Книга первая - часть вторая - глава седьмая

                Глава седьмая

       Клаву, Басю и Тусю природа одарила замечательными голосами. Три сёстры – иногда и с Юлей, с матерью – распевали песни на идиш и на русском. И весело, и невесело. Песня есть песня: если она не поднимет настроение, её самим можно выбирать под настроение. Горевать, бедовать – так с песней? Да, для кого-то это – дело привычное. Вековое... 
       В присутствии матери, как-то Юля сёстрам скажет:
       – Вашим голосам летать бы на крыльях. Не хотите стать профессиональными певицами?
       Три сестры – в ответ – переглянулись. Им это уже приходило в голову.
       Наконец, втроём ответят хором: 
       – Да!
       Трёхголосое «да» прозвучало, как музыкальное вступление к новой пьесе в их жизни.
       К тому же для трёх сестёр стать певицами означало бы не только заниматься любимым делом, но и кормиться им. Молодые, здоровые, выносливые, где они только не добывали кровью и пОтом свой хлеб! (Юля тоже, ещё одиннадцатилетней девочкой, пошла работать в аптеку.) Клаве, Басе и Тусе голоса недостаточно было иметь, ими нужно ещё научиться владеть. А как иначе можно петь на сцене?
       Но пока мечты о сцене им пришлось оставить. Путь к ней был бы дольше, чем бедность могла себе позволить. А вот попасть в хор певчих синагоги – трём сёстрам оказалось несколько проще и быстрее. Хористам синагоги тоже ставят голоса. Возможно, в будущем этот навык сёстрам пригодится...       
       Шло время. В синагоге Клава, Бася и Туся в их певческом амплуа уже давно освоились. Но они по-прежнему мечтали однажды выйти на сцену театра... Сёстры хотели стать актрисами: играть и петь – перед большим зрительным залом...
       Для них было много заманчивого в актёрской профессии. Драматический вымысел требовал от артистов веры в него, вера – вдохновения и самоотдачи... Однако у каждой профессии есть своя школа. Артисты должны знать своё ремесло.
       Наконец, Туся и Бася дождутся столь желанного для них часа. Они покинут хор певчих синагоги, – поступят в театральный вуз. А когда сёстры его закончат – сделаются артистками оперетты.
       Клава тоже последует примеру двух сестёр; но она мечтала играть в драматическом театре. Её мечта сбудется. Как и актёрским её способностям, так и музыкальным – проявиться на сцене. Пройдёт время, и в театре оценят по достоинству талант Клавы. Ей не раз с блеском доведётся исполнять ведущие роли.
       Что и говорить – Клаве сопутствовала удача. Но разве она её не заслужила? Высокая, стройная, с большими чёрными локонами, Клава была в расцвете лет, красоты и таланта. Редко кто из любителей театра равнодушно проходил мимо афиш с её именем. На пьесах с участием «Клары Ведмедевой» (для сцены Клава стала «Кларой») неизменно царил аншлаг. Цветы, поклонники – ей от них не было отбоя. Всё это многим на месте Клавы вскружило бы голову. Но только не ей. Клава знала цену успеха.
       Так же серьёзно она относилась и к возможности обрести счастье с любимым человеком, создать семью. Предпочитала мимолётным увлечениям нечто большее – то, что делало её более разборчивой в выборе спутника жизни.   
       Потом Клава и Юля примут судьбоносное решение в их жизни: переехать из Херсона в Одессу. Когда Клава это сообщила своим коллегам по актёрскому цеху, они очень жалели, что из театра уходит такая артистка. Может, только завистники обрадовались этой новости – для них на сцене конкуренткой будет меньше.
       В день отъезда двух сестёр весь Клавин театр их провожал до самого перрона. Клава и Юля обещали помнить друзей родного Херсона; обмениваться с ними письмами; в письмах рассказывать, как у них обеих пойдут дела в другом городе.
       – Конечно, – говорила Клава прощаясь, – свои драматические театры – много их или мало – найдутся и в Одессе. Надеюсь, в какой-нибудь из них меня примут.
       – Обязательно примут! – сказала ей одна из подруг, молодая артистка в чёрной шляпке.
       – Ну, – ответила Клава, – тогда... До свидания!
       В ту же минуту раздался долгий гудок паровоза.
       – Может, ещё свидимся!.. – крикнула Юля провожавшим; с Клавой всем рукой в последний раз помахала, вслед за ней сходу запрыгнула в вагон, – и поезд сестёр умчал в Одессу...
 
