Местный Франкенштейн

Где то на Западной Украине. Маленькая деревушка, отрезанная разлившимися  осенью  реками от районного центра и других деревень. Электричества нет, никакая аппаратура не работает. Долгая осенняя ночь. В хате одной бойкой бабёнки собрались дивчины и парубки. Потихоньку пьют себе горилку. Девчата лузгают семечки. Все следят друг за другом. Уединиться ни-ни! Глаза зорки. Бить потом будут и сильно и неаккуртно. У всякой особы женского пола и братья и отец, да и половина деревни кумовья. Коптит керосиновая лампа.В ход идут страшные рассказы, придуманные истории, виденные кинофильмы. И вот, - рассказчик приумолк на мгновение,-началось!

Истинная правда, рассказанная осенней ночью!

Собрались как-то люди, вот как мы с вами, вечер приятно провести. Урожай собрали, делать людям честным особливо нечего, так время и проводили. А надо вам сказать, что в той деревне многие там  молодые хлопцы уже ушли на войну. К Донбассу тому клятому. Так некоторые уже   загинуть даже успели. Маты их с батьками тела так и не смогли получит. Бумагу прислали, пропали, мол, без вести.
И даже где они были, не написали. Чёрт знает что получается! На службу призвали, в АТО это самое отправили, а куда хлопцы подевались – не ведают! Хуже москалей оказались. Вон у меня прадед мой погиб, так дома похоронка лежит. Пал смертью храбрых в боях за Ленинград, и похоронен там-то, в братской могиле, как все. Усё по людски! Вовсе не  как у нас. Сколько народу ушло, а ни писем, ни якись звонков. Последний раз под тем самым  Иловайском были. А где теперь? Ну, ладно, это я тут отвлёкся! А в том селе стали замечать, что дела странные творятся. Придут утром люди в церкву, а иконы божии все в крови перепачканы, а на полу следы. Вроде как от сырой земли. Но, тоже были с кровью! А свечи горят, или от них одни огарки остались. Была там икона самая почитаемая, Всех она святых. Так сорвалась,пополам сломалась и тоже – вся в крови стала. Так на полу и лежала. А в ночи, иногда, колокол сам по себе звонит. И жалобно так. Потом вроде птица какая-то ночами летать стала. Кричит жалобно и крыльями машет. В окна клювом стучит, пустить, навроде бы, внутрь  проситься! Священника в том селе не было. Там церква была Москальская, так жители попросили его, вражину, самому убраться, подобру-поздорову. Нового, нашего, униатского, пока не было. Так титор местный, то есть староста в церкви, и службу правил. Он это дело за столько-то лет полностью превзошёл. Да видно святости ему не хватало. Потому, не всяк поп, что батька! Дальше – хуже. Пошёл мужик один в город, только до автобусной остановки и добрался. На самом шляху его стая собак поджидала. Вот стоят себе и молчат. Хоть бы одна взбрехнула. А глаза красным кровяным огнём горят. Хоть и день был, а от них ночью и сырой землёй пахло. Зубы огромные, а с клыков пена бежит! И слышит он тут голос: А куда ты, добрый человек, собрался? И никого вокруг! Мужик тот бежать хотел, да ноги как к земле приросли. И в штанах мокро! Он так и подумал, мол, кровью исхожу! Собаки ближе подошли к нему, и тишина. Как на кладбище! Там закуток был кирпичный, крыша над ним,  зупинка автобуса, да павильон полуразрушенный, в котором, при советской власти, кафешка «Ластивка» обреталася! Сейчас не работала, конечно. Туристы ранее валом к ним валили. Курортное место тут было! А кто сейчас? Вон, поляки приехали, так мы их в дрючки! Поедут теперь к нам?  Да дулю с маком! И тем полякам! Это я для склада и смеха сказал! Вот не при наших дивчатках сказано будь. Смех смехом, а лысый дидку всегда кверху мехом!