До и после

Трава догорала под палящим летним солнцем. Зеленая и стойкая, она словно замерла, подавив стон: умирать она будет долго, сгорать и высыхать, желтеть и чахнуть, но не сломается. Возможно, спасет мягкость и жизнестойкость. Хрупкая и маленькая, опустошенная, но все еще не сломанная, она уже ничего не ждет, но все еще дышит.
Деревья устало шелестели рано пожелтевшими листьями и сбрасывали их, оголяя ветви. Когда становилось совсем невмоготу, великаны подставляли птицам и ветру сухие руки: то, что не в силах спасти, лучше отпустить. Обезвоженные и сломанные, некогда увенчанные зеленой листвой, ветви превращались в гору хвороста. Порой казалось, что под деревьями — кучи тонких карандашей, которыми можно было бы написать и разрисовать не одну историю. Но не судьба: осенние и зимние костры поглотят все ненаписанное, непрожитое.
Луна смотрела не просто в окно, а в самую душу. Дыхание сбивалось, головная боль усиливалась, а сон пытался спрятаться под ресницами. Сергей открыл глаза и мотнул головой, желая выбросить из нее периодически появляющийся там голос. Снова все повторялось: глупая ночь, полнолуние и фразы, струящиеся по его крови. Фразы-строки недописанной истории. Чьей и какой?...
За последние два года он устал от этого ровного, металлического голоса, повествующего о страданиях деревьев и травы в жару. Умирают деревья, трава, люди. Ничего удивительного. Такова жизнь. А страдания… Да что этот голос понимает в страданиях? И откуда он вообще взялся? И что это за бесконечная история раскаленного бреда?
Голос стих. Сергей выдохнул. Оглядел комнату: привычное льющееся серебро среди ночи. Снова все повторяется, а значит на некоторое время он свободен. Впрочем, свобода мнимая: голос молчит, пока Сергей бодрствует. Но когда будет засыпать, кошмарная история снова начнет звучать в его голове, и мужчина в который раз будет кричать во сне, просыпаясь и требуя тишины. А мама будет семенить по квартире, давать таблетки, успокаивать, как маленького, и потом (он же слышит!) еще долго плакать в подушку, тяжело вздыхая. Вот так они и живут последние два года: каждый несет свой крест, со слезами или без, соприкасаясь словами и болью. Мама становится все печальней и заботливей (теперь в ее заботе постоянный страх за его жизнь), а он, сорокалетний мужчина, все более замкнут и раздражен: обидно, когда ты ничего не можешь изменить, страшно, когда уже и не хочешь, а больно и стыдно, потому что твои «не могу» и «не хочу» убивают единственного и родного человека в твоей жизни.
Но так было не всегда. Рожденный и выросший в любви и достатке, спортивный и талантливый, он получал все: что-то за труды, а что-то в подарок. Впрочем, тем, кто не жалеет сил в достижении цели, жизнь всегда вручает призы. И ему вручала сполна! Что же произошло и почему сегодня, в свои сорок, он не просто сидит в инвалидном кресле, но и сам стал чем-то старым и скрипящим, чему даже нет названия? Он, кто сам когда-то поднимал спортивный дух другим и воодушевлял их на достижения, не останавливался и не сидел, сложа руки. Точно, не сидел! А сейчас…наверное наверстывает все, что раньше считал уделом слабаков. Как это устал? Как это сидишь без дела? Сегодня он давно сидит без дела (если бы не мама, то и воздухом бы дышал исключительно на балконе, а не в парке возле дома) и устал от жизни настолько, что, глядя на него, редко кто скажет, что ему всего-то сорок, и в прошлом он великий… Хотя, уже нет. И не важным стали ни кубки, ни медали, ни преданность и любовь фанатов…
Любовь… Сергей сел на кровати, дотянулся до пачки сигарет и закурил. Не красит мужчину курение в постели, как говорит мама, но выбирать не приходится. Если бы ему кто-то еще лет шесть тому сказал, что он, спортсмен в мировым именем, когда-то выкурит хоть одну сигарету, он бы смеялся! Сигареты для слабаков! Но судьба коварна: сегодня только они — его спасение! Сигареты заменяют таблетки, друзей, а иногда и воздух. Спасительная дымовая иллюзия, сдобренная алкоголем.
Алкоголь…Как говаривал тот, кто был когда-то Сергеем, это жидкий нож, вскрывающий вены жизни… Вот уже больше шести лет бывший спортсмен только и делает, что медленно режет себе вены жидким ножом, закрываясь от всех ширмой сигаретного дыма. От всех и всего, даже от любви.
