Книга первая - часть вторая - главы 11, 12, 13

                Глава одиннадцатая

                1

       Историк: В СССР, на оккупированных территориях, была земля, которая принадлежала воевавшим вместе с немцами румынам: оккупанты превратили её в собственное губернаторство, дали ей своё название – Транснистрия; она располагалась между двумя большими реками – Южным Бугом и Днестром, включала часть Винницкой, Одесской и Николаевской областей Украины и левобережную часть Молдавии. Под властью румын условия жизни мирных людей, особенно в «столице» Транснистрии, Одессе, были помягче: до известной степени – если сравнить с оккупацией в других частях страны, где над всем господствовали и всем распоряжались немцы. Но полномочия власти румын имели свои пределы: Транснистрию контролировали подразделения СС, чьи зверства – где бы они ни совершались – вошли в историю.               
       Одессит: Я был в оккупации. Я видел всё, о чём вы говорите!..
       Но у нас, в Одессе, во время войны, происходило и кое-что другое... Например, были спортивные игры. Футбольная команда нашего города не раз играла с командами немецкими. Вот один из таких матчей. Одесситы ведут 3 : 0. За две минуты до конца игры – пенальти в наши ворота. Разбег, удар – слабенький, но точный: мяч летит прямо в девятку... Однако наш вратарь, Анатолий Зубрицкий, в невероятном прыжке отражает этот удар! Зубрицкому аплодирует весь стадион: и наши, и румыны, и немцы (из болельщиков два немецких лётчика даже вострубили в сирены, во славу Зубрицкому!)...
       Киевлянин (в ответ одесситу): Я тоже пережил оккупацию. Ходил и я тогда на футбол... Потом у нас в стране придумали целую легенду – о «матче смерти». Мол, киевская футбольная команда заранее знала: если она выиграет у немецкой команды (за последнюю играли немецкие солдаты), её за это расстреляют. Наших футболистов, одержавших в той игре победу, – если верить легенде – расстреляли, всех до единого... На самом деле, обе команды провели между собой два матча: и в первом, и во втором – матче-реванше – победили киевляне... После этого – остальное, действительно, для многих киевских футболистов закончилось печально: большинство из них оказалось в немецком плену; одних потом немцы расстреляли, другие – выжили... Да! К сожалению, войны не заканчиваются – по футбольному велению, по болельщиков хотению!..

                2

       В красном разгаре осени – беспокоен Днепр...
       В нём мутно отражаются подложные «небесные тела», которые заслонили собой настоящие: они над Киевом кружат и вращают винтами, оглушая землю и небо; они в высоте носятся как тени, будто под чёрным флагом с черепом и костями, как никаким другим напоминающим истинное «лицо» войны!..
       И если свастика, с древности будучи у многих народов символом гармонии, Мирового Порядка [25] во Вселенной – в истинном смысле, а не извращённом нацистами! – то свастика на флаге нацистов, красном, как кровь, окрашена в цвет – чёрный, как зола, в кругу – белом, как смерть...
       Получилось наоборот – Мировой Беспорядок! Произвол – необъятный – в неисчислимых звеньях, которые германской военной машиной помечены и отштампованы на двуногих существах концлагерными порядковыми номерами...
       ...А над Днепром, от берега до берега, протянулся понтонный мост [26]. По мосту продвигалась 17-я артиллерийская дивизия прорыва. Так через реку бронированной автоколонной переправлялись солдаты, освобождавшие Киев. За рулём одной из этих машин был Изя...
                __________

       – Ну что, Юзик (так Изю солдаты звали на войне)?!.. Говорили, прорвёмся!..
 
                Глава двенадцатая

                1

       Национал-социалист (про себя): Нам, нацистам, поверив, что народы Востока – это даже не народы, а сплошь и рядом дикие племена, иные из детей, маленьких немцев, очень удивлялись, когда не увидели рогов у людей (а людей таких миллионы), насильно угнанных в Германию из Советского Союза. Ведь не наша ли пропаганда вещала немцам – и бедным и зажиточным, – что Советский Союз – это тоже дремучий Восток? Ах, легче лёгкого возвыситься до небес над рогатым чёртом... Но... что за чёрт! Кто это решил самой Германии наставить рога?!!.. 
                __________

