С утра во двор забежал лось

        С утра во двор забежал лось из Сокольников. Стройный и прекрасный, но перепуганный, отчаявшийся вернуться домой, он метался, перепрыгивал через клумбы  и уже становился опасен для в миг наполнивших двор ребят и взрослых.
        Таня видела лосей в лесу, и взрослых, и с детенышами, но тут, во дворе, он так странно смотрелся, и глаза у него были несчастные, и Таня хотела, чтобы сумасшедшее мельтешение его прекратилось. Очень быстро приехали специальные люди, усыпили его прямо на бегу и увезли обратно в лес. Страшно немного было видеть это усыпление... как будто он умер вдруг...  но Таня знала, что он жив и попадет, наконец, домой, и облегченно вздохнула, провожая взглядом неподвижную громадину…
       
        Впереди еще было целое лето, и теперь Таня, не торопясь, продумывала, какими сладостными занятиями будут наполнены оставшиеся до школы три месяца.   
        Первым делом она захотела нарисовать лося во дворе. Но от цветных карандашей остались только белый и полжелтого, альбом для рисования был исчеркан даже с обеих сторон обложки, кружочки красок представляли из себя серобуромалиновую грязь, а точилка уже давно только ломала карандаши. Таню эта ревизия ее имущества очень обрадовала: ясно было, что срочно надо идти с мамой в писчебумажный магазин. 
        Они столько всего накупили, даже нести было тяжело: коробку цветных и коробку простых, краски кружочками и в тюбиках, кисточки, ластики, коробку пластилина, в которой, кроме обычных разноцветных пластинок с вельветовым верхом, были уже слепленные маленькие зверюшки, мешок переводных картинок, новую точилку и еще одну необходимую вещь: шершавую чертежную кальку, через которую удобно перерисовывать картинки по контуру. И, кроме толстых альбомов, переплетенных ленточкой, и тонких тетрадей для рисования,  Таня обеими руками прижимала огромные ватманские листы, свернутые в трубку: ведь она собиралась рисовать огромного лося.
       
        Сначала все казалось просто. Таня быстро нарисовала в тонкой тетрадке простым карандашом лося, клумбы, детей, взрослых, спасателей, солнце, небо... Но отложив, наконец, карандаш и посмотрев на картинку глазами... ну, мамы, например, Таня увидела, что люди отличались от лося, в основном, количеством ног, рога задевали солнце, клумбы походили на мусорные свалки... Таня перевернула лист и стала рисовать на обратной стороне.
        Теперь она прежде всего сосредоточилось на главном герое, на его испуганных глазах и рогах, похожих на сказочные деревья. И глаза, в общем, ничего получились, хоть и не лосиные, с густыми кукольными ресницами; рога уж слишком были деревьями, но могучие и красивые... Ноги больше всего мешали! четыре ноги в ряд, все передние...
        Тогда Таня залезла на табуретку и достала детскую энциклопедию. И перевела картинку на кальку, а потом, сильно нажимая карандашом, оставила следы на чистом листе, обвела – и это правда уже напоминало лося. Прозрачного.
        И наступил черед непочатых цветных... дернуть за петельку, открыть... один к одному, наточенные... жалко даже начинать...
        И вот он уже коричневый, а глаза черные, а рога с примесью красного. И ноги – почти как у настоящего!
        Но на странице тонкой тетрадки не осталось места для остальных персонажей.  Тогда Таня решила поступить, как настоящие художники: сначала нарисует в тетрадке на отдельных листках маму, себя, других людей, цветы, а потом уже, натренировавшись, перенесет всех на ватманский лист – с лосем в центре – там уж наверняка все поместятся! Мама сказала, что рисунки, в таком случае, будут называться эскизы, и слово это показалось Тане еще одним замечательным и ценным приобретением, не хуже, чем коробка пластилина со зверюшками.
        Одной тетрадки не хватило. Таня хотела, если уж эскизы рисовать, то по-честному, чтоб свой отдельный листок был не только для людей, но и для неба, и для солнца, и для дома... для всего! чтоб все по-настоящему! 
       