Далась ему эта любовь! Пальцы снова топят дрожь в очередной бумажной трубочке с табаком. Им теплее — спокойнее и Сергею. Хотя, не теплее. Дым не греет, он просто позволяет прятать еще существующий (живучим оказался!) в мужчине стыд (смотреть в мамины заплаканные глаза порой нет сил, но как-то смотрит же!) от мира. Пусть лучше все видят пустоту! Пусть он станет сидящей в кресле куклой с пустыми глазами и не будет видеть жалости! Убийственной, сопливой, слезливой, вязко-притворной и холодной жалости. Ею не помочь, она просто яд. Сергей давно уяснил: как только приходит жалость (внешняя ли, внутренняя), за ней тут же стучит в двери души боль — адская, всепоглощающая. Уйти от нее невозможно, но Сергей старается: жидкий тупой нож продолжает распиливать вены жизни. За последнее время он научился любить этот процесс медленного самоубийства. Снова это горькое любить на языке! Горше водки, любой отравы и… самой его жизни! Любовь..
Любовь… Да, была, она, была! Яркая, сладкая, сумасшедшая. Казалось, навсегда. Кольца высшей пробы (еще бы и чувства были им под стать!), ручной работы платье и фата (своими же руками и порвали тонкое изысканное счастье!), путешествия и роскошь, желание дарить радость (как выяснилось позже, только с его стороны), обожать (весь мир к ее ногам!) и понимать (ей последнее стало непосильной ношей). Мир вокруг звался только ее именем (его имя утонуло в безликом «солнце»). Казалось, что весну сменит лето, а осенью будут спелые плоды этого чистого чувства, но зрелость и наполненность счастьем сменились ледяным дождем: Сергея окатило с ног до головы! Его в ее жизни вдруг стало слишком много, его любовь стала мешать ей искать себя. Жена просила не напирать, дать передышку чувствам. Только вдуматься! Пе-ре-дыш-ку! Как можно передышать любовь? Как можно устать от нее? Нельзя устать, можно только не дышать. А не дышать, значит умереть. Тогда он впервые подумал о смерти. Мысль испугала: грех!
Он умылся дождем, остыл и замер: так гусеница в коконе ждет весны. Он тоже ждал. Ждал, что их редкие звонки и встречи покажут жене, что он ее услышал. Не надоедает (как глупо звучит — надоедает!) признаниями, подарками, борется с дикой ревностью. И все еще продолжает посвящать ей все свои победы. Ей — любимой!
Мотылек, выбравшись из кокона, достиг всех спортивных высот, но не взлетел в небо любви. Ее просто убили. Одним словом: ошибка! После очередных соревнований Сергей получил письмо, в котором обожаемая им женщина просила прощения и называла их брак ошибкой. Вот так просто: полтора года жизни, в которой он делал все, что она просила и что он сам желал делать для нее, она назвала ошибкой!
Нет, все же стоит добраться до балкона — в спальне уже все заволокло дымом. Несколько привычных движений: снова в кокон. Теперь уже передвижной.  Колеса коляски заскрипели, Сергей выехал на балкон и посмотрел вниз. Как же хочется сейчас привстать, схватиться руками за перила и, собрав все силы, перегнуться через них, чтобы полететь, как мотылек. В небо? Да уже без разницы! Просто полететь, только бы не сидеть, не слышать этот вечный голос ночами, не вспоминать! Но сейчас он уже не тот прежний сильный Сергей, а неудачник, который не может даже свести счеты с жизнью. Мучает и себя, и мать. Если и нужно было принимать это решение, то еще тогда, когда боль была сильнее инстинкта самосохранения.
Как же дико тогда хотелось упасть куда-то и не вспоминать, не думать и забыть обо всем. Замереть на месте, оглохнуть и онеметь! Друзья буквально связали по рукам и ногам. Тренер промывал мозги, фанаты пытались накачать его их верой в его силы. В нем же не было ни капли веры: осталась только выжигающая, добивающая боль.
Впрочем, вода камень точит. И у всех (кроме нее, любимой!), кому он был дорог, получилось: Сергей вернулся в спорт. Теперь он играл лучше прежнего. Вкус у побед стал другим, но разве это было важно? Об этом знали только он, близкие друзья и тренер. Кубки и медали стали дозами душевного обезбаливающего. Новое призовое место — очередная доза. Новые травмы заглушали сердечную боль. Новые женщины — только на одну встречу, чтобы не позволить себе ни влюбиться, ни мстить всем и за все. Много лет работы на износ. Бесконечное количество секунд бега по дорожке, в конце которой обязательно должна была быть пропасть, в которую так хотелось упасть и забыться. ВСЕ забыть!
Мысль, как говорит одна странная сказочница Катька (и в этом она права), материальна. Бегущему от себя — да подана будет пропасть. Сергей пробежал свой марафон и нашел ее. Празднование очередной победы стало роковым: ночная трасса и… обрыв сознания, памяти, жизни. Когда он открыл глаза, увидел только потолок: новое белое небо мотылька.