       Освобождённый Киев лежал в руинах...
       Иные районы Киева, его улицы, жилые кварталы хоть и зияли ранами – уцелели. Может, где-то, под завалами, ещё теплилась жизнь... Но Крещатик – весь был превращён в развалины: заминирован и взорван Красной Армией, ещё два года назад, при её отступлении из Киева. Тогда она немцам едва ли здесь оставила, чем поживиться: почти всё взлетело на воздух... Теперь же... а что теперь?!.. Где они, театры и кинотеатры старого Крещатика? Куда канули его гостиницы, магазины, его выставочные и торговые павильоны?.. Полвека назад все они выстроились, как праздник, один к другому, новизной модерна, лицом главной улицы города. На ней Российская империя запустила свой самый первый трамвай; его рельсы по тогдашним булыжным мостовым протянулись от Крещатика до старинных улиц Подола... Теперь от прежнего Крещатика осталось только имя.
       А в иных местах города многополярность, несхожесть древнего и более позднего зодчества, архитектурная декоративность украшений Серебряного Века, железобетонная монументальность, – всё это, каждое по очереди или вместе, войной убивалось в одночасье. Оно в братской могиле культур нашло вечный покой, похоронив под собой и киевлян...
       Не было в Киеве моста через Днепр, который не разрушили бы бомбы или артиллерийские снаряды и от которого тоже не остались одни сгоревшие обломки. Многое ещё не остыло от огненных взрывных волн – они здесь, подобно смерчам, прокатились... Разбомбленное где-то чернело искорёженной грудой металла, где-то разлетелось в щепки; что-то – деревянное, спалённое – плавало на поверхности реки...
       ...Как много было киевлян, которые видели парад марширующих немецких солдат среди руин захваченного ими города!.. Как мало их осталось, чтобы в своей погорельщине дождаться освобождения от германского ига...   
       Останки жизней, погребённых под останками городских улиц, безрукие и безногие инвалиды да старость в три горба – с ними сам Киев-калека постарел, казалось, навсегда!..

       Голос Свидетеля Века (безжизненный, как ядерная зима): И вот, теперь, солдаты, освободившие столицу Украины, глядели – и глазам своим не верили:
       Где твои, Киев, пылкие юношеские сердца?!..
       Где твои, Киев, искрящиеся девичьи глаза?!..
       Куда исчезли, Киев, твои шумные мальчишки, девчонки?!..
.                .                .                .                .                .                .                .
       ...Голос с того света: В Бабьем Яру – на окраине Киева – мы, пленные солдаты Красной Армии, обречённо проклинали и своё унижение, и свою беспомощность, а также тех, кому мы больше не могли дать бой...
       ...Голос с того света: В Бабьем Яру мы, священники, возносили к Богу свои последние молитвы...
       ...Голос с того света: В Бабьем Яру нам, евреям, не на кого было уповать...
       
                2

       Уж ночь наступила; прочь унеслись самолёты, смолкли моторы, и пушки молчат.
       Кто-то из советских солдат, желая отдохнуть от всех опасностей и тревог, оставив их на день грядущий, отходит ко сну, кто-то уж знай спит себе сладко и видит во сне то, чего ещё долго не увидит наяву, а кого-то – уж не добудишься вовеки...   
       Только ветер, как призрак среди призраков, ходит-бродит по мятежной планете...               
       ...Ещё вечером, смертельно уставшему Изе, который только что перевёл дух и тоже собирался спать, почудилось... что-то шуршит в левом кармане... Рядом был его фронтовой друг, крепыш-сибиряк, Миша Нелюбин. Узнав от Изи, отчего тот вдруг насторожился, Миша взял небольшой фонарик и, им посветив, заглянул к Изе в этот карман.
       – Тебе повезло! – сказал Миша Изе.
       Маленький осколочек пули, едва не продырявив насквозь Изины водительские права, в них застрял – не прошёл в сердце...