        Первый раз Таня так долго подряд рисовала. Было уже почти три, когда она решилась, наконец, разложить ватман на полу... раскрыть коробку с красками-кружочками... ослепительно чистыми... и с красками-тюбиками – ровными и круглыми, без единой вмятины...  Ух... как на первый пушистый снег ступить...
        Теперь уж нельзя было с помощью кальки перенести: все надо было раза в два увеличить... может, даже больше. Таня начала медленно и старательно простым карандашом перерисовывать лося в середине листа. Но несмотря на то, что она в точности повторила все линии, лось получился совсем другой, он потерял свою стройность, стал каким-то неопределенным и неопрятным.
        Огромный лист ватмана ведь не выкинешь с той же легкостью, как тетрадный листок. Таня взяла новый ластик, мягкий, неопробованный; он не должен был развести грязь. Осторожно стерла. Действительно, почти не напачкала. И снова, почти не дыша, стала копировать лося из тетрадки.
        По правде, лось почти не улучшился. Таня перевернула лист лицом вниз… Но потом пришлось взять и второй, а за ним и третий...
        То ли она слишком устала к третьему листу – шел уже шестой час, то ли все же ее авторские ожидания были им в какой-то мере удовлетворены, но именно третий лист Таня признала годным для раскрашивания.
        У нее даже в глазах потемнело и голова закружилась, когда, наконец, встала с коленок, чтобы сверху взглянуть на законченную картину. 
        Таня не была уверена... но в общем, кажется, получилось красиво... 
        Правда, кое-где накрашено было слишком густо, и от этого в некоторых местах было слишком мокро... и даже немного грязно... и краски не удерживались в границах рисунка, и от этого многое теряло свою первоначальную форму...
       
        Мама сказала, что очень красиво. Таня не была уверена... И стала приставать к маме.
        Считает ли мама, что это самая  красивая  картинка из всех, что Таня нарисовала?
        Можно ли подумать, что рисовал ее взрослый человек?
        Можно ли подумать, что это картина настоящего художника?
        А можно сказать, что это самая красивая картинка на свете?
       
        Мама сначала отвечала, что да, очень, конечно, еще бы... Но потом ей надоело, да и чувства меры, честности и справедливости восстали. И она сказала, что, во-первых, Таня ей уже битый час мешает работать, во-вторых, конечно, видно, что это картинка маленькой девочки...  и даже не очень аккуратная... ну, разве только можно признать, что  она лучшая Танина картинка...
        В общем, Таня и сама так про себя думала. Она ждала много большего от своей картины... Но, вырвав у мамы, наконец, этот приговор, она просто смертельно обиделась и, еле донеся до своей комнаты, разразилась рыданиями, громкими и безутешными.
        И картина теперь была ей ненавистна, и краски, и ЭСКИЗЫ, и даже лось, и даже она сама. 
        И, ужасаясь тому, что сейчас сделает, Таня подняла с полу лист. Если б кто-то мог увидеть... Таня, пожалуй, разрешила бы помешать себе. После долгих уговоров и слез. Но мешать было некому, и, схватив лист двумя руками, она рванула. Рана прошла как раз посредине лосиного брюха. Еще не поздно было остановиться, поправить, склеить! Но вид наполовину разорванной картины, на которую столько трудов было положено, столько времени – заставил Таню взвыть с новой силой и завершить это кощунственное дело. А потом, в приступе отчаяния, она рвала несчастную картинку на четыре, на восемь, на шестнадцать частей, рыдая и понимая абсолютную непоправимость содеянного. 
        Столько времени, – повторяла Таня, – столько времени!
Еще одиннадцати не было, когда они с мамой вернулись домой, а сейчас – ше-е-есть! И это цифра просто разрывала ей сердце. Ше-е-есть, захлебываясь, вскрикивала она снова и снова. Это значит, семь часов, с утра до вечера, это значит, целый день потрачен зря, как будто его вообще не было!
Когда последняя шестнадцатая, кружась, опустилась на пол, ей и пришла в голову эта мысль, еще не оформившаяся, но таившая в себе такое огромное и пугающее открытие, что Таня постаралась удержать ее в себе и не додумывать; рыдания ее тут же смолкли.
        Но мысль, не спрашиваясь, облекалась в слова. Вот перед ней лежит разорванная на кусочки ее картина, которую она рисовала целых семь часов, весь большой день, не гуляла, не читала, не ходила к подружкам, только рисовала.      Да какая картина… нет больше картины, есть только рваная, испачканная непонятными пятнами, мятая бумага. И это значит, что если бы она вообще не рисовала  эту картину, ничего бы не изменилось! Просто совершенно все равно, была ли она, если теперь ее нет. Рисуй ее Таня не семь часов, а семь дней или даже лет – ничего бы не изменилось: если картину порвали, ее больше нет, ее как будто и не было! И даже если рисовать ее всю жизнь... Таня вспомнила поразивший ее рассказ Люськи из третьего класса - они были в Третьяковской галерее и видели картину художника Иванова "Явление Христа народу"; Люська сказала, он ее рисовал двадцать лет, то есть, можно сказать, всю жизнь. Таня тогда не поверила, что можно двадцать лет рисовать одну картину, и спросила у мамы, и мама сказала, что так и есть... Так вот, если рисовать ее всю жизнь, а потом порвать, то картины – все равно что не было! И пусть даже человек проживет сто лет и все сто лет будет рисовать картину, а потом порвет...
        Но главной была даже не эта мысль, а другая, и ее-то Таня все отодвигала и отодвигала, бесконечно твердя про себя о картинах, разорванных через час, год или столетие.               