Шелест летящей за грани балкона пустой пачки. Очередной огонек и затяжка. Минутное успокоение. Так он и жил около четырех лет. Вспышка надежды (мама верит, друзья убеждают, врачи дают шанс), остатки спортивного характера (был он, да вся хара вышла), дорогостоящие операции (как же быстро уходят бумажные эквиваленты твоих телесно-духовных побед), очередная реабилитация (как затяжка— не внушает веры, но оставляет иллюзию физических улучшений). Огонек — затяжка, и так изо дня в день. Вскоре душевное огниво стерлось — Сергей разочаровался и окончателньо слдомался. Былой стержень растворился в неверии, как в кислоте.  Постепенно бывший спортсмен перешел на подручные средства: курение и алкоголь. Внутренний огонь выжигал его, как ту траву и деревья, о которых писала Катька.
Катька… Появилась в его жизни случайно. Мама заболела, и помогать Сергею по дому пришла эта странная девушка, племянница маминой коллеги. Не пришла, а влетела, как ветер. Он даже на колесах не успевал за ней: казалось, она в его квартире ориентируется лучше него. Она постоянно шелестела: переставляла кубки, вытирала пыль, мыла полы, готовила еду, вывозила его в парк на прогулку под огнем его колких слов и картечью иронии. Шелестела страницами его книг (читая ему в свободные минуты) и своего ежедневника, периодически что-то записывая. Шелестела уговорами и просьбами (как же, она в него верит и все не безнадежно!), но особенно раздражала шелестом своей одежды (женщина же, красивая, а он…мужчина!). И последнее доводило Сергея до одури. Да что она делает тут, молодая, здоровая, симпатичная? Лечит его раны или дает зарубцеваться своим? Верит в него или прячет собственную несостоятельность? Действительно святая или лицемерка? Жалеет или хочет помочь от души? Нет, никакого «или»! Он устал от жалости и лицемерия! Он хочет покоя в своем коконе! Ему некомфортно в ее постоянном шелесте! Ее слишком много! Ему нужна пе-ре-дыш-ка!
Наверное, можно было поговорить иначе. Точно, можно. Об этом он будет думать и жалеть потом. И о передышке вспомнит многим позже (когда-то ему тоже предлагали передышку!). Но тогда… Тогда он струсил: злой на себя, изрядно выпивший, ощущающий себя ничтожным на ее фоне, Сергей решил показать шелестящей баряшне, кто здесь мужчина. Произошло то, что произошло: мужчины, к сожалению, не оказалось, а зверь, выпущенный на волю, глубоко ранил Катьку. Она отбивалась и убегала, а невидящий ничего вокруг, обезумевший и оглохший Сергей мчался за ней на коляске, пытаясь поймать. Когда цель была отловлена, мужчина решил, что ему полагается кубок. Кто знает, может последний в его жизни! Треск ткани, ее крик, его сердце забилось чаще, как когда-то перед финишем. И только успела промелькнуть мысль о заслуженной победе, как финишная прямая вдруг снова закончилась полетом в пропасть: что-то мягко стукнуло по темени.
Снова белый потолок и привкус горечи на языке. Люди в белых халатах, струйки крови на висках, белые ленты на голове. Венок победы? Нет, бинты поражения. И постоянный, вот уже два года не отпускающий его голос, не дающий спать ночами. Может, это еще живущая в нем совесть говорит с ним? А еще стыдно смотреть в глаза матери. Она выписалась из больницы раньше срока: долечивалась дома и молчала. Лучше бы обвинила его в смертных грехах! Но она молчала. Один раз только и выплеснула с души: только после всего случившегося я поняла, что ты инвалид.
Несколько дней после этого он не покидал комнату: смотрел в потолок, иногда пил воду и молчал. Анализировал и осознавал. В ушах гремело материнское: я поняла, что ты инвалид. Ни разу за все годы его сидения в кресле ни она, ни друзья, никто из соседей не произнес этого слова. Она всем запретила? Как это похоже на нее! Он думал, что сидит в коконе своей боли и саможалости, а ведь был в пространстве ее любви. Как малыш в утробе. Зримо и незримо она его берегла. Не жалела, не отгораживала от падений и ушибов, но поддерживала: словом, делом, верой. Просто любила! Мамочка…
Пульс участился, мысли судорожно стали толкаться в висках. Сонное солнце медленно ключом отворяло дверь в новый день. Сергей крошил сигарету за сигаретой и глотал воздух. Как тогда, когда пришел в себя и увидел испуганную Катьку с синяками на руках и в разорванном платье. В ее глазах не было ненависти: только боль и разочарование. Позже мама говорила, что ему повезло: до последней ступени скотства он не дошел, но и с пьедестала Человека сошел. А Катя? Просто ушла, забыв у них свой ежедневник и извинившись за то, что огрела пьяного Серегу кубком по голове (смешно: прошлая слава ударила в голову!). Ни заявлений в милицию, ни слез, ни проклятий. В квартире даже при открытых окнах стало меньше ветра и не слышно шелеста. Тишина, пустота, штиль.