       В Одессе у Юли и Клавы заняло время, чтобы обосноваться на новом месте, привести в порядок дела – и прочее и прочее. Но, как и следовало ожидать, Клава без работы на театральном поприще не осталась. Талант есть талант!
       В Клаву влюбился режиссёр её нового драматического театра. Любовь была взаимной. «Но если мы, – думала Клава, – захотим узаконить браком наши отношения, как к тому отнесётся мама, когда узнает, что он не еврей?» Эта мысль не давала ей покоя. Клава впервые полюбила по-настоящему. Любимый человек – совсем не антисемит... Однако мать хотела, чтобы дочери выходили замуж только за евреев. В те времена в еврейских семьях благословение родителей на брак многое значило. В семье Ведмедевых – благословение материнское также было не пустым звуком для четырёх дочек, иных из них ещё совсем юных, молоденьких девушек. Если потом Мария Осиповна не будет так настаивать на этом непременном условии для их замужества, лишь бы её дети были счастливы, то тогда, в 20-е годы, евреи старшего поколения рассуждали иначе. Предрассудки, скажем мы, люди иного времени? Но не стоит на прошлое глядеть свысока. Да – и пресловутые различия в вероисповедании, и многое другое – оно сколько раз в истории служило источником вражды целых народов. Еврейский народ, как никакой другой, познал это на своей шкуре. Конечно, мир меняется. В стране сменился государственный строй, поменялось её название на карте мира; Россия – осталась, но теперь называлась Россией самая большая из союзных республик, а не всё государство, как это было раньше. Однако нецарское самовластье разгулялось пуще царского... Времена еврейских погромов в стране точно прошли? Вроде да... Но иногда и к хорошему нужно привыкнуть. Поверить, что такое возможно на свете... «Слишком долго, – думала Мария Осиповна, – мы, евреи, жили и держались тесно, сплочённо, не порывали и родственных связей... Сохранились – как народ, сохранили – и свою веру».
       Дома, наедине, сидя друг против друга, мать и старшая дочь повели между собой долгую и непростую беседу. 
       – Ты говоришь, – сказала Мария Осиповна дочери, когда Клава рассказала матери о своих близких отношениях с режиссёром театра, – ты говоришь, времена изменились? Я тоже это вижу. Не слепая! А всё-таки нам, евреям, всегда надо быть начеку. Мы не знаем, когда и в чью сторону подует ветер...
       – Начеку? – возразила Клава матери. – Всю жизнь быть начеку? Вечно ожидать, что всё в любую минуту может обратиться вспять, и снова начнутся преследования евреев только потому, что мы евреи? Так целая жизнь пройдёт в страхе... Как бы мне самой потом не пришлось горько пожалеть о том, чего уж не вернёшь...
       У Клавы подступил комок к горлу. Мария Осиповна сочувственно поглядела на дочь... но – ей в ответ – покачала головой! «Будь жив мой Арончик, – невольно подумала вслух Мария Осиповна, – что бы он сказал?» Задумавшись, так же невольно глянула в окно. Её бесцельно-далёкий взгляд через окно рассеянно устремлялся куда-то вверх... Не сделано ли это небо из воздушного ситца? Почему солнце такое тёплое, а радующая глаза синева так холодна?.. Может, там на небе незримо обитает душа Арончика, молодого, безвременно почившего... Может, оттуда сейчас Арончик к ней, своей Манечке, и дочери Клавочке глядит в окошко на седую материнскую печаль, на бедноту, с которой их семья, кажется, свыклась... Клава, с дочерней чуткостью, прочитала на лице матери эти мысли. Она также подумала: «Был бы жив отец, может, он и теперь рассуждал бы, как мать, давая или не давая благословения на брак дочерей. Но нынче добрая отцовская душа слишком далека от убившей его грязи и мрази – а потому не могла бы противиться дочернему счастью...» Однако отец давно умер – к тому же по хорошо известной Ведмедевым (и читателю) причине. Виновники этой трагедии не могли быть прощены семьёй покойного Арона: таких людей не умилостивишь никаким прощением – для них и им подобных ненавидеть «жидов» святее святого...
       Клава не осмелилась пойти наперекор материнской воле... Не судьба!.. 
       ...Она потом выйдет замуж: не за того, кого любила, но за того, кто безумно любил её...
      
       Пора вспомнить о Тусе и Басе. Как уже говорилось, они играли и пели в херсонской оперетте.
       А позже: как Юля и Клава переедут в Одессу, так и две другие сестры с матерью – тоже покинут Херсон – переедут в Саратов.
       И тогда – уже саратовская оперетта – надолго примет Тусю и Басю в своё театральное лоно. Там-то обеим сёстрам и предстояло по-настоящему раскрыться и блеснуть. Бася, женщина колоритная, была харАктерной актрисой. Играла такие роли, как, например, мадам Каролина в оперетте Кальмана «Принцесса цирка». – Ещё та мадам! Перед надменностью, строгостью и неженской боевитостью (при подчёркивающем их на лице Баси гриме), какими она обладала, трепетали бы все мамины сынки! Мадам, которая, со слов её старого слуги Пеликана, когда-то была «такая маленькая-маленькая, такая пухленькая-пухленькая, такая розовенькая, как поросёночек. И вот этот поросёночек рос, рос, и выросла такая большая...» – «Э, э! что выросло?!» – «Что выросло, то выросло, теперь уж не вернёшь...» Тогда как Туся, которой нередко доставались роли субреток: например, служанок, посвящённых в амурные дела своих барышень и со своей смекалистостью усердно в них помогавших, – Туся в той же «Принцессе цирка» играла весёлую, подвижную, озорную циркачку Мари, выступавшую в одном цирке с мистером Иксом. Ту самую, которая призналась мадам Каролине, что любит её сына Тони. А после ответа Мари на вопрос этой мадам, кто она, Мари, по профессии, у грозной мамаши при попытке-пытке выговорить слово «цирк» «полцирка в горле застряло»!
       Ну, а нашей Юле – единственной из всех четырёх сестёр не актрисе – только и оставалось, что в шутку называть себя «актрисой в жизни» – за компанию.