        Она решила рассказать маме о своем открытии.
        Поймет она? испугается сразу? думала ли она вообще когда-нибудь о таком?..
        - Мама, - сказала Таня, - я порвала картину. 
        - Зачем?! - закричала мама, - ты просто истеричкой становишься! Такая была хорошая картина! Я уже папе по телефону сказала! Ты знаешь, как он расстроится?!
        Таня проглотила вернувшиеся слезы.
        - Мама, я не о картине, я о другом!
        - О чем другом?! Что слова нельзя сказать тебе поперек?!
        - Если порвать картину, важно, что она была? - проговорила Таня скороговоркой.
        - Вся твоя работа – теперь коту под хвост! - продолжала мама, не обращая внимания ни на скороговорку, ни на значительное выражение Таниного лица, - у тебя был такой чудесный характер... куда все подевалось?!
        - А если бы я ее рисовала двадцать лет... или сто, а потом порвала – важно, что она была?
        Мама вслушалась, наконец, и прекратила свою обличительную речь. И глаза ее тоже повлажнели. И с обычной своей непоследовательностью она набросилась на Таню с объятиями и утешениями, и называла ее в одной фразе и глупенькой, и умницей, и говорила, что еще как важно...
        - А почему важно, почему? - старалась Таня не дать маме уйти от сути.
        Но мама от сути сразу же ушла. Она рассказывала о бесконечных переписываниях "Войны и мира," и о сожженном втором томе "Мертвых душ", и даже почему-то об отрезанном ухе Ван Гога... но все это было совершенно не о том, и совершенно неубедительно... ничего этого Таня не знала, не читала, не видела, и ничего это ей не говорило... а главное, не давало никакого ответа на ее вопрос.

        Она снова пошла к себе и постаралась сложить картинку. Лист ведь был большой, а частей всего шестнадцать, так что довольно скоро несчастная израненная картинка стала отдаленно себя напоминать. И Таня, горестно глядя на нее с высоты своих корточек, пыталась понять, исправлено ли положение теперь. Ей казалось, что нет, но думать об это уже сил не было. Она только надеялась, что, может, папа не так расстроится, особенно если склеить. В это время как раз и раздался папин звонок, малая терция соль-ми.  Таня бросилась к двери, приговаривая торопливо и умоляюще: 
        - Мама, я сама открою...ничего не говори, я сама все расскажу...   
        И она схватила папу за руку, и притащила в комнату, и сказала, что если склеить, то все будет почти как раньше. А потом зачастила свою запутанную историю, наполовину состоящую из цифр: шесть, одиннадцать, три, семь, двадцать, сто...
        И папа сразу сел на стул, не раздеваясь. "Видишь ли"... - сказал папа.
Он говорил о том, что следующая картинка получится чуть лучше, а следующая еще лучше... об опыте человека и человечества, о прогрессе... о том, как важен и ценен каждый человек... и что человечество никуда не исчезнет... а только будет становиться лучше, умнее, сильнее...

        И Таня решила отступиться. Для нее-то было совершенно очевидно, что картинка, которую разорвали – ну, если по-настоящему, если склеить совсем нельзя – ее просто нет больше, как будто не было. Что бы там ни говорили.
И еще она с тоской думала, что ей не хочется даже смотреть на чистые альбомы, новые краски и неначатую коробку пластилина.
Только переводные картинки почему-то сохраняли еще свою притягательность. 
        Ладно, сказала она себе, прерывисто вздыхая, буду переводить завтра с утра картинки.