Пальцы пропитались растертым в прах табаком, а кинопленка все не кончалась. Мозг, словно режиссер, командовал: мотор! И сердце задавало ритм: жизнь проносилась по минутам. Солнце скользнуло светом по небу и вытянуло со дна души воспоминание: Катька светила ему зеркальцем! Ей хотелось, чтобы он улыбнулся, а он закрывал глаза и гнал ее: так много света ему не нужно. Сейчас, смотря на восходящее светило, он вдруг четко осознал, что Катька напоминала ему его самого: когда-то его тоже было слишком много! И если ее было много для него такого, не прежнего, то неужели Катька….любила?
Свет ударил в глаза, ветер зарылся в волосах. Все пазлы стали на места, но вид картины чуть не убил автора! От осознания дыхание перехватило. Что же он натворил? Вдох застрял комом в горле, сердце обожгло болью! Сергей судорожно пытался сдвинуть коляску: на столе в комнате стоит стакан с водой, доехать-бы… Рывок, еще рывок, поворот колеса…Темнота.
Мелкие глотки раскаленного воздуха все же помогали выжить. Даже если пожелтеет и высохнет, трава знала — она все еще будет жива. Хоть одним стебельком она  сможет додышать до первого дождя. Он прольется и напоит сполна весь ковер — от корешков до верхушек тоненьких ленточек. Они выживут, вдохнут и примут от Земли и Солнца новую жизнь. И снова будет молодо-зелено, а значит живо и красиво вокруг. Вдох, еще один… И уже за мгновение до выдоха, она ловит первые капли дождя каждым стебельком. Жива!
  Деревья, собрав последние силы, сбросив пересохшие ветви, оголенными прутьями тянулись к небу с немой молитвой о дожде. Им сложнее, чем траве: если дождь будет грозовым, то молния ударит в сухие кроны и тогда… Впрочем, они не думают о том. Замерев, боясь лишний раз шелохнуться, берегут силы и соки. И всем своим естеством вслушиваются в мир: матушка Земля даст знак, небо распахнется и польет дождь. Капля за каплей… И в унисон этим мыслям, словно приняв мольбы, окна неба распахиваются, на землю падают крупные капли дождя. Деревья кронами-ладонями ловят живительную влагу. Дождь!   
Снова сон и все тот же голос, но сейчас впервые Сергей был этому рад: даже если он умер, то теперь ему позволили узнать продолжение истории. Но главное даже не в этом: он наконец-то вспомнил, откуда знает эти строчки! Катька! Это же ее недописанный рассказ! Если только Бог (Сергей вдруг понял, что признал существование Всевышнего) позволит ему остаться в этом мире, то он обязательно все исправит! Все, что натворил за шесть лет! С чего начнет? Конечно, с того, что поблагодарит маму. Она всей своей жизнью заслужила, чтобы ее сын был человеком, сыном, мужем, отцом, любимым, а не прячущейся в коконе молью! Он обязательно встанет на ноги! Об этом столько лет говорили врачи и друзья. Он не слышал, жаль. Но теперь, если только он будет жив (Господи, все в Твоей власти!), то обязательно встанет, пусть даже его шансы мизерны.
Конечно же, он попросит прощения у Кати. Нет, он будет просить прощения у нее столько, сколько понадобится и многократно. Пока она не простит. А когда простит, Сергей обязательно расскажет ей, как здорово и важно, когда кого-то так много в твоей жизни. Много и еще больше, и всегда и во всем, и постоянно.  Это счастье, потому что если кто-то шелестит рядом, делая твой мир ярче и наполняя собой, то он несомненно тебя любит! Углубившись а размышления, Сергей вдруг почувствовал резкую боль. Последнее, что успел попросить у Бога, — дать ему еще один шанс: позволить доказать тем, кто столько много сделал для него, что он их любит!
Громкое шипение воздуха. Какой-то странный выдох, боль в солнечном сплетении. Чей-то голос сверху (нет, уже не история о выживании природы в жару!) сказал кому-то, что сердце запущено, теперь мужчина будет жить. Мягкое, солнечное, теплое, обволакивающее мамино: «Сереженька, сыночек, уже все позади. Ты только дыши» впиталось с солью ее поцелуя в его щеку. И ответное хриплое, упавшее с пересохших губ в морщинистую руку: «Прости, мамочка, я все исправлю, родная, и верну Катю…».