебе мягкотелое пристрастие к нежащей слух музыке и к прочим светским увеселениям европейской аристократии. “Изыди!” – скажет православная Россия на сатанинское, тлетворное влияние Запада». – «Мы, бояре, низложим тебя, царь-свободолюбец! Мы, кровавым наветом разжигая Смуту, – будем вещать во все концы нашей державы: “Жёнушка-то Дмитрия-царя Марина Мнишек, полячка, в православном храме на иконе Богородицу поцеловала в УСТА! Как если бы она возомнила себя по святости равной Богородице!!!”» – «Да эта чужестранка католичка никогда прежде икон не целовала – только отвешивала им поклон. Плохо она знает наши православные обычаи!» – «Не целовала? То-то и оно! Эка их, иноземцев, гордыня обуяла!..»

       Надежда приходила, Надежда уходила – как в России с ней приходили и уходили герои, мнимые или настоящие, с которыми она пробуждалась.
       Не единожды Надежду на щит подымали, не впервые Надежда от меча погибала.
       А когда Россия и надеяться не смела, когда вставала только по стойке смирно, – терпела, терпела каторжно. До изнеможения терпела. От горба державного веяло не духом былинным, не силою и статью богатырскими, а – неумолимо сурово! – Как от вселявшей великорусский ужас Петропавловской крепости – тюрьме в царской России для бунтарей воинственных, непокорных; как от мрака пожизненных заточений в Соловецком монастыре... 
       Россия спала. Спали обломовы: они, точно в пещерах монахи, старцы-затворники, – в расцвете сил отгородились от мира в своих деревенских усадьбах... Безнадёга-матушка ты родимая! – таким в России было будущее как для обломовых, так и для тех, которые в этом барском сонном царстве с ленивым шарканьем им прислуживали: из плена обречённости, из несладкого дурмана было не вырваться ни тем, ни другим... 
       Но сколько раз этот чрезмерно долгий, нездоровый «сон» коротко обрывался: страна, как змеёй ужаленная, просыпалась; бунтовала, рвала да метала – спросонья!..
      
       Голос Руси Уходящей: О Соловецкие острова! Там теперь власть Советов и вьёт и разматывает первые на миру лагерные сети – единые, бесконечно длинные! Там-то, в невольщине, почти вся и сокроется и отойдёт в прошлое долгожительница-старина православная...
       ...Глубокое безмолвие...
 
       ...Нельзя (как это в России не раз бывало) пробуждать долгожданную искру Надежды – и с этой искрою играть! 
       Её – то в пламя живое раздувать, то, не гася совсем, придувать – но так грубо, так люто! – Да со свистом жандармским, да с присвистом небылинных «соловьёв-разбойников»: что казачьих, что поповских; что мужиков длиннобородых, что юнцов безусых!..   
       Вот с каким непосильным грузом на одной шестой части суши начался и загромыхал двадцатый век. Как раззадоренный подросток, обманутый в изначальных надеждах, – Российская империя, дойдя до точки кипения, сорвалась – обломалась – «бунтом беспощадным», чей смысл в бессмысленности новой утонул: очередное историческое испытание Надеждой для России закончилось не всеобщим потеплением, не оттепелью с улыбкой сфинкса, даже не погружением в обломовское сонное царство, – а грандиознейшим историческим Обрывом!!!..

       Голос Свидетеля Века (к рассказанному выше): ...Особенно – когда, перед этим Обрывом, любой самый малый проблеск Надежды чаще загорался от всего, что осуществлялось не благодаря, а вопреки российскому самодержавию. Мол, самодержец – по собственному убеждению царя – никому не делает уступок ниже его императорского достоинства: Царь – Хозяин земли русской!.. Да... но только – не хозяин самому себе! Монарх, царь Николай, думал и тогда, когда царствовал, и после отречения от престола: он – «невольник» императорского рода! Он – по долгу венценосца, а не по собственному желанию – надел корону...
       Н (услышав голос Свидетеля Века): Одни говорят, что Николай II – особенно столыпинской рукой – крови много лил в России, другим – заступаться за него, что царь в стране навёл ПОРЯДОК: своей монаршей волей, при выборе: КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ, ПОМИЛОВАТЬ или КАЗНИТЬ, НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ – выбрал виселицу для революционных террористов.
       Н: Последние, когда придут к власти – после октябрьской революции – во много раз круче будут наводить в России «порядок»!..
                __________
         
       ...Дом Ипатьева в Екатеринбурге, жена и дети, врач и прислуга, – вот и всё, что осталось отрёкшемуся от правления царством царю: вместо им столь вожделенной семейной идиллии, в которую не вторглась бы так называемая «всемирная судьба России» под тяжестью шапки Мономаха, – семейное заточение...
       В доме Ипатьева, как в тюрьме, есть свои надзиратели. Им доставляет маниакальное садистское удовольствие – стеречь таких важных персон и неприкрыто потешаться над их участью. Мол – вчера вы, Романовы, царствовали над нами, с помпой 300-летие своей династии отмечали? А сегодня мы царствуем над Романовыми, над графами и князьями, бывшими господами России! А потому – положа руку на сердце наше большевистское – граждане Романовы: нынче, в Доме Особого (ОЧЕНЬ особого!) Назначения, какого хера нам с вами церемониться?! Со сделавшимися молитвенно покорными... Но скажите нам: где ж они, все – бывшие? Бывшие – до вас?..
       Они – коронованные земные небожители, а бывало, и небожительницы, один другого и одна другую сменявшие в гордом романовском и доромановском шествии главных царедворцев России.   
       Они, по ком – и в рождении и в смерти венценосцев – палили пушки, звонили колокола; а громадные ЦАРЬ-пушка и ЦАРЬ-колокол – первая вечно стояла без дела, а второй не мог издать ни звука, зато они своими названиями да царственным видом говорили, кто есть наше всё на Руси православной.
       Ещё вы, граждане Романовы, живы... Ещё нашему большевистскому свинцу только предстоит бывшего царя и его тринадцатилетнего сына уложить на месте; пробиваться с трудом между драгоценными украшениями – стойкими, однако, под верхней одеждой! – в грудь жены и дочерей Николая, рикошетить от женских сердец со звоном изделий ювелирного искусства, а кровь Романовых, которую вот-вот мы прольём, как водка, уже бьёт нам в головы!.. Так проходите же, все, от первого до последнего, арестанты этого дома, главные узники русской земли, – проходите, милости просим. Куда? Туда, где императорский самодержавный «долг» прошлого – ныне – цареубийственным «платежом» будет красен!..    
       ...красен как зарево, в котором железным монстром пыхтел посреди революционной разрухи Паровоз Несбыточной Мечты...