                Глава тринадцатая
       
       – Однажды, – рассказывал мне Изя, когда я к нему заходил побеседовать, – во время военных учений, офицер (Изя был сержант) приказал солдатам ползти по-пластунски. А у меня шрам от аппендицита – я ползти отказался. За невыполнение приказа офицер хотел меня расстрелять – но, как видишь, не расстрелял... 
       До войны Изя не служил в армии, как другие призывники, солдатом-срочником, – он был признан медкомиссией военкомата непригодным к военной службе. Но, после того как он увёз родных и близких из Одессы в Саратов – подальше от фронта, – Изя сам, добровольно, явился в военкомат и попросился на фронт, полагая, что может на войне служить шофёром. В мирной жизни ему ничто не мешало водить свой рабочий грузовик. Даже здесь, в Саратове, эта машина при нём – стоит сейчас за углом, ждёт его неподалёку от военкомата. Шофёры нужны везде. Тем более на войне... Вместо Изиного грузовика ему дадут другой, армейский? Может, даже американский, не наш? Ничего, Изя освоится и с ним. Изя дело своё шофёрское знает.
       Как мы уже поняли, Изе в военкомате не откажут в его желании защищать свою страну.
       О войне он мне рассказывал долго и много.
       – Однажды, когда я ехал выполнять порученное мне задание, – на мосту другая машина выехала мне навстречу. В ней водитель-красноармеец вёз советского генерала. Эта машина мою (а я в ней тоже был не один) с моста в реку столкнула!..
       К счастью для Изи и Лёли – ехавшей с ним молодой солдатки – мост оказался слишком низкий, мелководная речушка покрыта толстым льдом. Падая с моста, Изин грузовик проломил лёд, но не перевернулся, и ни Изя, ни ехавшая с ним женщина серьёзно не пострадали – отделались ушибами да синяками.
       – Лёля, – продолжал Изя, – отправилась пешком за подмогой – меня выручать. Но пока с Лёлей подоспела помощь, – я сумел выехать из реки сам... Когда я приехал в свою часть, там буквально накинулись на меня: у них побывал тот генерал, и всё шумел, что я проехать ему не давал! Потом, когда разобрались, кто был прав, а кто виноват, – ко мне претензий больше не было.
       Изя ещё рассказывал:
       – Однажды солдат, наш товарищ, показал другим солдатам коробочку с немецким порошком, которым он чистил зубы. А когда кто-то из них перевёл с немецкого на русский, что на той коробочке писалось, – такой хохот поднялся! Это был порошок ДЛЯ НОГ (от потливости)! 
       Да, тогдашний маленький трофейчик для Изи и его сослуживцев оказался сродни диву заморскому, хоть и с вражьей стороны.
       – За всю войну я только один-единственный раз получил «наряд вне очереди». Что это такое? Это – в армии наказание за не очень тяжёлую провинность: тебе приказывают вне очереди сделать то, что обычно солдаты должны делать по очереди. В чём я провинился? Вечером, в казарме, я, смертельно усталый – в шинели – не сняв даже обуви, завалился спать... За это: на следующий день мне приказали вымыть в казарме полы. Оставшись один, я взялся за дело. Набрал ведро воды. Несколько раз из ведра разливал воду по полу, чтобы затем раз за разом аккуратно по нему, мокрому, пройтись шваброй... Все солдаты потом удивлялись: никто не мог понять, как у меня так быстро и так хорошо вышло!
       А ещё Изя говорил:
       – Русская зима нам для войны оказалась как нельзя кстати. Она нам также помогла победить. Морозы были трескучие! Немцы к таким не привыкли!.. 
       Возможно, вслед за Изей кто-то из читателей подумает: «Ой, мороз-мороз – как поду-у-л!.. – и Наполеон разбит в пух и прах, и у Гитлера «не получилось»...» Да, Германия не совсем была готова к русским морозам при битве за Москву – не всех своих солдат одела и обула потеплее: рассчитывала на лёгкую победу – захвату страны ещё до зимушки-зимы... Но, при Сталинградской битве, переломной во всей войне, – Германия к зиме успела подготовиться: уже не так от холода дрожали. Только и это Гитлеру не помогло.
       Изя, верно, только во время войны познакомился по-настоящему с неукротимым постоянством суровых морозов. В Одессе крайне редко за окнами красные столбики термометров от изумления и страха сами себе не верили: чьё ледяное дыхание, какая вьюга-метелица их заставляли по Цельсию опускаться так низко? Город, улица, квартира в четырёхэтажном доме – этот адрес для Изи век бы не менялся, если бы на долю столетия, в котором он жил, не выпали смертоубийственно жаркие годы...
       – Я только раз в жизни, – рассказывал Изя, – был в Москве. Во время войны. В Москве мне и другим фронтовикам – шофёрам – нужно было поменять американские грузовики «студебекеры» на американские же – «форды». – Изя имел в виду легковой армейский «Форд-джип». – Машина говно! В отличие от «студебекера», у которого все четыре колеса ведущие, у «форда» ими оказались только два задних.
       На крутых дорогах второй мировой – в метель и в гололёд, в дождь и в град – для водителей это, конечно, было не ахти...
       – Для победы в войне, – говорил Изя, – Америка давала нам автомобили, оружие – много чего. Хороший у неё тогда был президент, Франклин Рузвельт... Правда, против Германии – нам в помощь – второй фронт долго не открывала. Сделала это, только когда уже стало понятно: бОльшая часть войны позади – и, рано или поздно, мы победим...