Ну, и ещё кое-что! Отец говорил, раньше весело было. Народу там,  деньжищ! Немеряно! А сейчас? Ладно, дальше пойдём! Собаки совсем близко подошли, понятно, что голодные, сейчас рвать начнут. Со страху мужик как побежал, дверь в кафешку бывшую вышиб, и за собой прикрыл. Там полено якись валялось, припёр для верности. И только тут огляделся! Лучше бы и не оглядывался. За прилавком мужик стоит огромадного роста. Волосы дыбом, лицо шрамами всё посечено. Рот разорван. А одного уха вовсе нет. Ручищи две одинаковые. И слева и справа. Ног его не видать целиком, только до колена снизу. Так мяса нет. Кости вот только в берцы солдатские драные уходят! На нём куртка десантная рватая, тельник, а остальное прилавок скрывает. Похоже, что порты армейские на ремне с бляхою. С эмблемою! Трезубец Володимерский, Сокил! И весь мужик тот  как есть в земле сырой. Ещё не высохла. Кусками с него опадает! Свет через дыры в потолке и окна, тут ранее бывшие, пробивается, и всё у пришлого в голове разом помутилось. Упал он на пол дощатый, а собаки стали ему лицо лизать.Как в помещение зверюги попали,не понял болезный. Да и хорошо это! Беспамятство его от сумасшедствия освободило. Очнулся от боли. Глядь, он на прилавке лежит, весь тряпками к доскам прикрученный. А этот, со шрамами, из его мешка, с собой взятого, сала достал и нарезал, самогоночки литру, настоянную на калгане, добыл, пирует! И собак угощает. Те вовсе и не думают брезговать. На лету хватают.Даже не жуют. Очнулся? - слышит. Это ты зря.  Больно будет! Мне, видишь ли, ноги  осталось к себе пристроить. И всё будет для тебя гуд бай! А для меня о кей!
Но, ничего, потерпишь. Люди ко всему привыкают, а уж мы стобой, мертвяки, и подавно. Я вот как тогда погиб, тоже попервам дёргался. Себя осмотрел, ничего не видать. Блиндаж наш вдребезги, кто в нём был – в кашу. А осознаю, умер, нет ни рук ни ног, одна голова с туловом. Но, осознаю. Я так и обалдел. Мёртвый я, а вот, вроде как, живой! Я там в потёмках головой пошарил, у кого-то руки так все и оторвало. Прислонился плечами, оно и стянулось. Жаль только обе руки правыми оказались, да тут выбиратьне приходилось! Нос прирастил, ухо одно нашёл, тоже примастырил.Шмак у меня свой сохранился, в целости, а вот с ногами – беда! Где мои обретаются – неизвестно, а подобрал только в костяном наборе, хоть суп вари. Закрепил как есть. Подумал, позже поменяю! У меня бабка ведьма была, с Лысым дидком зналась. Так говорила, маты моя из самых тех ведьм происходила, что если с мужиком сойдутся, так пока всю его кровь не выпьют, не успокаиваются. Потому и отца у меня не было,а мать однажды изверги какие-то осиновым колом на кладбище к могиле, ею для дела нужного разрытой, пригвоздили! Собрал я себя, а души-то у меня и нету. Мёртвый ведь  был. Я тогда к тому обратился, кто всеми силами зла на земле командует. Помогло! Душа моя прилетела ко мне в облике  птицы ночной. Вселяться назад ей нельзя, так она рядом летала! И стал я думать, да решать, а чего дальше делать? В селе вашем у меня тётка старая живёт, решил было к ней, а на кладбище смотрю, её могилка свежая. Перекинулась! Подождать не могла. Я уж в церковь к вам сколько раз приходил, мессу чёрную за неё справлял, и Князя Тьмы за неё просил, как отрезало. Видно, мало грешила, дура старая! Заслуг не набрала! Я то успел в этой АТО оторваться. Наделал делов. Долго меня ватники и колорады помнить будут. Да и по правде сказать, за дело убили! Я там ихних баб трёх поймал, да... Ну, это к делу не относится.Так что мужик, отдавай ноги, и разбежались. И обе ноги оторвал. Кровь струёй брызнула, а он быстренько себе их навертел, а мужику свои костяные прихреначил! Тот очнулся, ночь уже наступила. И свет в отдалении всё ярче и ярче горит. Ноги!- заорал он и быстро посмотрел на себя. А там из порток две костяшки болтаются! Свет тем временем стал ослепительным и ярко алым. Последний рейсовый автобус переехал покарёженное ужасом тело! В это время дверь в хату, где шла вечеринка, стремительно распахнулась. Пахнуло сырой землёй, и огромная фигура в солдатском обмундировании промолвила: Ноги мои бедные! Все посбивал в ваших чёртом драных потёмках! Раздался общий крик ужаса. В окна и двери ломанулись и парубки и девчата! А старая сводня, собиравшая народ, кряхтя уползала в зев огромной русской печи, старательно закрывая лаз за собой огромной крышкой! И только через полчаса выяснилось, что вернувшийся в село с фронта односельчанин, получивший ранение и отпуск после него, прибыл в свои родные места на побывку.
И чего только в Малороссии не бывает. Вы Гоголя спросите! А уж большего знатока мест сих и не было никогда!