       Первый историк (из двадцатого века): Могла ли Америка в помощь Советскому Союзу и европейским странам, воевавшим с Германией и её союзниками, открыть Западный фронт на несколько лет раньше, чем это случилось? Ещё до того, как на неё – на Пёрл-Харбор – напала Япония? Могла!.. Но если бы Япония её не втянула во Вторую мировую войну, неизвестно, вообще можно было бы от Америки ждать открытия «второго фронта»... Однако – случилось то, что случилось! После чего Америке, уже и воюющей, ещё долго было не в силах оказать боевую поддержку Советскому Союзу и захваченной нацистами Европе...
       Второй историк (из того же века): О запоздалости американского «второго фронта» продолжат вспоминать в Советском Союзе и после войны, когда СССР и США, не имея общего врага, снова станут идеологически враждовать. – Догонять и перегонять друг друга по части умопомрачительных рекордов на полигонах ядерных испытаний... а не только достижениями в спортивных состязаниях, космических полётах!..
       Житель России двадцать первого века (родившийся в веке двадцатом): Это – пока обречённая на развал страна не расточит вконец свой ядрёный запал, не взмолится: «Всё! Воинственный деревянный рубль ихних зелёных не переплюнет! Как мы, пролетарии, не победили бы Гитлера без милитаристской сбруи капитализма, так теперь – неравнодушные простые люди с процветающего Запада нам, живущим впроголодь, безвозмездно посылают продукты питания, чтобы хоть чем-то заполнить пустые полки наших магазинов; в том числе – магазинов для ветеранов войны, чтобы и они не опустели, и чтобы ветераны, называя такие магазины «спасибо Гитлеру», знали – не «Гитлером» единым обеспечена их старость...» О позднем открытии Америкой «второго фронта» будут вспоминать и в годы содвинувшей зады житейской развальщины, выдаваемой за цитадель российской духовности: когда императивность рядов пресмыкающихся из двадцатого века переползёт и в век двадцать первый, – а чья-то всеми брошенная старость найдёт предсмертное ублажение на последних показательных выступлениях ряженого миролюбия-дружелюбия...

       – Однажды, – продолжал Изя рассказывать о войне, – наша дивизия попала в окружение [27]... Но мы и тогда продолжали отбиваться. Покуда к нам не пришла на выручку целая армия... Пока мы, наконец, не прорвались – не вырвались из окружения!..
       За этот подвиг многих солдат, Изиных сослуживцев, а также тех военных, которые пришли им на помощь, наградили орденами и медалями. Перед шофёрами дивизии, вывезших её из окружения, также в долгу не остались: сначала каждому из них было решили дать по медали «За Отвагу»; но в итоге они получили – не медали, а ордена. Так у Изи, как и у других шофёров, на груди появилась боевая награда – орден Красной Звезды.

       С войны Изя прислал Юле свою фотографию фронтовую. На обратной её стороне он написал: «На память дорогой Юленьке, из Чехословакии». На этой чёрно-белой фотографии, которую Юля хранила в старом альбоме с другими, дорогими как память, в тридцатишестилетнем Изе, стройном и подтянутом, в военной форме, едва ли можно было узнать невероятно располневшего потом Изю-грузчика, наконец, Изю-пенсионера, чьё лицо, с тщательно обстриженными седыми волосами, всё же не было слишком морщинистым и в чертах которого ещё угадывался Изя – тех, военных лет...


25 До того как нацисты в Германии пришли к власти, иные из них побывали на Востоке, где хотели от буддийских лам получить символ «мирового порядка» в качестве эмблемы своей партии, и получили свастику; но для тех, которые её показали нацистам, свастика кроме «мирового порядка» означала ещё и «мировой беспорядок», в зависимости от того, в какую сторону загнуть её концы: символ последнего буддисты нацистам и продемонстрировали (о чём нацисты, верно, и не подозревали). (Впрочем, у разных народов значение таких противоположных свастик трактуется по-разному.)
26 Понтонный мост – это мост раскладной металлический, использующийся на войне войсками в качестве переправы.
27 Вероятно, речь идёт о Киевской оборонительной операции 1943-го (когда уже освобождённый советскими войсками Киев снова пришлось оборонять): она продолжалась с 13-го ноября по 22-е декабря 1943-го, и завершилась победой Красной Армии. При проведении операции была опасность окружения немалой части войск Красной Армии немецкими войсками; тогда, случалось, советские солдаты попадали в окружение; из него многим солдатам посчастливилось вырваться... Однако речь не идёт о таком масштабном «котле», который был бы похож на окружение немцами Киева во время первой Киевской оборонительной операции, в 1941-м.